Всё изменится в один день

Шота Айзава ненавидел больницы. Эта ненависть не была основана на каком-то травматическом опыте или детском страхе перед уколами. Нет, она была более глубинной, более утилитарной. Больницы означали слабость. Больницы означали простой. Больницы отнимали драгоценное время, которое он мог бы потратить на подготовку очередного урока, на анализ боевых действий своих подопечных или просто на сон, которого ему всегда катастрофически не хватало. Этот стерильный запах, смесь хлорки, лекарств и чего-то неуловимо больничного, раздражал его обоняние. Бесконечные коридоры, выкрашенные в унылые пастельные тона, казались лабиринтом, из которого хотелось выбраться как можно скорее. Белые халаты сновали туда-сюда, напоминая ему о собственной уязвимости — о том, что даже самый сильный герой может однажды оказаться на больничной койке. Но Хизаши Ямада, его друг и бывший одноклассник, был неумолим. «Ты не спал нормально уже месяц, таскаешь этих своих проблемных детей, как наседка, и выглядишь хуже, чем обычно, — заявил он своим пронзительным голосом, который даже в спокойной беседе звучал так, будто он вещает на стадион. Он бесцеремонно впихнул в руку Айзавы направление на плановое обследование. — Сходи, Шота. Иначе я лично приволоку тебя туда, и поверь, моя причуда сделает этот визит незабываемым для всей больницы». Айзава представил себе этот кошмар: Ямада, орущий на всю клинику, перепуганные медсестры, выбегающие из кабинетов, и он сам, стоящий посреди этого хаоса с физической болью в ушах и моральной — в душе. Перспектива была настолько отвратительной, что он сдался без боя. И вот теперь он стоял посреди больничного коридора в Муссутафу. На нем был его неизменный черный свитер с высоким горлом, который он носил уже, кажется, сотню лет, потертые джинсы и стоптанные ботинки. Вечная усталость, казалось, въелась в его бледную кожу, застыв на лице маской безразличия. Темные круги под глазами в это утро были особенно глубокими — прошлой ночью он проверял отчеты по практике студентов и уснул за столом только в четыре утра. Черные растрепанные волосы, доходящие до плеч, падали на лицо неровными прядями, а легкая небритая щетина придавала ему вид человека, который только что выбрался из спального мешка после недельной вылазки в лес, а не преподавателя престижной Академии Героев. Он равнодушно скользнул взглядом по табличке на двери нужного кабинета, даже не вчитавшись в имя врача. Какая разница, кто там будет? Очередной уставший доктор, который продиктует ему стандартные указания: меньше кофе, больше сна. Айзава толкнул дверь и вошел внутрь, уже морально готовясь к получасу скуки. В кабинете было светло и удивительно уютно для больничного помещения. На подоконнике стояли живые цветы в горшках, а на стене висела репродукция с изображением горного пейзажа. За столом, спиной к двери, стояла высокая женщина в белоснежном халате. Она поправляла пробирки на стеллаже, и даже со спины было видно, как грациозны ее движения. Длинные платиновые волосы светлым водопадом ниспадали почти до талии, переливаясь в свете ламп дневного света. Услышав звук открывающейся двери, женщина обернулась. И мир для Айзавы на секунду замер, выпав из привычной колеи. Он увидел не просто врача. Он увидел карие глаза, которые когда-то, много лет назад, смотрели на него с такой надеждой и робким обожанием, что это отпечаталось где-то в глубине его памяти, покрытой пылью лет. Это была Юкио Мико. Она тоже замерла, узнав его мгновенно. Пробирка в ее руке дрогнула, и она поставила ее на место, чтобы не уронить. Время словно сделало петлю, отмотав назад двенадцать лет. Из строгого врача в белом халате она на миг превратилась в ту самую девушку с прямой челкой и аккуратным каре, с которой он когда-то сидел за одной партой, которую провожал до станции после вечерних тренировок и чей робкий поцелуй в щеку в темной кладовке до сих пор иногда всплывал в его памяти в те редкие моменты, когда он позволял себе задуматься о прошлом. «Айзава-кун?» — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать, прежде чем врачебная этика успела взять верх. Ее голос, мягкий и мелодичный, дрогнул, выдав удивление, смешанное с чем-то более глубоким, что она пыталась похоронить в себе долгие годы. Он лишь слегка склонил голову, подтверждая догадку. Его темные глаза, обычно полуприкрытые от усталости, сейчас смотрели на нее с нечитаемым выражением. «Мико». Ее имя прозвучало из его уст так, как не звучало никогда раньше — с ноткой удивления, но без привычной отстраненности. Врачебный этикет все же взял верх над личными эмоциями, и Юкио, глубоко вздохнув, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, жестом пригласила его сесть. «Присаживайтесь, Айзава-сан. Рассказывайте, что вас беспокоит», — произнесла она ровным профессиональным тоном, но ее пальцы, когда она открывала его медицинскую карту, слегка подрагивали. Он послушно сел на край кушетки, позволяя ей измерять давление, слушать пульс, заглядывать в глаза с помощью маленького фонарика. Все это время она старалась действовать максимально профессионально, но ее взгляд то и дело цеплялся за знакомые черты: вечно нахмуренные брови, которые, казалось, расслаблялись только во сне, резкие линии скул, ставшие еще более выраженными с возрастом, новые шрамы — один на скуле, другой, едва заметный, рассекал бровь, — и тот самый тяжелый, полуприкрытый взгляд, который она помнила еще со школьных времен. Когда она прикладывала стетоскоп к его груди, чтобы послушать дыхание, ей пришлось наклониться совсем близко, и она уловила едва заметный запах кофе и чего-то древесного, что, видимо, было его гелем для душа или просто естественным запахом его кожи. От этого у нее перехватило дыхание, и она на секунду замерла, прежде чем взять себя в руки. Осмотр подошел к концу. «В целом, все в пределах нормы для человека вашей профессии, — подвела итог Мико, усаживаясь за стол и делая пометки в карте. Она старалась, чтобы ее голос звучал ровно и уверенно, но щеки все еще горели румянцем. — Но хроническое переутомление налицо. Ваш пульс в состоянии покоя выше нормы, давление скачет. Рекомендую спать больше восьми часов и хотя бы на время отказаться от кофеина. И никаких ночных дежурств, если вы все еще работаете в поле». Айзава, который за последние сутки выпил уже три литра кофе и планировал вечером выезд с классом на симуляцию городских беспорядков, скептически хмыкнул, но кивнул в знак согласия, чтобы не спорить. Он уже взялся за ручку двери, собираясь уйти и оставить эту случайную встречу в прошлом, раствориться в привычной рутине, как вдруг что-то его остановило. Возможно, это был свет ее волос, падающих на плечи, или то, как она украдкой смотрела на него, когда думала, что он не видит, или просто внутренний голос, который редко его подводил, но говорил ему сейчас: не уходи. Он обернулся. «Мико». Она подняла на него глаза, в которых все еще плескалось волнение. «Ты заканчиваешь смену?» — спросил он, и его голос прозвучал мягче, чем он сам ожидал. Этот вопрос прозвучал для нее как гром среди ясного неба. «Через час», — ответила она, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее, отбивая чечетку где-то в горле. «Я подожду. Поужинаем вместе», — сказал он тоном, не терпящим возражений, хотя это было скорее утверждение, чем вопрос. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив Юкио в полнейшем смятении, стоящую посреди кабинета с ручкой в одной руке и незаполненной картой в другой. Она смотрела на закрытую дверь и не могла поверить в то, что только что произошло. Айзава, тот самый Айзава, который в школе ни разу никого никуда не приглашал, который всегда держался особняком, только что пригласил ее на ужин. Или она ослышалась? Может, ей показалось? Но нет, она точно слышала эти слова. Следующий час пролетел для нее как в тумане. Она принимала пациентов, выписывала рецепты, отвечала на вопросы медсестер, но мысли ее были далеко. Она несколько раз ловила себя на том, что смотрит в одну точку и улыбается каким-то своим воспоминаниям. Перед тем как выйти, она забежала в туалетную комнату и долго рассматривала себя в зеркале. Тридцать лет. Морщинки вокруг глаз стали чуть заметнее, но в остальном она выглядела хорошо, даже очень. Длинные платиновые волосы, которые она обычно собирала в строгий пучок на работе, сейчас рассыпались по плечам. Карие глаза блестели. Она достала из сумки легкий блеск для губ, слегка подкрасила ресницы и расстегнула верхнюю пуговицу блузки, чтобы образ был не таким строгим. Глупо, конечно, для простого ужина со старым знакомым, но внутри нее теплилась надежда, что это не просто ужин. Айзава ждал ее в холле, сидя в кресле для посетителей и безуспешно пытаясь читать какую-то медицинскую брошюру. При ее появлении он поднялся, и она заметила, что он тоже слегка привел себя в порядок — пригладил волосы рукой и, кажется, даже попытался стряхнуть пыль со свитера. «Ты готова?» — спросил он. Она кивнула, и они вышли на улицу. Ресторан, куда Айзава привел Мико, оказался дорогим и тихим заведением в центре Муссутафа, о существовании которого она даже не подозревала. Это был небольшой ресторан французской кухни с приглушенным светом, белыми скатертями, хрустальными бокалами и огромными окнами, из которых открывался захватывающий вид на ночной город с его миллионами огней. Тихая классическая музыка играла где-то на заднем плане, создавая атмосферу интимности и уюта. Это было так непохоже на те забегаловки с раменом и маленькие кафешки, куда они ходили студентами, что Мико на мгновение растерялась и даже остановилась на пороге. Сам Айзава чувствовал себя здесь неловко в своем простом свитере, потертых джинсах и стоптанных ботинках. Он явно выделялся на фоне остальных посетителей в дорогих костюмах и вечерних платьях. Но он хотел, чтобы этот вечер был особенным. Сам не зная почему, он позвонил своему знакомому, который работал в этом ресторане шеф-поваром, и попросил забронировать столик с лучшим видом. Ему было все равно на дресс-код. Официант проводил их к столику у окна, и Мико ахнула от открывшейся панорамы. Огни ночного города простирались до самого горизонта, мерцая и переливаясь в темноте. «Это невероятно», — прошептала она, глядя в окно. Айзава, который сидел напротив, смотрел не на город, а на нее. На то, как огни отражаются в ее карих глазах, делая их похожими на драгоценные камни. Он поймал себя на этой мысли и тут же отвел взгляд, уставившись в меню, которое принес официант. За бутылкой выдержанного красного вина, которое порекомендовал сомелье, разговор полился легко и непринужденно, как будто и не было этих двенадцати лет разлуки, как будто они просто встретились после коротких каникул. Сначала говорили о школе, вспоминали общих знакомых, учителей, забавные случаи на тренировках. Потом разговор плавно перетек в настоящее. Мико с воодушевлением, но без лишней пафосности, рассказывала о своей работе. О сложных случаях, когда ей удавалось поставить диагноз там, где другие разводили руками, о благодарных пациентах, которые приносят цветы и конфеты, о маленькой девочке с редкой причудой, которой она помогла справиться с побочными эффектами. Она рассказывала и о трудностях — о ночных сменах, о бюрократии, которая выматывает сильнее любых пациентов, о моментах, когда она теряла больных и потом неделями не могла прийти в себя. Говоря об этом, она не жаловалась, а просто делилась своей жизнью, своей болью и своей радостью. Айзава, в свою очередь, слушал ее с непривычным для себя вниманием. А потом, скупясь на детали, но с неподдельной гордостью в голосе, начал рассказывать о своих учениках. О Мидории, этом упрямом мальчишке с разбитыми костяшками, который готов разбить себя в кровь ради спасения других, и которому постоянно приходится напоминать, что герой должен оставаться в живых, чтобы защищать. О Бакуго с его вечным взрывным характером и невероятной волей к победе. О Тодороки, который постепенно выходит из тени отца и учится использовать огонь не как оружие ненависти, а как силу для защиты. Он жаловался на то, что они не слушаются, не высыпаются, лезут в самые опасные передряги, игнорируют инструкции и вечно попадают в истории, от которых у него седеют волосы. Но в его голосе, в его усталых глазах, когда он говорил о них, звучала такая глубокая отеческая привязанность, такая гордость и такая тревога, что Мико невольно улыбалась. Она видела, как этот вечно апатичный, сдержанный человек оживает, когда речь заходит о его детях, пусть и не по крови. Под влиянием вина и уютной атмосферы разговор стал более личным, более откровенным. Айзава, допив очередной бокал, посмотрел на нее с легким прищуром. «Так ты так и не вышла замуж?» — спросил он прямо, без обиняков. Мико на мгновение смутилась, но потом взяла себя в руки. «Нет, — ответила она, отводя взгляд к окну. — Работа, знаешь ли. График сумасшедший. Не каждый мужчина выдержит, когда его жена приходит домой в два часа ночи и падает без сил, или когда ее вызывают посреди романтического ужина. Да и... не встретила того, с кем захотелось бы разделить этот хаос. А ты?» Айзава покачал головой. «Я свободный мужчина, — сказал он с легкой усмешкой, которая редко появлялась на его лице. — Холостой. Никогда не был женат. И, честно говоря, никогда особо не стремился. Моя жизнь — это школа и геройство. Не каждую женщину устроит роль второго плана в этой пьесе». Мико согласно кивнула. Она понимала это лучше, чем кто-либо. «Был один роман, — решилась она рассказать, чувствуя, что алкоголь развязывает язык, но в данном случае это даже хорошо. — Года через три после выпуска. Длился недолго, около полугода. Он был... обычным. Не героем. Работал в офисе, носил костюмы, мечтал о домике за городом и двух детях. И ему было очень сложно принять, что я могу задержаться на работе в любой момент, или что меня могут вызвать посреди ночи. Он ревновал меня к больнице, представляешь? — она усмехнулась. — Мы разошлись мирно, без скандалов. Просто поняли, что у нас слишком разные представления о будущем». Она подняла глаза и встретилась с его внимательным взглядом. В этот момент между ними повисла особая тишина, наполненная пониманием. В тот момент, когда Айзава подливал ей вина, а она смотрела на его руки — сильные, с длинными пальцами, покрытые мелкими шрамами, — ее накрыло волной воспоминаний. Это было так ярко, так осязаемо, что на мгновение она перестала слышать музыку и видеть огни за окном. Она снова была шестнадцатилетней девчонкой. Это был последний год обучения в Юэй. Осень. Они дежурили вместе по школе и зачем-то полезли в старую кладовку в конце коридора третьего этажа — искать инвентарь для уборки листвы на пришкольной территории. Кто-то из учителей сказал, что там должны быть старые грабли и метлы. Дверь за ними захлопнулась от сквозняка. В кладовке было темно, хоть глаз выколи, тесно и пахло пылью, старыми картонными коробками и чем-то химическим, наверное, старыми удобрениями. Мико запаниковала мгновенно. Ее сердце заколотилось где-то в горле, дыхание перехватило, ладони вспотели. Она боялась темноты с детства, с тех пор как старший брат запер ее в чулане на весь день в наказание за разбитую вазу. И вдруг в этой душной, давящей темноте она почувствовала его присутствие совсем рядом. Его рука легла ей на плечо, твердая и спокойная. «Тише, — раздался его спокойный, чуть хрипловатый голос у самого уха. От его дыхания у нее побежали мурашки по шее. — Я здесь. Сейчас позову кого-нибудь. Не бойся». Но звать никого не пришлось. Он просто стоял рядом, излучая такое спокойствие и уверенность, что ее страх начал отступать. Его рука все еще лежала на ее плече, согревая даже через ткань школьной формы. Его дыхание касалось ее щеки. И Мико, движимая каким-то безрассудным, отчаянным порывом, благодарностью за его спокойствие и тем чувством, которое она так долго прятала глубоко внутри, подавив остатки страха, привстала на цыпочки и быстро, едва касаясь, поцеловала его в щеку. Его кожа была чуть колючей от пробивающейся щетины и теплой. А потом, испугавшись собственной смелости, она резко отпрянула назад, врезавшись спиной в какую-то швабру, которая с грохотом упала на пол, увлекая за собой ведро и еще какой-то металлический инвентарь. Айзава тогда не сказал ни слова. Он просто замер на мгновение, и в темноте она не могла видеть его лица. А потом, когда прибежал учитель, привлеченный шумом, и открыл дверь, он вышел первым, даже не взглянув на нее. Свет из коридора ослепил ее, а он уже уходил по коридору, не оборачиваясь. Мико тогда чуть не сгорела со стыда. Всю следующую неделю она избегала его, краснела при каждой случайной встрече и была готова провалиться сквозь землю. А потом был День Святого Валентина. Февраль. Все девчонки в классе суетились, пекли печенье, покупали дорогой шоколад, делали красивые коробочки с конфетами для мальчиков, которые им нравились. Мико, набравшись смелости после месяцев переживаний, решилась на отчаянный шаг. Она купила красивую открытку ручной работы в магазине канцтоваров, разрисовала ее красными сердечками, наклеила блестки и долго, мучительно долго выводила неуклюжее признание в стихах. Стихи были ужасными, она и сама это понимала, но в них была душа. Она писала о том, что он для нее — скала, опора, что его спокойствие дает ей силы, что она хочет быть рядом. Утром четырнадцатого февраля она, трясущимися руками, положила открытку в его шкафчик, надеясь, что никто не заметит. Она не ждала ответа. Совсем. Для нее уже было счастьем просто признаться. Но на следующий день, пятнадцатого марта, в так называемый «Белый день», когда в Японии принято дарить ответные подарки тем, кто одарил тебя на Валентина, он молча подошел к ее парте на перемене и положил перед ней маленькую шоколадку. Самую обычную, в простой коричневой обертке, без бантиков и сердечек, какую продают в любом автомате. Он не сказал ни слова, просто положил и ушел. Но для Мико это было самым большим счастьем в ее жизни. Это значило, что он не забыл. Это значило, что он принял ее подарок. Это значило, что он подумал о ней. Она была готова прыгать до потолка от радости. Она носила эту шоколадку в кармане школьной формы целый день, то и дело трогая ее пальцами, боясь потерять. К вечеру шоколадка растаяла от тепла ее тела, но она все равно съела ее, чувствуя невероятную, ни с чем не сравнимую сладость, смешанную со счастьем. Очнулась Мико от своих грез, только когда официант убирал пустые тарелки из-под десерта — они заказали шоколадный фондан с мороженым, и она съела его, даже не заметив вкуса. Айзава смотрел на нее, слегка приподняв одну бровь, в его глазах читалось легкое любопытство. «Ты далеко улетела», — заметил он, делая глоток вина. «Да, — призналась она, чувствуя, как краска заливает щеки. — Вспомнила кое-что из школьных времен. Кое-что очень важное для меня». Он не стал спрашивать, что именно, но в его взгляде мелькнуло что-то теплое, почти нежное. Бутылка вина опустела незаметно. Они оба были изрядно пьяны, но это было приятное, расслабляющее опьянение, которое снимало все барьеры, все многолетние маски и защиты, позволяя быть просто собой. Когда они вышли на прохладный ночной воздух, Айзава, чуть покачиваясь, поймал такси и, открыв дверь, вопросительно посмотрел на Мико. «Поехали вместе. Провожу тебя», — предложил он, и в его голосе не было вопроса, была уверенность. Мико кивнула и скользнула на заднее сиденье следом за ним. Такси тронулось, и тишину салона нарушал только негромкий плеер радио, играющий какую-то старую джазовую мелодию. Мико смотрела на проплывающие мимо огни ночного города, на отражение Айзавы в темном стекле, на его профиль, освещаемый фонарями, и чувствовала, что если она сейчас не сделает шаг, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Алкоголь придал ей той смелости, которой так не хватало в шестнадцать лет в темной кладовке. Когда такси остановилось у ее дома, она повернулась к нему и, глядя прямо в его темные глаза, которые сейчас казались бездонными, спросила: «Поднимешься?» Айзава, помедлив ровно секунду, кивнул и расплатился с водителем. В ее квартире было уютно и тихо. Горел только торшер в гостиной, создавая мягкий, интимный полумрак, отбрасывающий длинные тени на стены. Мико скинула туфли и прошла в комнату, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Айзава стоял в прихожей, все еще в своем темном свитере, глядя на нее. Его лицо было в тени, и она не могла прочитать его выражение. Между ними повисло напряжение, густое, тяжелое и осязаемое, как летний воздух перед грозой. Мико сделала шаг к нему, потом еще один. Она подошла вплотную, задрала голову, чтобы видеть его лицо. Его темные, усталые глаза смотрели на нее с каким-то новым, незнакомым выражением, в котором смешались желание, нежность и легкое удивление. Она привстала на цыпочки, обхватила ладонями его лицо, чувствуя под пальцами колючую щетину на щеках и теплую кожу, и прошептала, глядя в его глаза: «Завтра мы этого не вспомним». И поцеловала его. Это был не робкий школьный поцелуй в щеку, от которого она тогда сбежала. Это был поцелуй взрослой женщины, полный желания, нежности и всей той тоски, что копилась в ней долгие двенадцать лет. Ее губы мягко, но настойчиво прижались к его губам. На секунду Айзава замер, словно давая ей шанс отступить, словно проверяя, действительно ли она этого хочет. Но вместо того чтобы отстраниться, его руки собственнически обхватили ее талию, прижимая к себе так крепко, что она почувствовала жар его тела даже сквозь одежду, и он ответил на поцелуй с той же глубиной и страстью, от которых у Мико перехватило дыхание и подкосились колени. Его губы были требовательными и в то же время невероятно нежными, он целовал ее так, будто тоже ждал этого момента целую вечность, сам того не осознавая, будто все эти годы подсознательно искал ее среди тысяч других лиц. Его руки скользнули под ее блузку, по прохладной коже спины, вызывая дрожь и мурашки. Она выдохнула ему в губы, прижимаясь еще теснее. Он, не отрываясь от ее губ, повел ее в спальню, путаясь ногами в сброшенной на пол в прихожей обуви и одежде, которую они начали терять по пути. В спальне горел лишь тусклый свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы и рисующий на стенах причудливые узоры. Айзава опустил Мико на кровать, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не передавить ее своим весом. Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались желание, нежность и что-то еще, чему она не могла подобрать названия, но от чего сердце замирало еще сильнее. В полумраке его глаза казались почти черными, но в них горел огонь. Затем его губы коснулись ее шеи, спускаясь ниже, к ключице, оставляя за собой дорожку из горячих, влажных поцелуев. Он расстегнул пуговицы на ее блузке, обнажая кружево бюстгальтера. Его поцелуи становились все более настойчивыми, горячими, почти нетерпеливыми. Он откинул чашечку в сторону, и его рот сомкнулся на ее соске. Мико выгнулась дугой, застонав, вцепившись пальцами в его растрепанные черные волосы, наслаждаясь их мягкостью. Язык Айзавы описывал круги вокруг чувствительной вершинки, то нежно лаская, то слегка посасывая, заставляя ее забыть, как дышать. Он уделил внимание каждой груди, доводя ее до исступления, пока она не начала извиваться под ним, умоляя о большем. Каждое прикосновение его языка, каждое движение губ отзывалось вспышками удовольствия во всем теле. Когда он, наконец, оторвался от ее груди, его губы двинулись дальше, вниз по животу, оставляя за собой влажную дорожку из поцелуев и легких укусов. Мико дрожала мелкой дрожью, когда он, приспустив с нее чулки вместе с трусиками, развел ее ноги в стороны и опустился ниже. Она прикусила губу в предвкушении. Первое же прикосновение его языка заставило ее вскрикнуть, выгнуться и вцепиться в простыни. Он ласкал ее самым интимным образом, не спеша, смакуя, изучая каждый миллиметр. Его язык проникал в нее, дразнил чувствительный бугорок, доводя до грани, но не давая перешагнуть ее. Мико металась на постели, сжимая в кулаках простыни, с губ срывались бессвязные стоны и всхлипы. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как волна удовольствия поднимается все выше и выше, грозя накрыть с головой и унести в океан блаженства. И когда она уже была на пике, когда каждый мускул тела был напряжен до предела, Айзава ускорил движения языком, и мир взорвался фейерверком ярких красок. Она выкрикнула его имя, сотрясаясь в сладкой судороге, чувствуя, как по телу разливается обжигающий жар, как каждая клеточка тела пульсирует в такт удовольствию. Не дав ей прийти в себя, Айзава поднялся. Он быстро, почти нетерпеливо, избавился от остатков своей одежды, явив ее взору худощавое, но жилистое тело, покрытое сетью шрамов — молчаливых свидетельств опасной работы героя. Каждый шрам был историей, каждой битвой. Он снова навис над ней, и она почувствовала у своего бедра его возбужденную плоть, горячую и твердую. «Ты уверена?» — спросил он хрипло, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде была последняя возможность отступить. Вместо ответа Мико обхватила его ногами за талию и, притянув к себе, прошептала, касаясь губами его губ: «Да. Я хочу этого. Я хочу тебя. Всегда хотела». Он вошел в нее медленно, плавно, заполняя собой всю, даря ощущение невероятной полноты и единения. Мико ахнула от этого ощущения, от того, как идеально они подходят друг другу. Он начал двигаться, сначала неторопливо, давая ей привыкнуть к себе, к своему ритму, но с каждым толчком темп нарастал, становясь все более глубоким и страстным. Это был не просто секс. Это был разговор тел, которого они не вели словами двенадцать долгих лет разлуки. В каждом его движении чувствовалась нежность, сдерживаемая годами, и голод, который он больше не мог и не хотел контролировать. Он целовал ее в губы, в шею, в плечи, шепча ее имя так, словно это было единственное слово, которое он знал. «Мико... Мико...» Мико отвечала ему, впиваясь ногтями в его спину, двигаясь с ним в одном ритме, чувствуя, как новое удовольствие нарастает где-то внизу живота, закручиваясь в тугую спираль. Айзава ускорился, его дыхание стало тяжелым и прерывистым, на лбу выступила испарина. Он вошел в нее особенно глубоко, и Мико почувствовала, как внутри взрывается вторая волна оргазма, еще сильнее, еще ярче первой. Ее тело выгнулось, и она закричала, чувствуя, как мир вокруг исчезает, растворяется в этом всепоглощающем ощущении блаженства. Почти сразу же она ощутила, как напряглось его тело, и он замер, с глухим стоном изливаясь в нее, прижимаясь к ней так сильно, будто боялся, что она исчезнет. Несколько мгновений они лежали неподвижно, тяжело дыша, опутанные друг другом, мокрые от пота, с бешено колотящимися сердцами. Айзава бережно вышел из нее и упал рядом на спину, прикрыв глаза рукой. Мико повернулась к нему, положила голову ему на грудь, слушая, как бешено колотится его сердце, постепенно успокаиваясь, приходя в норму. Его рука автоматически обняла ее за плечи, притягивая ближе, пальцы гладили ее по волосам. Она закрыла глаза, чувствуя себя в полной безопасности, в полном покое, наконец-то там, где хотела быть всегда, все эти долгие годы. Тишину нарушало только их дыхание. «Завтра мы этого не вспомним», — прошептала она снова, но в ее голосе слышалась не уверенность, а надежда на то, что это будет ложью, что утро не отнимет у нее этого счастья. Айзава ничего не ответил. Он лишь повернул голову, поцеловал ее в макушку, вдыхая запах ее волос, смешанный с его собственным запахом, и крепче прижал к себе, словно боясь, что она растворится в утреннем свете. За окном шумел ночной Муссутаф, миллионы огней мерцали в темноте, а в маленькой уютной квартире двое людей, потерянных и вновь нашедших друг друга, проваливались в глубокий, спокойный, целительный сон, впервые за долгое время не чувствуя одиночества. Им обоим снились странные, переплетенные сны, в которых прошлое встречалось с настоящим, а шестнадцатилетние они смотрели на себя нынешних и улыбались.