Под лепестками сакуры

Весна в древней столице расцветала медленно, словно не желая тревожить покой императорских садов. Лепестки сакуры кружились в воздухе, как тихий снег, оседая на крышах павильонов, на гладких прудах и на шёлковых рукавах придворных дам. В столице эпохи Хэйан любовь была целым отдельным искусством, спрятанным между строк изящных стихов и шорохом дорогих вееров. Юная наследница дома Фудзивара — Ая — стояла у края мостика, наблюдая, как ветер тревожит отражение неба в воде. Её волосы, чёрные как вороньи крылья, были уложены по придворной моде, а многослойное кимоно переливалось всеми оттенками рассвета. Она знала: сегодня будет объявлено о её помолвке. И имя, которое прозвучит, принадлежало тому, кого она, казалось бы, ненавидела всей душой. Харуто. Наследник знатного военного рода, воспитанный при дворе, холодный, надменный, с вечной тенью насмешки в тёмных глазах. Они спорили при каждом удобном случае, обменивались колкими стихами, и весь двор был убеждён — эти двое терпеть друг друга не могут. И именно поэтому их союз считался идеальным. Никто не должен был догадаться, что в их мире существовало древнее поверье о соулмейтах — людях, чьи души связаны невидимой красной нитью судьбы. И никто не знал, что у Аи на запястье с детства проступал тонкий алый знак — такой же, как и у Харуто. Он появился так же, как и всегда - совершенно бесшумно, словно просто соткался из воздуха. — Вы сегодня необычайно молчаливы, госпожа Фудзивара, — произнёс он с лёгкой усмешкой. Ая даже не обернулась. — Я берегу слова, чтобы не тратить их на вас, господин Такацуки. Их голоса были ровными, холодными — как и положено давним соперникам. Но ветер был слишком внимателен, чтобы не заметить, как её пальцы едва заметно дрогнули, когда он остановился рядом с ней. Слишком близко для простой формальности. Харуто смотрел на неё так, как никто больше не смотрел. Будто знал её... не только в этой жизни. — Вы уже слышали, не так ли? — тихо сказал он. — Наши семьи уже обо всем договорились. — Конечно, — спокойно ответила она. — Политика всегда важнее личных чувств. Эти слова прозвучали почти безразлично. Почти. На мгновение между ними повисла тишина. Сакура бесшумно осыпалась с ветвей, словно благословляя их союз. — Нам придётся изображать влюблённых, — добавил он, чуть склонившись ближе к застывшей изящной фарфоровой статуэткой девушке. — Как думаете, вы справитесь с этой непростой ролью, моя госпожа? Она наконец повернулась к нему, и их лица внезапно оказались как-то слишком близко. Непозволительно близко по дворцовому этикету. И все ещё... Недостаточно близко для двух любящих сердец. — А вы? Сможете притворяться, что безумно в меня влюблены? - бросив на него томный взгляд из-под длинных полуопущенных ресниц, игриво спросила она. Он улыбнулся. И в этой его улыбке не было ни насмешки, ни холодности. — Я уже много лет притворяюсь, что НЕ люблю вас, моя прекрасная госпожа. Сердце Аи замерло, сбившись с ритма, а затем застучало с удвоенной силой. Но она лишь насмешливо фыркнула: — Ваше высокомерие... Просто безгранично, знаете ли! Он явно хотел что-то ей ответить, но внезапно вдали гулко зазвучали барабаны — и это был знак начала церемонии. И спустя всего несколько минут императорский сад наполнился придворными в шелках. В тот день под ветвями цветущей сакуры было объявлено о помолвке двух великих домов. Ая и Харуто стояли рядом, как и подобает будущим супругам. Их рукава едва касались друг друга. Он осторожно взял её ладонь — впервые на глазах у всех. Этот жест был безупречно учтивым и полностью придворным. Но его большой палец едва заметно скользнул по внутренней стороне её запястья — туда, где под тканью скрывался алый знак судьбы. И там, где нить их душ будто отзывалась мягким теплом. — Я ненавижу вас, — прошептала она с кроткой и мягкой улыбкой, которую видели все придворные, не отрывающие от них жадных и откровенно оценивающих взглядов. — Как и я вас, — ответил он так же тихо. Но их пальцы переплелись чуть крепче, чем того требовал от них этикет. А нежные лепестки сакур падали вокруг них, как первый снег, скрывая их драгоценную тайну. В этом мире поэзии, интриг и благородной сдержанности им предстояло сыграть роль идеальных влюблённых. И скрывать то, что давно уже было правдой. Потому что иногда самая великая любовь рождается под маской ненависти, но красная нить судьбы ни у кого не спрашивает разрешения. *** С наступлением сумерек дворец погрузился в мягкое золото фонарей. Весенний ветер шевелил занавеси, и аромат сакуры смешивался с дымком благовоний. В эпоху Хэйан любовь никогда не произносилась вслух. Её писали на тонкой бумаге, складывали в изящные письма и прятали за многослойными рукавами. Но сегодня им предстояло играть любовь не в стихах — а перед всем двором. Вечером в императорском павильоне устроили поэтический приём. Придворные расселись за лакированными столиками, веера мягко раскрывались и закрывались, словно крылья белых журавлей. Ая сидела за расписной ширмой, как того требовал этикет, скрытая от мужских взглядов. Только край её рукава был виден — нежный, словно рассветное облако. Харуто расположился напротив, среди молодых аристократов. Он держался безупречно: спина прямая, взгляд спокойный. — Господин Такацуки, — раздался шёпот слева, — правда ли, что вы наконец покорили сердце госпожи Фудзивара? Он чуть улыбнулся. — Сердце госпожи Фудзивара — крепость. Я лишь смиренно стою у её ворот. За ширмой Ая едва сдержала улыбку. Когда настала его очередь сочинить танка, он не колебался ни минуты: «Сакуры лепесток падает, не зная страха — так и моё сердце, скрытое под холодом слов, давно уже выбрало весну». Во дворе раздались тихие восхищённые вздохи. Ая все поняла. Эти строки были для неё. Когда очередь дошла до неё, она ответила: «Ветер с горных вершин приносит цветы в ладони — разве виновата сакура, что расцвела рядом с суровым кедром?» Придворные рассмеялись, решив, что это изящный намёк на их «соперничество». Только Харуто понял совсем другое. Позже, когда приём подходил к концу, им позволили пройтись по саду — уже как официальной паре. Он подал ей руку. На этот раз не формально, а мягко. — Вы играете весьма убедительно, моя госпожа, — тихо произнёс он. — Вы тоже, — ответила она. — Я почти поверила, что вам не всё равно. Он резко остановился. Золотой свет фонарей отразился в его глазах. — Ая… — впервые он произнёс её имя без титула, так мягко и вкрадчиво, что ее сердце сбилось с ритма. — Мы должны быть осторожны, — прошептала она. — Если кто-то узнает о… знаке… Он осторожно коснулся её запястья сквозь ткань. — Я не боюсь, что узнают о знаке. Я боюсь, что вы однажды решите, что это всего лишь судьба… а не выбор. Она подняла на него растерянный взгляд. — Выбор? — Я выбираю вас, — тихо сказал он. — Каждый день. Даже если нам придётся притворяться ненавидящими друг друга до конца жизни. В её глазах блеснули слёзы — крошечные, как утренняя роса. — Тогда ненавидьте меня убедительно, господин Такацуки, — улыбнулась она, возвращая свою безупречную маску обратно, — Иначе нас раскроют. Он рассмеялся едва слышно, качая головой. — Как прикажете, госпожа Фудзивара. И, прежде чем они вернулись к свету фонарей, он быстро, почти незаметно коснулся губами её рукава — там, где под тканью бился знак красной нити. Этот жест был абсолютно невинен для посторонних. Но для них — это было несоизмеримо большим. Это было... обещанием. Сакура снова осыпалась вокруг, тут же подхватываемая ветром, как бережными руками возлюбленного, и уносимая вдаль, но впервые их «фиктивная» любовь стала самой настоящей.