Eye to eye/one for two | Глаза в глаза/одни на двоих

«Я тебя вижу» Джисон открывает глаза и видит. Это первое, что приходит в голову, когда медсестра снимает последний слой марли. Свет режет так сильно, что хочется зажмуриться, но он терпит. Он ждал этого слишком долго. Три года слепоты. Три года темноты, в которой единственным светом был голос Минхо. — Ну как? — голос врача звучит глухо, будто из-под воды. — Видишь что-нибудь? Джисон моргает. Пелена рассеивается. Сначала он видит только размытые пятна, потом — контуры. Белый потолок. Лампа. Чьи-то руки в перчатках. — Вижу, — шепчет он, и собственный голос кажется чужим. — Я вижу. Палата постепенно обретает чёткость. Он поворачивает голову к двери, ища глазами того, кто всё это время был рядом. Того, кто водил его за руку по улицам, описывал цвета, читал вслух книги и ни разу не дал почувствовать себя инвалидом. Минхо нет. — А где... — Джисон садится на кровати, сердце начинает колотиться где-то в горле. — Где Минхо? Тот парень, который был со мной? Который подписывал согласие? Врач и медсестра переглядываются. Это плохой знак. Джисон знает этот взгляд — раньше он не видел его, но чувствовал интонацию. — Тебе нужно отдохнуть, — мягко говорит врач. — Операция была сложной. Твоему организму нужно время. — Где он?! Джисон вскакивает, но ноги подкашиваются. Хорошо, что медсестра подхватывает его под руки. В висках стучит. Он требует, кричит, пока кто-то не говорит наконец правду. — Твой друг в соседней палате. Операция прошла успешно, но... Что значит «но»? Джисон не дослушивает. Он бежит, держась за стены, потому что координация движений ещё не восстановилась. Врывается в палату и замирает на пороге. Минхо лежит на кровати. Его глаза закрыты белыми марлевыми повязками. Точно такими же, какие только что сняли с Джисона. Только у Джисона под ними теперь здоровые глаза, а у Минхо... — Что ты наделал, — выдыхает Джисон, подходя ближе. Голос срывается в шёпот. — Что ты наделал, идиот. Минхо поворачивает голову на звук. Его губы трогает слабая улыбка. — Привет, — говорит он хрипло. — Ты видишь меня? — Вижу, — Джисон падает на колени рядом с кроватью и берёт его руку. Ладонь тёплая, живая. — Но почему? Как ты уговорил врачей? Это же нелегально, это... — Это мой выбор, — перебивает Минхо. — Я здоров. А без тебя я всё равно ничего не видел. Какая разница, закрыты глаза или открыты, если в них нет тебя? Джисон плачет. Он смотрит на любимое лицо и впервые видит его по-настоящему. Родинка под глазом, которую он столько раз трогал пальцами, пытаясь представить. Изгиб бровей. Трещинка на губе. Всё это он видит впервые, но смотрит на это сквозь пелену слёз. — Я никогда не прощу себе этого, — шепчет Джисон. — Тебе и не нужно, — Минхо сжимает его пальцы. — Ты просто живи. И смотри. За двоих. --- Выписывать Джисона отказались. Вернее, он сам отказался выписываться без Минхо. Пришлось договариваться с заведующим отделением, чтобы ему разрешили остаться в палате Минхо на раскладушке. Врач смотрел на него устало, потом махнул рукой — делайте что хотите. Первые дни после операции Минхо больше спал, чем бодрствовал. Организм восстанавливался, обезболивающее делало своё дело. Джисон сидел рядом и смотрел. Просто смотрел, не отрываясь. Он рассматривал его лицо так, будто учил наизусть. Вот родинка на правой скуле — он всегда знал, что она есть, но представлял её больше. А она маленькая, почти незаметная. Вот морщинка между бровей — оттуда, где Минхо хмурится, когда злится или сосредоточен. Вот шрам на подбородке — Минхо говорил, что в детстве упал с велосипеда, но Джисон представлял его совсем по-другому. Он протянул руку и осторожно коснулся пальцами его щеки. Минхо спал, но на прикосновение отреагировал — чуть повернул голову, будто искал тепло. — Какой же ты, — шепнул Джисон. — Я и не знал, что ты такой. Минхо пошевелился, приоткрыл рот, что-то пробормотал во сне. Джисон улыбнулся — впервые за эти дни по-настоящему. Даже сейчас, с повязкой на глазах, бледный, измотанный операцией, Минхо был самым красивым человеком, которого он когда-либо видел. А потом он вспомнил, что никогда никого не видел. Минхо был первым. И это разрывало сердце. --- Через неделю Минхо разрешили вставать. Джисон вёл его в больничный сад, держа под руку и описывая каждый шаг. — Сейчас будет ступенька. Одна. Хорошо. А теперь направо, тут дорожка ровная. — Я помню, где ступенька, — усмехнулся Минхо. — Я же не ногами ослеп. — Заткнись и дай мне позаботиться о тебе, — буркнул Джисон, но в голосе не было злости. В саду пахло осенью — прелыми листьями, сыростью и чем-то ещё, что Джисон раньше не различал, а теперь видел и чувствовал одновременно. Жёлтые листья на деревьях, серая скамейка, зелёная трава, которая уже начала увядать. — Какая сегодня трава? — спросил Минхо, будто прочитав его мысли. — Зелёная. Но уже не ярко-зелёная, а такая... уставшая. С жёлтыми пятнами. — Осень, — кивнул Минхо. — Я помню осень. Она пахнет именно так. Они сели на скамейку. Джисон не убирал руку — держал ладонь Минхо в своей, гладил большим пальцем костяшки. — Расскажи, что видишь, — попросил Минхо. — Деревья. Они почти голые, листья облетели. На одном сидит ворона. Чёрная, большая. Смотрит на нас. — И что она думает? — Понятия не имею. Я не экстрасенс. — А ты представь. Джисон задумался. Ворона наклонила голову, каркнула и перелетела на другую ветку. — Думает, что мы странные. Два человека на скамейке, один смотрит на неё, второй смотрит в никуда. Наверное, решает, можно ли нас склевать. Минхо рассмеялся. Тихий, хриплый после больничной тишины смех. Джисон замер — он впервые видел, как Минхо смеётся. Раньше он только слышал. У него морщинки собираются вокруг глаз. Даже под повязкой видно. И ямочки на щеках. И губы растягиваются так широко, что видны зубы. — Ты чего замолчал? — спросил Минхо, отсмеявшись. — Смотрю на тебя, — честно ответил Джисон. — Ты очень красивый, когда смеёшься. Минхо смутился. Это было видно по тому, как дрогнули уголки губ, как он чуть отвернулся. — Ты меня ещё без повязки не видел. — Увижу. Скоро. — А если не понравлюсь? — Ты дурак. — Сам дурак. Они сидели в больничном саду, держась за руки, и Джисон впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо. Почти хорошо. --- Выписка была странной. Все участники приехали в больницу, чтобы забрать их. Чан обнял обоих сразу и долго не отпускал. Чанбин хлопал по плечам и говорил что-то бодрое, но голос срывался. Хёнджин и Феликс принесли огромный букет и тут же расплакались оба. Сынмин вручил Минхо трость — складную, лёгкую, с резиновым наконечником. Минхо повертел её в руках, хмыкнул. — Я теперь как старичок. — Ты теперь как самый крутой человек с тростью, — поправил Джисон. — Я буду рядом, но если я вдруг отойду, чтобы ты не упал. Дома всё было по-другому. Джисон впервые видел общежитие. Три года он жил здесь, не видя ничего, кроме темноты. Он знал, где что стоит, сколько шагов от его комнаты до кухни, какой поворот ведёт в душ. Но теперь он это видел. Цвет стен — оказалось, они не серые, а светло-бежевые. Диван в гостиной — тёмно-синий, а не чёрный. На подоконнике стоял цветок в горшке — Джисон всегда знал, что там что-то есть, но думал, что это кактус. А это был фикус. — Ты как? — спросил Минхо, когда они зашли в его комнату. — Я... не знаю. Всё по-другому. — Это плохо? — Это странно. Я три года представлял это место. А оно совсем не такое. — Какое оно? Джисон огляделся. Комната Минхо была маленькой, но уютной. Кровать у стены, стол у окна, на стене постеры — группы, которые Джисон не знал. И везде кошачьи следы — царапины на ножках стула, мятые подушки, миски в углу. — Оно твоё, — сказал Джисон. — Очень твоё. Минхо улыбнулся и сел на кровать. Рядом тут же запрыгнули Суни и Дуни — они терлись о его руки, тыкались мордами в ладони. — Соскучились, — Минхо почесал обоих сразу. — Мои хорошие. Джисон смотрел на эту картину и чувствовал, как щиплет в носу. Коты, которых он столько раз гладил вслепую, теперь имели цвет. Суни — рыжий с белым, пушистый, с зелёными глазами. Дуни — серый, гладкошёрстный, с жёлтыми. Они мурчали так громко, что было слышно во всей комнате. — Иди сюда, — позвал Минхо. Джисон подошёл и сел рядом. Минхо нащупал его руку и положил себе на колено. — Теперь ты видишь, — тихо сказал он. — Это главное. — Я вижу, — эхом отозвался Джисон. — Но ценой... — Не начинай. — Минхо... — Я сказал, не начинай. Я не хочу это обсуждать. Это был мой выбор. Точка. Джисон замолчал. Он смотрел на повязку, закрывающую глаза Минхо, и думал о том, что под ней теперь пустота. Ради него. Ради того, чтобы он видел. Суни перелез через Минхо и устроился на коленях у Джисона. Тот машинально погладил его — шерсть оказалась мягче, чем он представлял. И тёплая. — Видишь его? — спросил Минхо. — Да. Он рыжий. — Как солнце? — Как закат. Рыжий с белым, как облака на закате. — Красиво. — Очень. Они сидели так долго. Коты мурчали, за окном темнело, и Джисон впервые за три года видел, как наступает вечер. Как свет меняется, как тени удлиняются, как зажигаются фонари за окном. — Опиши, — попросил Минхо. — Небо тёмно-синее, почти чёрное. Фонари жёлтые, горят пятнами. На окне наша с тобой тень. — Мы красивые? — Мы вместе. Это главное. --- Первые недели были самыми трудными. Джисон учился быть глазами для двоих. Он читал Минхо расписание, подписывал его вещи наклейками с шрифтом Брайля — заказал в интернете, ждал посылку, а когда получил, всю ночь клеил на всё подряд. Минхо водил пальцами по выпуклым точкам и улыбался. — Ты моя секретарша, — дразнил он. — Я твой личный поводырь, — огрызался Джисон. — Дорогой, между прочим. — Сколько должен? — Всю жизнь. Минхо замолкал. А Джисон ругал себя за то, что ляпнул не подумав. Но были и другие моменты. Однажды Минхо решил сам налить себе чай. Джисон был в душе, и когда вернулся, увидел, как Минхо стоит у плиты с чайником в руках, водит им над кружкой и явно не понимает, куда лить. — Поставь чайник, — тихо сказал Джисон. Минхо вздрогнул, но не послушался. Продолжал водить, и в какой-то момент струя горячей воды полилась мимо — на стол, на его руку. — Твою ж... — Минхо отдёрнул руку, чайник грохнулся в раковину. Джисон подлетел мгновенно. Схватил его руку, подставил под холодную воду, прижал к себе. — Зачем? Зачем ты делаешь это? Я же рядом! — Я не хочу быть беспомощным! — Минхо вырвал руку, но тут же зашипел от боли. — Я не инвалид, Джисон! Я просто... просто не вижу. Но я могу делать что-то сам! — Можешь, — Джисон снова взял его руку, мягко, но настойчиво. — Но не всё сразу. Дай мне помочь. Минхо молчал. Стоял, сжав губы, и молчал. — Ты обжёгся, — тихо сказал Джисон. — Тебе больно. Позволь мне позаботиться о тебе. Хотя бы сейчас. Минхо выдохнул и обмяк. Прислонился лбом к плечу Джисона. — Я ненавижу это, — прошептал он. — Ненавижу быть обузой. — Ты не обуза, — Джисон гладил его по спине, чувствуя, как дрожит тело. — Ты моя жизнь. Мои глаза — твои. Мы одно целое, помнишь? Потом они вместе заваривали чай. Джисон направлял руки Минхо, объяснял, где что стоит. Минхо слушал, кивал, и в какой-то момент вдруг сказал: — Ты пахнешь страхом. — Что? — Ты пахнешь страхом, когда я беру что-то острое или горячее. Я чувствую. Джисон замер. — Я не хочу, чтобы ты боялся, — продолжил Минхо. — Я научусь. Дай мне время. — Я дам тебе всё, что у меня есть, — ответил Джисон. — Только будь осторожен. Минхо кивнул и взял чайник. На этот раз вода попала в кружку. --- Цвета стали навязчивой идеей Джисона. Ему казалось, что если Минхо не может видеть, он должен хотя бы чувствовать. Он покупал краски, рисовал для него тактильные картины. Синий — гладкий холодный камень, который он принёс с улицы. Жёлтый — тёплая шершавая бумага, которую нагрел утюгом. Зелёный — мягкий мох, собранный в парке. Минхо водил пальцами по этим странным панно и улыбался. — Трава пахнет иначе, чем мох, — заметил он. — Значит, я неправильно подобрал? — Нет, правильно. Просто запах — это тоже цвет. Трава пахнет зелёным, а мох — мокрым зелёным. Джисон смотрел на него и думал, как же Минхо умудряется оставаться таким... светлым. Даже в темноте. Они ходили в парк каждые выходные. Джисон собирал листья, камни, кору — всё, что могло передать осень. Минхо трогал, нюхал, слушал — и составлял свою картину мира. — Кленовый лист похож на твои ладони, — сказал он однажды, проводя пальцами по прожилкам. — Почему? — Такой же тонкий и в то же время сильный. И линии как у тебя. Джисон посмотрел на свои руки. Обычные руки, ничего особенного. Но Минхо видел их иначе. Минхо видел его. --- Ночью Джисон просыпался от тихих звуков. Минхо не плакал. Минхо вообще никогда не плакал при нём. Но иногда ночью он садился на кровати, сжимался в комок, и плечи мелко дрожали. Беззвучно. Так, чтобы никто не слышал. Джисон слышал. — Минхо, — шептал он, садясь рядом. — Что случилось? — Ничего. Спи. — Не ври мне. Пожалуйста. Минхо молчал долго. Минуту, две, пять. А потом сказал тихо, почти неслышно: — Я забываю. Я забываю, как ты выглядишь. Джисон замер. — Я помню твой голос, твой запах, твои руки, — продолжал Минхо. — Но твоё лицо... оно уходит. С каждой ночью всё быстрее. Скоро я совсем не смогу тебя представить. — Я здесь, — Джисон взял его руку и приложил к своей щеке. — Вот я. Чувствуешь? Минхо водил пальцами по его лицу — лоб, брови, глаза, нос, губы. Медленно, будто запоминая заново. — Я боюсь, — признался он. — Боюсь, что однажды проснусь и не вспомню. — Тогда я буду напоминать тебе каждый день, — пообещал Джисон. — Каждый час. Каждую минуту. Ты не забудешь. Минхо притянул его к себе и уткнулся лицом в шею. Джисон чувствовал, как его ресницы щекочут кожу, как дрожит дыхание. — Нарисуй меня, — вдруг попросил Минхо. — Ты же умеешь. Нарисуй, и я буду трогать. Я буду знать, что это ты. Джисон рисовал всю ночь. Углём, потому что так контрастнее. Свой портрет — но видел в нём черты Минхо. Потому что теперь они связаны навсегда. Утром Минхо водил пальцами по бумаге и улыбался. — У тебя ямочка на щеке, — шептал он. — Я помню. Я всегда буду помнить. --- Джисон решил нарисовать всех. Чана — с широкими плечами и добрыми глазами. Чанбина — с вечной улыбкой и смешным носом. Хёнджина — красивого, как с картинки. Феликса — с веснушками, которые Джисон впервые увидел и чуть не расплакался от умиления. Сынмина — серьёзного, но с хитринкой во взгляде. Айэна — младшего, который всё время стеснялся, но был самым тёплым из всех. Рисунки выходили корявыми, непропорциональными, но Джисон старался передать главное — то, как он видит этих людей. Как они светятся изнутри. Минхо трогал каждый портрет, водил пальцами по линиям и угадывал: — Это Чан. У него лоб широкий. Это Чанбин — он улыбается, я чувствую. Это Хёнджин — слишком красивый, чтобы быть настоящим. Он смеялся, когда угадывал неправильно, и довольно хмыкал, когда попадал. А когда дошёл до автопортрета Джисона, замолчал. Долго водил пальцами по лицу на бумаге. Потом потянулся к лицу Джисона. — Ты правда такой? — спросил он. — Правда. — Ты красивый. Джисон почувствовал, как краснеет. Впервые в жизни он был рад, что Минхо этого не видит. — Я бы хотел увидеть тебя, — тихо сказал Минхо. — Хотя бы раз. — Ты видишь меня, — Джисон взял его ладонь и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Каждый день. Я здесь. --- Осень сменилась зимой. Однажды пошёл снег — первый снег, который Джисон видел в своей жизни. Он выскочил на балкон в одной футболке и стоял, задрав голову, ловя ртом холодные хлопья. — Минхо! — закричал он. — Минхо, иди сюда! Минхо вышел, держась за стену. Джисон схватил его за руку и вытащил на балкон. — Снег! — выдохнул он. — Это снег! Он белый, пушистый, падает с неба! — Я знаю, что такое снег, — усмехнулся Минхо. — Я не с рождения слепой. — Но ты не видел его три года! А я не видел никогда! — Джисон подставил ладони, ловя снежинки. — Смотри, они тают на руках! Минхо протянул руку и поймал снежинку. Почувствовал холодное прикосновение, потом влагу. — Какая она? — спросил он. — Маленькая, белая, с лучиками. Как звездочка. — Красиво? — Очень. Минхо улыбнулся и подставил лицо снегу. Джисон смотрел на него — на снежинки, тающие на его щеках, на ресницах, на губах — и чувствовал, как сердце разрывается от любви. — Я люблю тебя, — сказал он. Минхо повернулся к нему — туда, где, по его мнению, был Джисон. — Знаю. Я тоже. --- Зимой Минхо впервые после операции вышел на улицу без Джисона. Всего на пять минут. Просто решил доказать себе, что может. Вышел во двор, прошёл пару шагов, поскользнулся и упал в сугроб. Джисон нашёл его через минуту — сидящего в снегу, злого, мокрого, с разбитой губой. — Ты что творишь?! — закричал он, подбегая. — Проверяю границы, — огрызнулся Минхо. — С ума сошёл?! Ты мог голову разбить! — Не разбил. — А губу? — Заживёт. Джисон помог ему встать, отряхнул от снега. Минхо молчал, сжав зубы. Джисон видел, как дрожат его руки — то ли от холода, то ли от злости на себя. — Пойдём домой, — мягко сказал он. — Чай с мёдом. И йодом. Минхо хмыкнул, но пошёл. В лифте спросил: — Ты злишься? — Бешусь, — честно ответил Джисон. — Но не на тебя. На ситуацию. На то, что ты не можешь просто выйти во двор без риска. — Я справлюсь. — Я знаю. Но дай мне время привыкнуть. И себе дай. Минхо кивнул и прижался к его плечу. Дома они пили чай, и Джисон мазал его разбитую губу зелёнкой. Минхо морщился, но терпел. — Я зелёный сейчас? — спросил он. — Как лягушка, — подтвердил Джисон. — Красивая лягушка? — Самая красивая. Минхо улыбнулся, и зелёнка на губе растеклась смешным пятном. Джисон засмеялся, и Минхо засмеялся следом, и они сидели на кухне, два идиота, один в зелёных пятнах, второй в слезах счастья. --- К весне Минхо освоился настолько, что мог ходить по квартире без посторонней помощи. Он даже готовил — простые блюда, где не нужно было ничего резать. Джисон всё равно стоял рядом, на всякий случай, но Минхо не возражал. Однажды Джисон застал его за странным занятием: Минхо сидел на полу с фотоаппаратом в руках и водил им по сторонам. — Ты чего? — удивился Джисон. — Думаю, — ответил Минхо. — Если я не могу видеть, может, я могу чувствовать кадр? Нажимать кнопку, когда кажется, что здесь красиво? — Хочешь попробовать? — Хочу. Джисон встал у него за спиной, положил руки поверх его рук. — Хорошо. Я буду твоими глазами. Говори, куда направить. — Левее. Ещё левее. Теперь чуть выше. Стоп. Здесь. Джисон нажал на кнопку. Кадр получился кривым, размытым, но в нём было что-то особенное — какой-то странный ракурс, необычная композиция. — Ещё, — сказал Минхо. Они сделали сотню кадров в тот день. Цветы на подоконнике, коты, чашка с чаем, лицо Джисона. Минхо выбирал направление на ощупь, по звуку, по запаху. А Джисон просто фиксировал. Потом они выбрали лучшие фотографии и выложили в интернет — анонимно, под ником «Слепой фотограф». Через месяц у аккаунта было десять тысяч подписчиков. Люди писали, что эти фото особенные, что в них есть душа, что они чувствуют мир иначе. — Ты создаёшь красоту, — сказал Джисон, читая комментарии. — Даже не видя. — Я её чувствую, — ответил Минхо. — Благодаря тебе. --- Концерт был первым большим выходом в свет. Stray Kids давали благотворительный концерт, и Джисон должен был выступать. Он волновался так, что руки тряслись. Не из-за сцены — из-за того, что впервые будет выступать, видя зал. Минхо сидел за кулисами, в кресле, с наушниками в ушах. Он слышал каждую ноту, каждый вздох Джисона. — Ты справишься, — сказал он перед выходом. — Ты самый талантливый человек, которого я знаю. — А если я упаду? — Я поймаю. Даже отсюда. Джисон вышел на сцену. Свет слепил, но это был приятный свет. Он видел море людей — разноцветные точки в темноте зала, плакаты, улыбки. И впервые не чувствовал страха. В середине выступления он взял микрофон и сказал: — Эту песню я посвящаю человеку, который видит сердцем. Который подарил мне этот мир. Минхо, ты здесь? Тишина в зале. А потом из динамиков донеслось: — Я здесь. Голос Минхо, записанный заранее. Джисон улыбнулся и запел. После концерта он нашёл Минхо за кулисами. Тот сидел в том же кресле, сжимая подлокотники. — Ты видел? — спросил Джисон. — Я слышал, — ответил Минхо. — Аплодисменты. Это лучший свет. Джисон упал перед ним на колени и спрятал лицо у него на коленях. Минхо гладил его по голове, и они молчали. Счастливо. --- Весной они впервые пошли на настоящее свидание. Джисон долго готовился — выбрал ресторан, где было меню с шрифтом Брайля, заказал такси, продумал маршрут. Минхо только усмехался, но не возражал. В ресторане было уютно. Горели свечи, играла тихая музыка. Джисон заказал еду и описывал каждое блюдо. — У тебя паста с морепродуктами. Там креветки, мидии, кальмары. Соус белый, сливочный. Посыпано зеленью. — Какой зеленью? — Петрушкой. Мелко нарезанной. Минхо попробовал. Закрыл глаза (под повязкой) и задумался. — Вкусно, — сказал он. — Раньше я не чувствовал столько оттенков. — Почему? — Потому что теперь я «вижу» еду через твои слова. Она становится объёмной. Джисон улыбнулся и продолжил есть. Потом они пошли в парк аттракционов. Специальный день, когда всё адаптировано для людей с инвалидностью. Минхо впервые в жизни прокатился на американских горках. Он кричал — не от страха, от восторга. Ветер бил в лицо, тело сжималось на поворотах, и он чувствовал скорость каждой клеткой. — Это невероятно! — закричал он, когда они остановились. — Я никогда... я никогда не чувствовал ничего подобного! Джисон смотрел на его счастливое лицо и думал, что готов кататься на горках каждый день, только бы видеть эту улыбку. — Что ты чувствовал? — спросил он. — Свободу, — ответил Минхо. — Абсолютную свободу. Они купили сахарную вату — розовую, пушистую. Минхо откусил кусок и рассмеялся. — Она как облако! — Как облако, которое можно съесть, — подтвердил Джисон. Они сидели на скамейке, ели вату, и Джисон описывал проходящих мимо людей. Минхо слушал и смеялся, а потом вдруг сказал: — Знаешь, я ни разу не пожалел о своём решении. — Минхо... — Нет, правда. Если бы я не отдал тебе глаза, ты бы так и сидел в темноте. А теперь ты видишь. И показываешь мне мир. Это честный обмен. — Это не обмен, — возразил Джисон. — Это кража. — Это дар, — твёрдо сказал Минхо. — Прими его. Пожалуйста. Джисон прижался к его плечу и закрыл глаза. Мир вокруг был прекрасен. Но самый прекрасный его кусочек сидел рядом и держал за руку. --- Годовщина операции выпала на тёплый сентябрьский день. Они сидели в том же парке, где когда-то гуляли после больницы. Деревья уже начали желтеть, но солнце ещё грело по-летнему. — Ровно год, — сказал Минхо. — Ровно год, — эхом отозвался Джисон. — За этот год я видел столько всего. Цвета, лица, закаты, снег. Но самое красивое... — Что? — Ты. Каждый день. Ты самый красивый человек, которого я видел в своей жизни. Минхо смутился и отвернулся. Потом полез в карман и достал маленькую коробочку. — У меня для тебя кое-что есть. Джисон открыл. Внутри лежали два браслета — простые, кожаные, с металлическими пластинками. На одном было выгравировано «Вижу», на другом — «Чувствую». — Мы теперь одно целое, — сказал Минхо. — Ты видишь за двоих. Я чувствую за двоих. Так и должно быть. Джисон надел браслет на руку. Потом взял руку Минхо и надел второй ему. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что ты есть. За то, что ты сделал. За то, что ты не даёшь мне сойти с ума от вины. За каждый день. Минхо притянул его к себе и поцеловал в макушку. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — И этого достаточно. --- Ночь. Дом. Тишина. Минхо уже спал, разметавшись на кровати, коты устроились у него в ногах. Джисон стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на своё отражение. На чужие глаза, которые стали его глазами. Раньше в этом зеркале он видел только вину. Три года темноты закончились, но внутри поселился другой мрак — чувство, что он украл чужую жизнь. Теперь всё было иначе. Он смотрел на свои глаза — глаза Минхо — и не чувствовал больше боли. Только благодарность. Бесконечную, огромную, как небо за окном. — Спасибо тебе за этот мир, — прошептал он в пустоту. Дверь скрипнула. В проёме стоял Минхо — без повязки, дома он её снимал, чтобы кожа отдыхала. Невидящие глаза смотрели куда-то в сторону, но губы улыбались. — Ты опять здесь? — спросил он. — Да, — ответил Джисон. — Иди ко мне. Минхо подошёл на звук голоса. Джисон взял его руку и приложил к своему лицу. — Смотри, — шепнул он. Минхо водил пальцами по его чертам. Лоб, брови, закрытые глаза, нос, губы. — Ты улыбаешься, — сказал он. — Да, — подтвердил Джисон. — Потому что ты здесь. Они стояли так долго. Минхо не видел отражения в зеркале. Но он чувствовал — там двое. И они смотрят друг на друга. Глаза в глаза. Одни на двоих. --- Конец.