Черное безмолвие

Доктор сидит, облокотившись о ствол дерева, и смотрит на слегка потрепанную тетрадь: дневник, на этот раз его собственный, а не очередная формальность, обязательная к заполнению. Открывает на первой странице и машинально засматривается на кривоватые строчки. Взгляд цепляется за неразборчиво нацарапанное «День 1». Почти две недели прошло с момента написания этих слов. Доктор задумывается и предается воспоминаниям. Когда Кальцит месяца два назад объявила, что Родос Айленд договорился об очередном сотрудничестве с Лабораторией Рейна и что его участие, по неизвестной самому Доктору причине, абсолютно необходимо в научной экспедиции Колумбии на Север, в Бескрайнюю Ледяную пустошь, то Доктор, мягко говоря, удивился. Однако противиться — не то чтобы у него был выбор — не стал, ведь путешествие в Саами и дальше на север звучало куда более интересно и захватывающе, чем монотонная работа в офисе и редкие боевые вылазки. В качестве сопровождающего ему как обычно был выделен элитный оперативник, на этот раз один. Доктор ни секунды не сомневается, что Кальцит, с ее-то уровнем недоверия, выдала бы ему в няньки минимум троих, но на его счастье все, кроме Мизери и Росмонтис, уже были чем-то заняты. Кандидатура Росмонтис по понятным причинам не рассматривалась, так что ближайшие пару месяцев Доктор проведет в компании Мизери, а также Магаллан и ее команды. Цель последних ясна: найти пропавшую без вести предыдущую научно-исследовательскую экспедицию Лаборатории Рейна, попутно самостоятельно изучая неизвестные территории. В чем же заключается его индивидуальная миссия, он не имеет ни малейшего понятия. Кальцит сказала, что он сам все поймет, когда придет время. И вот вечно старая говорит загадками, а ты сиди и голову ломай… В реальность возвращает оклик подошедшей из-под покрова еловых лап высокой Циклоп Сарказ женщины, одетой в длинное черное платье. Аргес — так она представилась — обращается к спутнику Доктора, стоящему рядом и бесцельно крутящему в руке нож: — Мизери, верно? — Так точно, — нож беззвучно возвращается обратно в ножны. — Отойдем на пару слов. Доктор смотрит вслед двум уходящим Сарказ, переводит взгляд обратно на тетрадь и замечает, что пока витал в облаках, успел случайно испачкать пальцы черными чернилами. Благо на темных перчатках пятна почти незаметны. Надо бы записать, что сегодня, после двенадцати дней блуждания по болотам они наконец-то достигли леса и встретились с ясновидящей проводницей Аргес, великодушно согласившейся показать им дорогу сквозь суровую природу Севера и даже сделать предсказания на долгий и трудный путь. За лесом, если память ему не изменяет, находится горный хребет, перейдя который попадаешь в ледяную пустошь Белого Безмолвия, где за пеленой неизведанного сокрыты таинственные опасности и опасные тайны…

***

«Доктор… Эй, Доктор!» — Доктор приоткрывает глаза и пытается сфокусировать взгляд: изображение слегка размытое, однако спустя пару секунд четкость и резкость возвращаются, словно он смотрит на мир через объектив фотокамеры. Под ним холодная промерзлая земля, над ним нависший обеспокоенный Мизери. Заметив признаки жизни, его напарник облегченно выдыхает: — Доктор… Ты в порядке? Помнишь, что произошло? — Слезь с меня. — Доктор смахивает чужой хвост с коленей и пробует приподняться на локтях. Мизери послушно отстраняется, но не спешит отодвигаться далеко, вместо этого садится рядом и продолжает вопросительно смотреть. Доктор пытается воссоздать в памяти череду событий: переход через горы, снежная буря, обвал или что-то вроде того (не успел сообразить), удар головой о камень и темнота. — Башкой приложился, — потирает затылок. Судя по болезненным ощущениям нехило так, огромная шишка пройдет еще нескоро. — Сильно болит? Сними капюшон, я посмотрю. — Нет необходимости, все в норме. Какова обстановка? — Группу разделило ввиду непредвиденных погодных условий. Попробуем связаться с остальными и продолжим путь, переждав бурю здесь. Нам очень повезло, что поблизости оказалась эта пещера. По моей оценке это место относительно безопасно. Доктор дослушивает рапорт до конца и вздыхает: — И с какого перепугу эта чертовщина началась вообще? На небе же ни облачка не было. — Не знаю, но всегда следует заранее ожидать худшего, тогда неприятности сюрпризом не будут. Доктор закатывает глаза: ничего другого от извечного пессимиста Мизери он и не ожидал — позывной и прозвище говорят сами за себя. Осматривается по сторонам под тусклым светом лампы. Пещера метров тридцать в длину заканчивается глухой стеной. От входа достаточно расстояния, чтобы хлопья снега не мельтешили перед глазами, но от порывов ледяного ветра почти ничего не защищает. Из плюсов: можно сказать, что помещение проветривается; из минусов — пожалуй, все остальное. — И долго нам тут торчать? — Пока буря не утихнет. Может несколько часов, может несколько дней. В худшем случае неделю. — Протянем-то неделю? — Запасов еды и воды у нас дней на пять, можно растянуть в случае чего. Если совсем худо будет, можешь съесть меня. Доктор изумленно моргает. — Тоже что-ли головой ударился? — участливо спрашивает. — Я пошутил. — Мизери неловко потирает шею: прозвучало это не особо убедительно, — Пошли лучше разобьем лагерь. Доктор смотрит, как Мизери возится над розжигом горелки. Сам он попытался установить связь, но коммуникации по какой-то неведомой причине совершенно не работают. Интересно, изменилось бы что-то будь на его месте Радиан? Еще одна плохая новость: как оказалось, палатка потерялась в суматохе, и спальные мешки придется положить прямо так, на голую землю посреди холодной пещеры. — Готово, — огонь наконец-то горит, и Мизери слегка улыбается, — Сейчас согреемся, поедим и можно спать. Будем посменно дежурить, в целях безопасности. Ты ложись первым. — Почему я? — Ты устал за сегодня и к тому же ушиб голову. Тебе нужно отдохнуть. — А ты, я так погляжу, совсем не устал? — голос Доктора сочится сарказмом. — Мне не привыкать. Пары часов сна в день будет вполне достаточно. Доктор смотрит с недоверием, но спорить видимо бесполезно, да и сил на это нет. Понуро садится поближе к огню и пытается согреться. — Эта штука точно протянет неделю? — Обижаешь, Доктор. Механист ее усовершенствовал; говорит, это передовая техника: КПД отменное, горючее почти не потребляет. Я бы больше за провизию беспокоился. — И что у нас из еды? — Стандартно: каша, тушенка, лапша, сухари. Чай можно попить. Немного конфет еще осталось, я для тебя припрятал… — Лапшу возьму, — Доктор шарится по рюкзаку в ее поисках, — А ты что будешь? — Я не голоден. Поем попозже, когда ты спать ляжешь. Доктор опять глядит с недоверием, фыркает «Ну, как знаешь» и тянется за чайником. Старенький синий чайник, с которым через столько всего довелось пройти, успокаивает одним своим видом. Доктор ждет, пока он закипит, потом снимает с огня, кладет сырую лапшу в рот и заливает ее кипятком. Мизери морщится: столько лет прошло, а привыкнуть к экстравагантным привычкам командира все никак не получается. Спать на промерзшем полу пещеры тяжело. Подстилка между спальным мешком и холодной землей как будто совсем не может сохранить тепло, и оно, словно вода через решето, утекает куда-то в недра планеты. Доктор возмущен: и на кой черт ей его едва ощутимое тепло, если рядом с ядром и без того жарища в несколько тысяч градусов? Думает о том, как наверное здорово плавать в раскаленной магме, и под эти приятные мысли наконец засыпает.

***

Доктор просыпается и осматривается по сторонам. Мизери сидит, закрывая спиной горелку от ветра, и скучающе вертит в руках нож — привычное действие. Холодно. Хочется поскорее встать и погреться у огня. — Доброе утро или который там сейчас час, — подходит поближе и вытягивает продрогшие руки к теплу. — Кстати об этом, — голос Мизери уставший и невеселый, — У меня часы встали. Можешь на своих глянуть? — Не вопрос, — достает часы и смотрит: стрелка застыла на нескольких минутах после полуночи. — Какого черта? — Тоже сломались? Дай угадаю, тоже полночь? — Что эта дрянь вообще значит? — Понятия не имею. — Видимо теперь у нас вечная ночь… — Доктора слегка передергивает от этой мысли. — После любой ночи наступает рассвет. — Вот уж не думал, что когда-либо услышу от тебя, Мизери, нечто настолько слащавое. — Я пытался тебя подбодрить. Прости. — … Неловкая пауза затягивается, пока Доктор ищет что сказать: — Хотел еще вчера спросить… — переводит тему, — Почему снаружи кромешная темень? Полярный день же был. — Ну а сейчас полярная ночь. — Почему сейчас, она же не должна была… — Доктор. Я не знаю. — интонация Мизери не меняется, но Доктор чувствует, что нервы у того начинают сдавать. Опять неловкая пауза. — Если тебе интересно, — Мизери наконец находит слова, — я где-то слышал, подобные метели в ночи называют черной пургой. — Буду знать. — Доктору малость неловко от этого диалога, — Мизери, иди спи. — Но… — Считай это приказом.

***

Без солнца и часов сложно ориентироваться во времени. По подсчетам Доктора, прошло около трех дней. Буря снаружи не ослабевает ни на секунду. Доктор не знает, когда стихия уже угомонится, и размышляет о том, что третья линза на очках у Мизери слабо похожа на сверкающий камень (третий глаз?) во лбу сопровождавшей их предсказательницы, и что очень маловероятно, что его приятель вообще умеет гадать. Еще он думает, что возможно недооценивал то, что имел, и что в офисе, в целом, было не так уж и плохо. Доктор обращает внимание на то, что Мизери слишком много курит, при этом почти не ест и не спит. Он и раньше курил, но сейчас отходит с сигаретой каждые полчаса, комкает закончившуюся пачку и тут же достает новую. В прошлые недели Доктор подобного за ним не замечал. Создается стойкое впечатление, что Мизери затеял соревнование с самим временем и что собирается превратить свои легкие в черные угольки до того, как орипатия преобразует их в черные кристаллы. Мизери и ему предлагал, но он постоянно отказывался. Выкурил одну по привычке и решил, что при таких обстоятельствах больше все же не хочется. Мизери зато дымит как промышленное предприятие, однако больше не предлагает. И хорошо, а то у Доктора навязчивое желание прикурить от бензиновой горелки. Желание это он в себе подавляет. — Доктор, хочешь шоколадку? У меня завалялась тут одна. — Хочу, — отнекиваться от всего уже надоело, да и знает, Мизери ее не съест, — Спасибо. Ловит брошенную плитку и отправляет в рот. Горько. Ужасно горько. Доктор не понимает, как Мизери такое вообще ест. Впрочем… Под ситуацию эта горечь более чем подходит.

***

День предположительно пятый. Доктор готовится ко сну, но перед этим наливает Мизери в кружку чай: если этого не сделать, то тот так и продолжит сидеть на диете из воздуха и сигарет. Вообще Мизери предпочитает чифирь — мерзкое психостимулирующее пойло, рецепт которого наемники Сарказ выучили в лагерях Урсуса. Отрава, если спросить Доктора. Подавать такое своему товарищу он никогда не станет. Каждый раз хочется заявить «Лучше бы кофе пил», но кофе на того давно уже не действует. Подходит поближе — Мизери сидит и, судя по всему, смотрит куда-то в никуда. — Пей. — приказной тон. Мизери на автомате подносит врученную ему кружку к губам. И чуть было ее не роняет. Кипяток обжигает язык. Стоило только отвлечься и на секунду забыть, насколько горячими Доктор пьет напитки. Вовремя приходит в себя и выдает слегка приглушенное «спасибо». Доктор лежит и пытается заснуть. Заснуть никак не получается. Столько времени прошло, а привыкнуть к таким условиям все еще не выходит. Впрочем, вряд-ли к ним вообще можно привыкнуть. Собачий холод пробирает до костей и никакая ткань не помогает, а ветер носится над головой как полоумный. — Холодно? — Угу. — Не спится? — Угу. — У меня тут есть одна идейка, если ты конечно не против… — Валяй. Доктор встает и зевая наблюдает, как Мизери возится со спальными мешками, соединяя их с помощью молний в один. — Я полежу с тобой, пока ты не уснешь. Так будет теплее. Доктор лежит и пытается заснуть. Заснуть никак не получается. Всего в паре сантиметров лежит Мизери. Мизери дышит тихо, выдыхая от холода пар, и от него пахнет никотином. Доктор смотрит на бледную кожу и тонкие обветренные губы. Он не может увидеть глаза — Мизери даже спит в очках, — но абсолютно уверен: Мизери уснул. Лицо спящего спокойно и слегка меланхолично. Доктор знает, что у Мизери всегда очень холодная кожа. Безрассудно хочет прикоснуться, но боится рисковать: будить Мизери ни в коем случае нельзя. Придвигается как можно ближе, практически вплотную. Они оба лежат в одежде, но Доктор надеется, что сможет через ткань передать все свое тепло, только бы хоть немного согреть чужую ледяную кожу. …Словно у трупа. От этой ассоциации становится дурно. Смотрит на ворот наглухо застегнутой куртки и противится возникшему на задворках сознания иррациональному порыву расстегнуть ее, отодвинуть мешающую ткань водолазки и впиться взглядом в доказательство чужой жизни — пульсирующую сонную артерию. Нельзя. Мизери ведь будет холодно. Поэтому Доктор продолжает без лишних движений лежать рядом и дышать ему в шею. Мизери бессознательно обвивает его хвостом. На этот раз Доктор не смыкает глаз — сегодня его черед. Сегодня он будет сторожить сон Мизери.

***

День седьмой? Восьмой? Доктор без понятия. Одно он знает точно — рутина из безделья и бессилия вызывает у него отвращение. Погода не проясняется, связи все еще нет, провизия на исходе. Из досуга только сон и разговоры. Мизери рекомендует ему побольше спать, чтобы экономить энергию и коротать время (сам своему совету конечно же не следует), но Доктору кажется, что он уже выспался на всю оставшуюся жизнь вперед. Сколько конкретно оставшаяся жизнь из себя представляет, он предпочитает не думать. Говоря про сны стоит отметить еще одну неурядицу: Доктору снится Ничего. Это отнюдь не то же самое, что ничего не снится. Сознание не может определиться, каким цветом воспринимать Ничего — белым или черным — и попеременно подсовывает то одно, то другое изображение. Неизменно лишь ощущение всепоглощающей пустоты, топящей в забвении все живое. Слишком уж сильно эти сны напоминают пробную версию смерти… Разговоры тоже не клеятся. И без того молчаливый и угрюмый Мизери с каждым днем становится все более нелюдимым. О прошлом он говорить отказывается, в настоящем ничего не происходит. Будущее? Смешно. Психика обоих висит на волоске. Физическое здоровье в таком же плачевном состоянии. Доктор подозревает, что Мизери опять перестал принимать лекарства, купирующие симптомы его орипатии. Постоянно слышит раздирающий чужое горло кашель. Действует на нервы. Атмосфера гнетущая. Буквально. Дышать тяжело, и дело вовсе не в разреженном из-за высоты воздухе или угарном газе от топлива. Доктор слышит какой-то неразборчивый шепот. — Мизери, ты что-то сказал? Прости, я не расслышал. Оборачивается и видит товарища, черпающего из пустой миски и подносящего пустую ложку ко рту. — Мизери, что ты делаешь? Здесь же ничего нет. Мизери вздрагивает, словно сбрасывая наваждение, и смотрит на пустоту в руках. — И правда… А мне казалось, что… Неважно. Доктор практически видит нависший над чужой головой клубок из мрачных мыслей, извивающихся словно черные склизкие пиявки. — Через несколько дней провизия кончится, так что возможно нам действительно придется питаться воздухом, хаха… — Попытка Мизери разрядить обстановку шуткой с треском проваливается о констатацию факта суровой реальности. Нервный смешок смолкает, едва сорвавшись с губ, от осознания собственной нелепости. — Но ты не переживай, Доктор. Я слышал, что в экспедициях на Север часто едят ослабших ездовых собак. Предложение съесть меня все еще в силе. Взгляд Доктора прожигает сквозь затемненный визор. — Очень смешно. Больше не шути. — Я не шучу. — губы Мизери плотно сжаты, ни следа от меланхоличной полуулыбки. — Мизери, ты ведь не собака! Хватит нести чушь. Хвост Мизери виновато змеится из стороны в сторону. Доктор не выдерживает: — С тобой невозможно находиться. Либо вообще признаков жизни не подаешь, словно я тут в одиночестве сижу, либо выдаешь такое, что лучше бы и дальше молчал. Ты невыносим. Лицо Мизери искажает болезненная гримаса, и Доктор тут же сожалеет о сгоряча высказанном раздражении и ненароком вырвавшейся грубости. Не стоило так срываться на напарника. Ему и без того тяжело. — Прости, я не хотел, не знаю, что на меня нашло… — Доктор, не будем об этом. Давай сменим тему. Ты когда-нибудь видел северное сияние? Доктор сбит с толку неожиданным и неуместным вопросом. — Не видел, а что? — Я тоже. Хотелось бы посмотреть на него вместе с тобой… Доктор не знает, что ответить.

***

День по счету черт знает какой. Доктор просыпается в черт знает который раз. Осматривается — Мизери как обычно сидит спиной к ветру рядом с горелкой. Сидит словно каменное изваяние. — Мизери! — не шевелится. — Мизери, прием! Отблески пламени отражаются в желтых стеклах очков, и кажется, будто глаза его плавятся в огне. Доктор мотает головой, избавляясь от иллюзии. Вскакивает и в спешке приближается. Выдыхает с облегчением. Мизери просто задремал. Тело немного наклонено, а линзы бесцельно уставились куда-то в пол. Доктор уверен, что за очками у Мизери скрываются глубокие темные круги. Еще он считает, что если тот продолжит так сидеть, то запросто получит обморожение, поэтому решает уложить друга спать по-человечески. Увы, для этого придется его поднять. Поднять буквально Доктор вряд-ли сможет: напарник значительно выше, а Доктор физической силой не отличается. Слабость от голода еще больше усложняет задачу. — Мизери, проснись, пожалуйста, на минутку, — тормошит его за плечи. Сквозь сон Мизери одаривает его вымученной болезненной улыбкой и устало бормочет что-то бессвязное, из которого Доктору удается вычленить только набившее оскомину «все в порядке». Доктор не слушает больше эти бредни, закидывает руку Мизери себе на плечи и, стиснув зубы и слегка пошатываясь, волочит его к спальному мешку. С грехом пополам укладывает длинное тело как положено и переводит дыхание. Возвращается к себе и достает из рюкзака уже изрядно замызганный дневник. Хочется вылить на страницы свою тревогу и беспокойство — бумага все стерпит. Мизери ведет себя странно. И Доктор не может понять почему. Мизери ему безоговорочно доверяет, но при этом что-то недоговаривает. Уходит от ответов и отводит взгляд. Молчит на все допросы, а его нигилизм и жертвенность уже переходят все границы разумного. Доктор перебирает в голове сотни вариантов и все никак не может понять, какой из них тот самый наихудший, к которому Мизери всегда готовится. Открывает пустую страницу и дрожащей от холода рукой выводит «День…». На неизвестной цифре мысли останавливаются. Доктор перечеркивает написанное, вырывает лист и отправляет его в топку, ощущая на себе чей-то невидимый взор. Переводит взгляд на спящего Мизери. Тот спит неспокойно, ворочается с боку на бок и тяжело дышит. Периодически бормочет что-то бессвязное и тихо стонет. Может кошмары снятся? Доктор садится рядом и вглядывается в осунувшиеся черты лица. Мизери выглядит еще более болезненно, чем обычно; пепельно-бледная кожа отдает мертвецкой синевой. Рука сама непроизвольно тянется к чужому лбу. На удивление горячий. У Мизери что, температура? Доктор поглаживает его голову, перебирает светло-серые пряди и осторожно проводит кончиками пальцев по темным рогам. Мизери, кажется, успокаивается. Неосознанно льнет к утешающе-приятному прикосновению, учащенное дыхание выравнивается, и он забывается в глубоком сне.

***

Мизери неподвижно пялится в синевато-оранжевое пламя. Доктор сейчас спит. Доктору нужно спать. Еще несколько часов в одиночестве. Мизери всегда любил одиночество, но то, что раньше было отрадой, сейчас давит на психику, размазывает остатки рассудка по черепной коробке. Голова словно налита свинцом, и дышит он, кажется, парами ртути. Мизери не справляется. Не справляется со своими обязанностями. Голод и недосып сказываются на физическом состоянии. От ментального осталось только пепелище. Мизери знает, что он спит на ходу и находится в шаге от потери сознания. Знает, что Доктор уже в который раз ловит его с поличным. Мизери стыдно смотреть Доктору в глаза. И уж тем более он не станет будить Доктора из-за своей эгоистичной прихоти и панического страха. Надо пережить еще несколько часов. Несколько часов наедине с собственным сознанием. Тело дрожит, и зуб на зуб не попадает от холода. Мизери встает — нужно размяться. Ноги затекли, и без движения мороз подобрался слишком близко к жизненно важным органам. Безумно хочется закурить, но последняя оставшаяся сигарета уже давно обратилась в истлевший окурок. Пока он ходит по пещере из угла в угол, по извилинам синхронно ходят кругами мрачные мысли. Мизери знает в чем дело. Знает, почему коммуникации вышли из строя, почему стоят часы, почему на периферии зрения постоянно маячят черные тени, почему даже пробившись сквозь аномальную пургу, они не смогли бы покинуть это чертово место. К сожалению знает. О некоторых вещах лучше не знать. Меньше знаешь — крепче спишь. Мизери хотел бы не знать. Хотел бы забыть. Выдрать кусок мозга, в котором хранятся треклятые воспоминания, и раздавить его сапогом, как дождевого червя. Мизери не желает больше знать свою судьбу наперед. Будь проклят день, когда он согласился выслушать эту ересь. Его ведь предупредили: согласишься, и пути назад не будет. Теперь Мизери обречен. От судьбы ему уже не сбежать. Зря он не верил в дурные пророчества. На краю сознания слабо трепыхается мысль: «Соберись, Мизери. Ты решился на это ради Доктора. Ты выполняешь свой долг». Ради него Мизери готов на все. Если благодаря его жертве Доктор сможет вырваться из этой западни на свободу, то цель оправдает любые средства. На самом деле Мизери очень бы хотелось сбежать. Сбежать от ломающего позвоночник груза ответственности. Уйти по-английски, как он давно уже привык. Мизери понимает, что это невозможно. Во-первых, на нем ответственность за Доктора, и в этот раз он не намерен никого подводить. Во-вторых, бежать-то ему и некуда. Он загнан в угол. Он сдает позиции. Он проигрывает. Он мог бы победить сотни и тысячи сильных противников, но бессилен против того, что не в состоянии даже увидеть. Одного того факта, что он знает, уже достаточно, чтобы у врага было смертельное преимущество. Второе смертельное преимущество: Мизери боится. Не за себя, нет. Боится за Доктора — за того, кого обязан защищать ценой жизни. Страх словно яд разливается по венам и отравляет ткани. Человек всегда боится неизведанного, но ужас рожденный из чрева познавания куда интенсивнее. Страх усиливает противника, и ослабляет самого Мизери. Враг питается его страхом, а значит победил еще до начала боя: Мизери сам подписал себе смертный приговор. Мизери чувствует, как то, о чем знать не следовало, предвкушает сладостный пир. Пещера стала для него тюрьмой, и вскоре станет могилой. Подобно узникам, прикованным цепями к каменным стенам, он видит лишь тени, отбрасываемые жизнью за ее пределами. Жалкое подобие существования, наполненное самообманом, для него сейчас весь доступный мир. Мизери садится обратно — стоять на ногах уже нет сил. Голова раскалывается. Голова идет кругом. Мизери обхватывает ее руками и сжимает зубы до скрежета. Стоящая на каменном полу лампа моргает. Мизери растерянно моргает в ответ. Показалось? Лампа затухает. Мизери не успевает дотянуться до нее и проверить в чем дело. Тухнет горелка. На секунду все покрывает кромешная мгла. Мизери моментально зажигает фонарик. Всего мгновенье, но ему кажется, что он тонет в темноте целую вечность. На первый взгляд все нормально. Проверяет прежде всего — Доктор в порядке, можно выдохнуть. Тени от света фонарика насмешливо пляшут на стенах, искажаясь в фигуры кровожадных чудовищ. Что-то здесь не так. Мизери чувствует, что-то определенно не так. В голове громко звучит сигнал тревоги и мерцают экраны с красной надписью «опасность». Мизери не может игнорировать: на кону жизнь Доктора. Тихо выругался — и тут же жалеет об этом. Не следовало лишний раз сотрясать воздух. Надо идти ко входу в пещеру. И Мизери идет. Идти тяжело — пространство вокруг вязкое как зловонное болото и кажется, будто идти приходится сквозь сами многовековые стены. Мизери беззвучно усмехается: надо же, и это испытывают окружающие под воздействием его Артс? Хочется подавиться иронией и ей же захлебнуться. Еще кажется, что горы эти — живое существо, и что он ползет сейчас внутри глотки какого-то исполина. Собственное существование кажется жалким и ничтожным, а тело крохотным как у муравья. Мизери перестает различать, где реальность, а где галлюцинация воспаленного разума. Останавливается у входа. Ветер здесь рвет и мечет, каждым порывом старается сбить с ног. Мизери смотрит вдаль — снег падает черный как смоль. Мира снаружи будто бы не существует, мгла поглотила все пространство. Везде, где падает оскверненный снег, образуется пустота. Зияющая дыра, в которой нет ничего, кроме небытия. Земля под ногами уже вдоволь усыпана этими дырами. Снег без грязи как долгая жизнь без вранья. Мизери давно уже погряз во лжи, и тени со стен пещеры наконец пришли по его душу в своем истинном обличии. Мизери не уверен, черные пятна действительно у него под ногами или лишь перед глазами, но на всякий случай делает шаг назад. Потом еще один. И еще. По земле стелется и ползет вглубь черный туман. Мизери кажется, что он ступил в какое-то змеиное гнездо. Мрак поглощает целиком, опутывает сознание липкой паутиной. Каждый нерв в организме, от головного мозга до кончика хвоста, натянут до предела. Внезапно сверкает белая вспышка. Тело цепенеет и не реагирует на мозговые импульсы, мысли в голове больше не принадлежат одному только ему. Разум и физическая оболочка одержимы тем, чему ни в коем случае нельзя подчиняться. Собственный голос в голове без конца повторяет его же имя, в точности описывающее его состояние: Мизери, Мизери, Мизери… Мизери прошибает холодный пот. По венам разливается парализующий первобытный ужас. Мизери не может допустить, чтобы Оно под его личиной представляло угрозу для Доктора. Мизери сопротивляется из последних сил. Чувствует, что задыхается. Тщетно пытается разорвать невидимые черные путы одержимости, контролирующие его как марионетку и пожирающие его волю. Наконец правая рука нащупывает привычную рукоятку ножа у бедра. Достает из ножен и с силой всаживает лезвие в левую, активируя Артс — лишь бы вырваться из этого безумия. Кровь льется из глубокой раны. На мгновение острая боль отрезвляет и заставляет врага отступить. А потом все накатывает с удвоенной силой. Ладонь, до побелевших костяшек сжимавшая рукоятку, ослабевает. Нож со звоном падает куда-то в черноту. Перед глазами все плывет. Мизери пытается вырваться из этой трясины, затягивающей его все глубже и глубже в пустоту. Надо на чем-то сфокусироваться. Вспоминается рабочая мастерская. Механист возится с приборами. Логос что-то увлеченно рассказывает, Мантра внимательно слушает. Росмонтис задумчиво сидит в углу, держа за руку Радиан. Блейз разливает алкоголь по стаканам. Оуткаст тасует колоду карт. Эйс и Скаут… Нет. Нет. Нет-нет-нет. НЕТ. Только не это. Не смей. Не думай о павших. Все звуки пропадают. Не слышно ни издевательских насмешек ветра, ни собственного рваного дыхания, ни звона в висках. Всепоглощающее безмолвие. Мизери не уверен, бьется ли его сердце — ударов не слышит. Оглушающую тишину разрезает душераздирающий вопль. Мизери не знает, принадлежал ли крик ему, но горло сжимается от режущей боли и сипло хрипит. Мизери кажется, что у него разрываются барабанные перепонки. Вязкая жижа стекает от ушей по шее. Все-таки не кажется. От крика изображение перед глазами дает трещину и начинает сыпаться. Мизери думает, что он слепнет. Неожиданно невидимая рука вырисовывает ему омерзительную картину. Мизери думает, что лучше бы он действительно ослеп. Перед ним стоит Доктор. Обезображенный, окровавленный, гниющий заживо Доктор. Доктор смотрит презрительно и произносит с отвращением: «Ты подвел меня, Мизери». В Мизери вонзается с десяток ножей. Таких до боли знакомых ножей. Это же неправда? Неправда же, да? Мизери пытается избавиться от застывшего перед глазами образа, леденящего кровь. Тщетно. Он словно выжжен клеймом на глазных яблоках. Доктор, прости меня! Доктор, я не хотел!.. Доктор, прости… Доктор… Мизери падает на колени. Мизери вымаливает прощение. Мизери не удерживается и падает навзничь. Мизери уже не может подняться.

***

Доктор просыпается от пробирающего до костей холода. Мизери на привычном месте не видно. Лишь тускло мерцает лампа. — Мизери? — никто не отзывается. Может отошел покурить? Зовет громче. — Мизери, ты где? Нет ответа. У Доктора плохое предчувствие. Собирается с силами и встает. Сердце колотится так, как будто собирается выломать ребра. Доктора слегка мутит. Под насмешливый свист ветра медленно переставляет ноги и бредет к выходу, где впервые за долгое время наблюдает зарождающийся в предрассветных сумерках солнечный свет. Мрак рассеялся и северная белизна захватила свои исконные владения, но Доктору уже не до этого. Стоит ему подойти, ветер мгновенно замолкает и мир погружается в безмолвие. От увиденного кровь стынет в жилах и к горлу подкатывает ком из отчаяния и горести. Мизери бездыханно лежит на холодной земле у самого входа. Тело засыпано тонким слоем белого снега. Рядом хаотично расплываются неизвестно откуда взявшиеся черные пятна, складываясь в нечитаемую эпитафию. На плече Мизери сидит черный ворон и тянется клювом к глазницам. Стоит Доктору его заметить, как ворон бесследно исчезает. На Доктора лавиной обрушивается прозрение. Наконец он понимает в чем дело. Вспоминает давно позабытые слухи о кошмарах, блуждающих по землям Севера. И слишком поздно осознает, что слухи были правдивы. «И как я раньше не догадался?» — мысли бьются о стенки черепа и разбиваются как фарфоровая посуда, — «Идиот! Идиот! Надо было спросить! Надо было сказать!.. Надо было быть рядом…». Чувство вины и ощущение безвозвратной потери сдавливают горло. Доктор садится на колени и рассматривает тело Мизери. От ушей стекают дорожки застывшей черной крови. Такая же кровь на порезанной руке. Ногти сломаны в судорожных попытках ухватиться за землю. Рот слегка приоткрыт в тщетном усилии прохрипеть слова, так и не сорвавшиеся с губ. Стекла очков разбиты и равнодушно смотрят на выход, на кружащийся снаружи снег. Доктор аккуратно снимает очки. Безжизненные глаза за ними широко распахнуты в немом ужасе и тоже залиты черной кровью. Доктор присматривается. Замечает следы слез, уже превратившихся в прозрачные льдинки. Смотреть невыносимо. Доктор осторожно опускает чужие веки. Расстегивает куртку. Запоздало замечает, что она слишком тонкая для такой погоды. Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Задирает рубашку. Пульса нет, сердцебиения нет. Никакое искусственное дыхание уже не поможет. Тело такое же холодное и такое же белое как снег. Словно смотришь и прикасаешься к мраморной статуе. На белой коже сверкают до боли знакомые черные кристаллы орипатии. Выглядят посторонними. Выглядят так же неестественно, как черный снег и черная кровь. Доктор мечтает, чтобы они просто исчезли. Доктор хочет сделать для Мизери хоть что-то. Надо провести покойника в последний путь. На земле замечает валяющийся рядом нож. Подбирает его и бережно кладет в неискалеченную руку, переплетая чужие холодные пальцы со своими еще теплыми. Опускается на бездыханную грудь. Смотрит на посиневшие губы. Нежно прижимается к ним своими. Ледяные. Выдыхает в них остатки тепла и тихо шепчет: — Мизери… Ответом ему служит мертвое безмолвие.