Мед и сталь

Холод и полумрак. Гулкое цоканье каблуков по мрамору теряется где-то высоко под сводами потолка. Хочется подняться на цыпочки и красться бесшумно, но она не школьница. Она — глава Департамента магического правопорядка. Поэтому она упрямо вскидывает подбородок и переступает порог. Притворяется, что всё под контролем. Что страха нет. Но как только видит его, тут же понимает: нет никакого контроля, ни малейшего намека. А страх — вот он. Стоит напротив, спиной к ней. Малфой. Он даже не пытается изображать вежливость. Смотрит в окно, демонстрируя полное безразличие. Гермиона стискивает зубы, выдыхая максимально медленно, чтобы не выдать свою ярость. Ждет. Злится. Ждет. Тихо шелестит секундная стрелка, и время тянется вязко, как густая нуга. Наконец Малфой неспешно оборачивается. — Так-так… — тянет он с легкой, едва ощутимой и оттого еще более раздражающей иронией. — Какая приятная гостья. Сарказм, кажется, можно потрогать руками. Малфой опускается в кресло. Гермиона молча наблюдает за ним. Он выглядит безупречно, но под глазами — глубокие тени, и даже его надменная учтивость больше не способна отвлечь внимание от болезненной бледности. — И что на этот раз хочет от меня Министерство? Он снимает кожаные перчатки, и Гермионе кажется, что она чувствует запах кожи тонкой выделки, слышит едва уловимый скрип. — Ничего особенного, просто изъятие некоторых предметов на экспертизу, — её голос звучит достаточно холодно, но тело не слушается. Вместо того чтобы швырнуть папку с бумагами на стол, как того требует её гнев, она обходит стол и направляется к нему. Разумом осознает, что это ужасная ошибка, но, словно кролик, подчиняется магнетизму удава. Подходит близко. Опасно близко. Отдает письмо, оставляя за собой главное: папку с документами. Нависает над Малфоем, но он каким-то чудом, даже сидя ниже неё, сохраняет контроль над ситуацией. От него исходит аромат парфюма: что-то тонкое, с нотами сандала и кедра. Пока Люциус читает письмо, Гермиона украдкой разглядывает его. Верхняя пуговица на рубашке расстегнута. Пальцы длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Длинные волосы собраны в хвост. И вдруг он поднимает глаза. Серые, как хрупкий весенний лед. Ловит её взгляд. Колени слабеют от понимания: он вот так запросто способен вынуть её душу. Просто намотать на кулак, как нить. Гермиона отчаянно пытается скрыть эмоции. Пульс бьется где-то в самом горле, в голове зациклилась лишь одна мысль: хищник настигает того, кто бежит. А серый взгляд на ней. На её лице. В её мыслях. Под кожей. Жгучий стыд прошибает от осознания — он поймал её интерес. Хочется, чтобы холодные плиты пола Мэнора разверзлись и поглотили её. — Подойди ближе, — приказ прозвучал остро, как лезвие ножа. Гермиона не шелохнулась. — Я здесь, чтобы передать бумаги, а не танцевать под вашу дудку, мистер Малфой, — голос прозвучал идеально спокойно. Идеально «ничего-не-происходит». Хотя на самом деле по спине медленно сползали капли холодного пота. Пальцы Люциуса легко, самыми кончиками прошлись по изящной рукояти ножа для писем, лежавшего на столе. Гермиона проследила взглядом за этим невесомым движением. В какой-то момент стало любопытно: как бы ощущалось такое прикосновение на коже? Словно ласка. Нежно и холодно одновременно. В застывшей тишине комнаты металлом звякнуло лезвие. Малфой поднялся плавно, как большая кошка. Приблизился. Медленно. Нож будто покоится в его ладони. Тонкий. Острый. Изящный. Теперь внутренний голос просто вопил об опасности. Едва уловимый аромат сандала и кедра заполнил воздух. Когда её пальцев коснулись горячие и сухие ладони Малфоя, она едва заметно вздрогнула. Но Люциус просто забрал папку из её рук. Быстро блеснуло лезвие ножа, разрезая завязки. — Обойдемся без дудки, мисс Грейнджер, — промурлыкал он. — Канцелярского ножа вполне хватит. — Для чего? — проклятый вопрос вырвался сам собой. Воздух стал плотным, словно перед грозой. Малфой, не теряя зрительного контакта, плавно поднес лезвие к её горлу. Кончик ножа уперся в наглухо застегнутый воротничок её блузки. А казалось — в наэлектризованную кожу. Тишина душила. Она почувствовала легкое движение лезвия. Как оно давит, едва ощутимо царапает ткань. И затем — резкий жест. Пауза. Её напряженный выдох. Застывшую тишину кабинета разбил звук пуговицы, гулко упавшей на пол. Глаза Малфоя скользнули ниже, туда, где воротник обнажил шею. — Чтобы разрезать путы, Гермиона, и увидеть правду, — голос Люциуса как бархатная удавка на шее. Она должна была отшатнуться. Применить палочку. Как-то поставить точку во всем этом. Но вместо этого она оставалась в этом моменте. Жадно впитывала каждое слово, которым он кормил её. Окутанная парализующим страхом и липким темным желанием, зарождающимся внизу живота. Ядовитым. Ослепительно сладким. И вместо того чтобы бежать, она выдыхает очень медленно. Будто всё в порядке. Хотя всё к черту не в порядке. Ей приходится задирать голову, чтобы поймать его взгляд. На секунду кажется, что сейчас посыплются искры, пульс срывается и просто гремит в ушах. И вдруг Малфой... Она даже не поняла, как это случилось. Его рука метнулась быстрее, чем зрение успело зафиксировать движение. Твердые пальцы сомкнулись на её талии — больно, властно. Мир перевернулся. Удар лопатками о твердое дерево столешницы выбил из неё воздух. Документы взлетели белыми перьями и медленно оседали на пол, пока Люциус нависал над ней, зажимая бедрами, отрезая любой путь к отступлению. Теперь она видела в его глазах не лед. Там была бездна. Она среагировала на инстинктах. Выхватила палочку. Приставила ему под ребра, в район сердца. — Отпусти меня, — прошипела зло, пытаясь сохранить контроль. Но вместо спокойствия её окутало его запахом, его присутствием. Что-то коварное было в такой близости. Скрытая западня. — Иначе что? — взгляд Малфоя был как у хищника, загнавшего жертву в угол. Гермиона надавила палочкой сильнее, прожигая ткань его пиджака. — Позволь помочь тебе, — промурлыкал Малфой, и от бархатной угрозы в его тоне Гермиону начало трясти. Он плавно, почти нежно перехватил её руку с палочкой и переместил к своему горлу. Подался ближе, так что кончик палочки уперся в пульсирующую ямку между ключицами. — Давай же, Грейнджер. Смелее, — шепот, похожий на шорох змеи. — Это просто: маленькое движение запястьем, два слова. Avada Kedavra. Ты свободна. И я. В его графитовых глазах промелькнуло что-то страшное — безумная, болезненная надежда. Его дыхание обожгло щеку. Гермиона поедала глазами каждую его малейшую реакцию. Сердце неслось вскачь. Шум крови отдавался в ушах, заглушая, путая мысли. И самое страшное было смотреть в эти глаза и понимать: она не может. Просто потому что она не убийца. Она не сможет жить с кровью на руках. Даже с кровью кого-то такого, как Люциус. Малфой почувствовал этот миг слабости. Его ладонь — сухая и твердая — скользнула вверх по её руке. Он накрыл её пальцы своими, спокойно, почти ласково. И… просто забрал палочку. Её пальцы разжались сами собой. Гермиона рвано выдохнула, внезапно ощущая, насколько беззащитной осталась. — Ты посвятила столько лет изучению заклятий, — протянул он, рассматривая палочку. — Но заклятия — это мусор, просто слова. А настоящая магия, темная магия — это всегда намерение. Позволь показать. Легкое движение палочкой. Едва слышный шепот: — Sensoria. Секундная пауза. А затем её мир взорвался. Это не было больно. Боль — простая, понятная вещь, которую легко прекратить. А это было всё сразу. Ощущения усилились сверх меры. Больше, чем она могла вынести. Словно с неё сняли кожу, и теперь она воспринимает окружающий мир обнаженным телом. Одежда вдруг стала шероховатой и кусачей, раздражая нервы. Свет резал глаза, а запахи накрывали с головой и проникали прямо в кровь. Всё это разом обрушилось на неё, выбивая из колеи, дезориентируя. Собственное дыхание казалось слишком громким, а воздух в комнате — густым, как мед. Она захлебывалась им. — Как ощущения, Грейнджер? — Малфой говорил тихо, но ей казалось, что этот звук проходит сквозь её позвоночник, словно через колокол. — Теперь ты не сможешь солгать, потому что за тебя будет говорить твое тело. Она не могла ответить. С её губ срывались только приглушенные хрипы. Люциус, не касаясь, провел палочкой вдоль её шеи, ключицы. И Гермиона впервые ощутила на ощупь собственную магию. Будто раскаленным шелком по обнаженной коже. Малфой наблюдал за её реакцией. Палочка переместилась ниже. Короткое Diffindo. Еще одна пуговица гулко покатилась по столешнице. Прохладный воздух обжег кожу, когда форменная рубашка разошлась. Гермиона попыталась закрыться руками. Но Малфой даже не обратил внимания на её попытку. — Тихо, Грейнджер, не мешай уроку, — еще одно заклятие почти шепотом, и её руки обездвижены над головой. В этот момент она поняла вкус бессилия. И еще — вкус свободы. Потому что когда контроля больше нет, приходит свобода. И это напугало её больше всего. Потому что это ощущение выходило далеко за пределы этого кабинета. Она закрыла глаза, стараясь отрицать всё происходящее. — Смотри на меня, — это был приказ. И она не могла противиться этой власти. Подняла веки, сконцентрировала взгляд на глазах Малфоя. В них черный зрачок стремительно поглощал ртутную радужку. Люциус склонился так близко, что она могла видеть узор его зрачка. — Я хочу видеть, как ты ломаешься от своих желаний. Он всё так же, не касаясь, провел палочкой вдоль внутренней стороны бедра. Гермиона почувствовала давление магии, плотной и теплой. Кончик палочки медленно поднимал юбку, и она выгнулась. Заметалась под Малфоем. Не от ужаса. От необходимости получить больше. Её тело больше не подчинялось разуму. Внутри туго раскручивалась пружина, требующая разрядки. С губ срывались рваные стоны. Когда юбка собралась на талии, оставив её открытой в одной лишь тонкой полоске белья, Люциус замер. — Виноградная лоза и сердечная жила дракона, — вдумчиво произнес он, рассматривая палочку в своей руке, а затем перевел взгляд на дрожащую Гермиону. — Драконы любят жар. И ты тоже. Он резко опустил кончик палочки, остановив его в миллиметре от центра её влажного белья. Гермиона выгнулась, запрокидывая голову назад. Она не чувствовала дерева палочки, нет. Она чувствовала чистую, концентрированную вибрацию магии. — Я могу остановиться, — вдруг сказал он холодно, замирая. Вибрация исчезла, оставив её в состоянии мучительной незавершенности. — Я могу отдать тебе палочку, мисс Грейнджер. Ты встанешь, поправишь одежду и уйдешь. Или... я могу убрать последнее препятствие. И позволить магии войти. Тишина звенела. Гермиона смотрела на него затуманенным взглядом. Разум кричал: «Беги!». Но тело, разогретое, жаждущее, преданное собственной магией, уже сделало выбор. Она не ответила. Она не сказала «нет». Люциус медленно кивнул. — Мудрый выбор. Кончик палочки коснулся тонкой полоски кружева, и она просто растворилась. Теперь между ними не осталось ничего. Гермиона закусила нижнюю губу, потому что чувствовать в самом чувствительном месте тонкую вибрацию магии было почти больно. Она будто со стороны слышала свое тяжелое прерывистое дыхание. Она превратилась в натянутую струну. Люциус провел палочкой чуть ниже. Надавил. Медленно. Неумолимо. Палочка скользнула внутрь. Мир перед глазами Гермионы пошатнулся. Это не было похоже на проникновение мужчины. Это было нечто более глубокое. Она чувствовала, как магическое ядро палочки пульсирует внутри её собственного тела, посылая волны жара прямо в кровь. — Тесная... — оценил он. — И горячая. Он начал двигать рукой. Это было безумие. С каждым движением палочки внутри неё взрывались фейерверки. Sensoria усиливала всё в сотни раз: трение полированного дерева о влажные стенки ощущалось как прикосновение чистого огня. Гермиона металась на столе, её пальцы бессильно сжимались в кулаки. — Твоя палочка всегда была продолжением твоей руки, — шептал Люциус. Он ускорил темп, вкручивая палочку глубже, задевая те точки, о существовании которых она даже не догадывалась. — А теперь она стала продолжением моей воли. Чувствуешь иронию? Он резко сменил угол, задевая что-то глубоко внутри. Гермиона вскрикнула, выгибаясь дугой. Наслаждение было острым, почти болезненным. Она балансировала на краю, готовая сорваться в эйфорию. Вибрация палочки стала единственным, что существовало во вселенной. — Да... сейчас... — умоляюще выдохнула она. И в эту самую секунду всё исчезло. Люциус резко, одним жестким движением вырвал палочку из её тела. Гермиона вскрикнула — это был звук чистого отчаяния. Внезапная пустота внутри ощущалась как физическая рана. — Нет... — простонала она. — Верни... пожалуйста... — Довольно игр, — голос Люциуса прозвучал сурово, как приговор. Он отбросил её палочку в сторону. Она покатилась по столу с глухим стуком. Люциус стоял между её разведенными ногами. Звук расстегивающегося ремня в тишине прозвучал агрессивно, хищно. Он не стал готовить её. Вошел одним сильным, бескомпромиссным толчком. До упора. Гермиона задохнулась. Её голова откинулась назад, ударившись о столешницу. Это было совсем иначе. Не гладкое, идеальное дерево. Это была живая, горячая, твердая плоть, которая растягивала её, заполняя каждую клеточку этой пустоты. Люциус замер, пройдя до предела. Он склонился над ней, опираясь на локти по обе стороны от её головы, заключая её в клетку из своего тела. — Глаза! — скомандовал он, перехватив её подбородок. — Смотри на меня, Грейнджер. Она открыла затуманенные глаза. Он начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, выходя почти полностью и вбиваясь обратно с влажным звуком, который эхом отдавался в тишине кабинета. Каждый толчок выбивал из неё дух. Он задевал то место глубоко внутри, где сходились все нервные окончания. Это была пытка наслаждением. — Нет... нет... — хрипела она, мотая головой, кусая губы до крови. Но её руки непроизвольно вцепились в его предплечья. Она не знала, в какой момент магические путы исчезли. Понимала только, что не отталкивает его, что притягивает ближе. Люциус почувствовал, как она плавится вокруг него. Жар её магии и грязной крови обжигал. Именно в этот момент, на пике глубины, он ощутил Тишину. Визг Метки в его голове оборвался. Боль в руке исчезла. Не осталось ничего, кроме её жара и этого ритма. Но ему было мало. Ему нужно было больше. Он ускорил темп. Теперь это не было наказанием. Это была жадность. Он вбивал её в стол, жестко, безжалостно, ведомый только этой извращенной жаждой. Гермиона горела. Мир сузился до точки, где они были соединены. Трение стало невыносимым. Магия Sensoria аккумулировала каждое прикосновение, собирая их в гигантскую волну. Она чувствовала его вес, его запах, его вкус в воздухе. Она чувствовала, как его магия — темная, острая — смешивается с её собственной. — Люциус... — её голос сорвался на крик. — Пожалуйста! — Что «пожалуйста»? — он не останавливался. Он входил в неё со всей силы. — Ты хочешь, чтобы я прекратил? — Нет! — это слово вырвалось раньше, чем она успела подумать. Тело кричало. — Еще! Люциус схватил её за бедро, задирая его выше, открывая её полностью для своего доступа, и сделал серию быстрых, сокрушительных толчков. Гермиона больше не могла. Тугая пружина внутри освободилась, сметая остатки сознания. Остатки того, что делало её человеком. Она сломалась. Волна оргазма накрыла, как цунами. Внутренние мышцы судорожно сжали его, пульсируя вокруг его плоти. Она выгнулась дугой, царапая ногтями полированное дерево, и закричала. Это был долгий, горловой крик чистой, животной эйфории. Люциус, чувствуя эти спазмы, не выдержал. Он зарычал, вжимаясь в неё до боли, и излился — горячими, сильными толчками. Они замерли. Он лежал на ней, тяжелый, мокрый от пота. Она под ним — дрожащая, разбитая, но всё еще пульсирующая вокруг него. Их сердца колотились в унисон, как два молота. Тишина. Только звук их разорванного дыхания и запах секса — густой, мускусный, бесстыдный. Люциус не спешил выходить. Он наслаждался послевкусием. Его Метка молчала. Он чувствовал себя живым впервые за вечность. Свободным. Затем он поднял голову и посмотрел на неё. Её глаза были открыты, затуманены, губы припухшие и красные. Она выглядела уничтоженной. И прекрасной в своем падении. Малфой медленно вышел из неё. Влажный звук разделения заставил Гермиону вздрогнуть. Она почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекла горячая жидкость. Доказательство. Она молча смотрела, как Люциус, который только что сгорал вместе с ней, живой и настоящий, исчезает. Запирается в свою аристократическую раковину. Люциус выпрямился, застегивая одежду. Его руки не дрожали. Он бросил взгляд на стол, где она всё еще лежала, не в силах пошевелиться. А затем вернулась реальность. Не постепенно. Стремительно обрушилась на неё, словно бетонная плита. От осознания того, что только что произошло, её окутал ледяной ужас. Гермиона подскочила, села на столе. Растерзанная блузка без пуговиц, задранная юбка, отсутствие белья. Она инстинктивно сжалась, закрываясь руками, и соскользнула на пол. Хотелось умереть. Просто не существовать. Или хотя бы не помнить. Люциус стоял напротив. Уже идеально собранный. Ни следа тех горящих глаз, ни единой эмоции. Он оценил её состояние одним холодным взглядом. Не как любовник, а как человек, видящий беспорядок в своем идеальном кабинете и вынужденный его убрать. Он подошел вплотную, заставляя её вжаться бедрами в край стола. Его рука неожиданно коснулась её разорванной блузки. Гермиона вздрогнула, ожидая удара или новой ласки, но он лишь свел края ткани. — Reparo, — произнес он сухо, даже не доставая своей палочки. Пуговицы вернулись на места, ткань срослась. Он поправил её воротничок жестким, чисто механическим движением, стряхивая невидимую пыль с её плеча. — Мне не нужно, чтобы глава департамента выходила из моего кабинета в виде уличной девки, — сказал он обыденно, будто речь шла о пятне от чернил. — Это плохо для моей репутации. Он поднял с пола её папку, вложил туда подписанное письмо и протянул ей — вместе с палочкой, которую держал рукоятью к ней. Гермиона взяла свои вещи дрожащими руками. Она хотела что-то сказать, плюнуть ему в лицо, закричать о насилии, но слова застряли в горле. Потому что он наклонился к ней, и его голос стал тихим, проникающим под кожу: — Не смотри на меня как на палача, Грейнджер. Ты сама молила об этом. Считай это уроком, которого ты так жаждала: теперь ты знаешь, чего на самом деле стоит твоя выдержка. Он отступил, возвращаясь к своему креслу, теряя к ней всякий интерес. — Двери там. Гермиона развернулась и вылетела из кабинета под стук собственных каблуков, который теперь казался ей грохотом падения собственного достоинства. Она бежала по коридору, стараясь стереть из памяти его прикосновения, но тело всё еще горело, предательски напоминая о том, как сладко было падать. В кабинете воцарилась тишина. Люциус стоял у окна, глядя, как маленькая фигурка выбегает из ворот Мэнора под дождь. Его лицо было непроницаемым. Он ждал. Он ждал, что сейчас, когда источник ушел, в его виски снова ворвется привычный визг Метки. Ждал возвращения боли. Секунда. Две. Десять. Ничего. Он медленно опустил взгляд на свою левую руку. Закатал черный шелк рукава. Черная Метка, которая еще час назад жила и разрушала его, спала. Змея была бледной, как пепел. В голове Тишина. Абсолютная, ватная, блаженная тишина, которой он не слышал уже полгода. Люциус провел пальцем по бледной змее. Кажется, лекарство всё-таки существует.