Депривация контроля

Запах распаренного тела и мокрых перьев кажется вездесущим, будто бы пропитывает собственную кожу и волосы, забивается через нос под ребра, метастазирует в легкие, трахею и живот спускаясь по бедрам, щекоткой под коленями. Когда за спинами слышится щелчок, мир останавливает движение. Остается только вихрь золотого орнамента потолка и немалый ощутимо приятный вес тела, что сильные руки подхватывают на себя. Хвала Отцу, им всем было не занимать физических характеристик. Нет, Сангвиний не был пушинкой ни для кого из, но Керз умудрялся даже его взвалить на себя, балансируя между желанием подставить под удар их высвобождения искренности то ли пол, то ли все таки до постели дотянуть эту нить... Сложный выбор, который обдумывать ещё труднее, когда руки сжимают поверх тонкой ткани халата крепкие бедра, а рот уже занят очередным терзанием ангельских губ. Губы не просто косались, они вжались, стерев всякую условность, оставив только влажный, обезоруживающий контакт. Это было вторжение, немедленное и тотальное. Дыхание вырывалось короткими, глубокими струями, обжигающими кожу Конрада, смешиваясь с его собственным, создавая между их лицами маленькую, влажную печь. Хлопковая тога, накинутая после душа, была иллюзией, тонкой бумажной ширмой, и ангел чувствовал, как она рвётся. Сильные руки Конрада не сжимали ткань, а продавливали её. Сквозь плотный хлопок он чувствовал каждый палец, но и этого не хватало для баланса их положения в пространстве. Поэтому, удерживая брата за шею одной рукой, ангелокрылый, не отрываясь от желанного рта, пытался прощупать свободной рукой пространство для их якоря, балансируя поддергивающимися крыльями. — Нет, ещё один столик вызовет подозрения Керз обходит его спиной и вписывается в угол арочного проема лопаткой, тихо шипит не без оскалистого подобия улыбки, когда вес крыла перемещает точку баланса. Жарко так, что в висках плавится подшитый в разум код, предвидящий следующие шаги. Каменная столешница принимает на себя вес, и то, что на ней ничего уже не стояло - их обоюдное предостережение. В прошлый раз собирать осколки пришлось долго. Толстое дерево самой стойки устало и обреченно скрипнуло, но умолкло не выражая протестов. Конрад отрывается от губ, взглядом запечатляет лицо, опаленное жаром и жаждой, скалится довольно, ладонью упираясь в сильную широкую грудь. Где-то под толщей мышц вместо плоской кости килевидный выступ, и гул сердца отсюда будто бы тише. Керз наклоняется медленее, теперь можно не спешить и вкушать столько, сколько позволят их пределы терпения. Первый укус остается над рёбрами, второй же выше, ещё выше...пока острота зубов не сжимает темный ареол, накрывая чувствительную зону жаром и мягкостью языка. — Кажется, я не забирал зажимы...хм.. Приходся отстраниться, чтобы ещё раз заглянуть в глаза. Негласные првила - ему должны разрешить, прежде чем Керз будет двигаться дальше Сангвиний не кивнул. Он медленно, с почти невыносимой осознанностью, опустил взгляд на свою грудь, на то место, где только что были губы и зубы, а после снова поднял глаза на Конрада. Ангел разжал кулак, который неосознанно стиснул на каменной столешнице, и его рука поднялась, не чтобы оттолкнуть и не чтобы притянуть. Тыльной стороной пальцев он провёл по щеке Кёрза, по линии скулы, грубо, почти небрежно, но с такой концентрацией, будто считывал рельеф. Ладонь опустилась, не на грудь мужчины, а ему на затылок, совсем не ласково, а направляюще. Лёгкое, но неоспоримое давление, возвращающее его голову туда, откуда она оторвалась, к своей груди, к незавершённому исследованию. -Продолжай... Выдохнул он, и в этих словах не было приказа. Он отдавал под эксперимент не просто тело, а свою реакцию, свои пределы, тот самый гул под рёбрами и наблюдал, что Конрад сделает с этой переданной ему неограниченной лицензией. И Керз понимает - подождет, сейчас и сиюминутно подождет. Губы возвращаются на грудь, на гладкую распаренную кожу оставляя на ней красноватые следы распаляющейся талым огнем страсти. Пальцами очерчивая рельефы, руки спускаются к бедрам, обводят с такой неестественной для самого существования Конрада Керза в мире этом бренном нежностью - он может, когда знает, на сколько остро становится касание легкое, куда острее жесткого давления - и сжимают ниже крепкие плотные мышцы, налитые усталостью после тренировки. — Тебе придётся отпустить меня на пять секунд. Можешь засекать. И ведь успевает. Успевает чуть цепляя столешницу на повороте рукой, чтоб по инерции не занесло, и нависает сверху со звенящей цепочкой, зажатой меж зубов. Сангвиний лежал на холодном камне, его грудь пылала от следов губ и зубов, а в воздухе висела пауза, заряженная обещанием. Каждый уходящий миг без прикосновений был наполнен эхом предыдущих, жаром на коже, давлением пальцев на бёдрах, этим странным, чуждым ощущением нежности, учащение пульса, глубина дыхания, микронапряжение в мышцах, готовящихся к новому, воздействию. — Мне нравится твоё лицо в эти моменты. Факт без лести и чего-то кроме истины. Конрад дурел от вида запечатленной внутренней борьбы между Сангвинием праведным и чистым, и тем ангелом, чьи зрачки блестели а губы раскрывались горячечно, стоит цепким лапам зажимов стиснуть бусины темных сосков. Оценив вид, Керз чуть потянул за середину цепочки на себя, точно проверяя натяжение струны, подкручивая колки. Когда зажимы сомкнулись, это не было болью в привычном смысле. Это было внезапным, жёстким перераспределением сенсорного внимания. Вся хаотичная, распылённая жара в груди Сангвиния резко сфокусировалась в двух точках. Его глаза, и без того широко открытые, стали ещё шире, а зрачки сузились до булавочных головок, выхватывая из полумрака каждую деталь лица Конрада, склонившегося над ним. Ангел не застонал. Дыхание остановилось в горле, превратившись в тихий, свистящий звук где-то в глубине. Тело, до этого отдававшееся пластично, вдруг окаменело, за исключением лёгкой, непроизвольной дрожи в мышцах пресса. И тогда Конрад потянул за цепочку. Боль из двух отдельных точек сплелась в одну линию, яркую и жгучую, проложенную прямо через центр его существа. Это не было наказанием. Это было подключением. Как если бы кто-то воткнул вилку в розетку его сдержанности, и через него внезапно ударил ток осознания, невыносимо яркий, обжигающе ясный. Его губы, приоткрытые, дрогнули, отпустив гортанный стон. Керз ждал этого звука достаточно долго, так томительно долго, что сам удивился, на сколько может быть это ощущение тоски по кому-то живым и ощутимым. Ярко... Больно почти что от голоса чужого и хорошо, льняным маслом по оголенной плоти. Он не отпускает сразу, снимает давление постепенно давая выдоху растаять, стечь по холодному камню. Развести ноги сильные снова оказавшись меж ними, пройтись теми же следами по внутренней стороне бедер чувствительной и мягкой, ласковой...на несколько секунд Конрад замирает прильнув, как к родному, щекой к колену Сангвиния, и, подняв ещё не до конца напряженный член мягко обводит пальцем по головке оттягивая с нее крайнюю плоть, чтобы округлый конец тонкого мундштука, не длинного и гладкого плавно коснулся ямки. Снова стоп. Каждый раз стоп, потому что так нужно, нужно смотреть в глаза, ибо заранее никогда не говорит, что на уме в эту ночь или день. И если вдруг так случится, что получит на шаг следующий отказ, не беда, в арсенале его рук много вариантов, и каждый может найти отклик в нужный миг. Каждое прикосновение Конрада теперь Сангвиний воспринимал с гипертрофированной чёткостью. Разведение поддрагивающих в напряжении бёдер, пауза у колена и прикосновение щеки, а затем прикосновение к нему,не к телу, а к функции, к тому, что было за гранью его повседневного контроля, чистым биологическим ответом на стимул. Крылья прижатые к гладкому камню, реагировали раньше, чем ангел успевал подумать. Они вздрагивали, словно в спазме, расслаблялись или снова складывались ближе к хозяину, молчаливо давая ответ о продолжении. И он лежал, распятый между холодным камнем и горячим дыханием Конрада, между болью и ожиданием, и был абсолютно, кристально ясен. Каждый нерв был натянут, как струна, готовый отозваться на любое действие, на любой следующий шаг в этом тщательно выстроенном ритуале передачи и принятия контроля. Керзу интересно: скучал ли ангел? Тосковал? А душой ли или телом? Эти мысли легли на кончик языка будоражуще, как и безвкусная смазка - садист, но не на столько же, чтобы без нее - на кончик мундштука, перед тем, как он плавно и мягко был погружен в ещё неполностью эррегированный орган. Аккуратное кольцо на его вершине более толстой и тем самым ограничивающей склонилось в сторону лица Сангвиния, будто бы в поклоне, когда вязь серебристых звеньев сперва легла на кожу торса ангела. Красивый... Какой же он искренне красивый и уязвимый сейчас, воспаленный как нерв, оголенное провидение... Кёрз без стеснений наслаждается творением рук своих, когда ведет прохладным металлом цепи выше меж рельефа торса, когда цепляет тонкий замочек к стальной нити меж груди, завершая это распятие касанием губ к солнечному сплетению. Собственное нутро жмется и горит, давит на разум вожделением, но ему не разрешено. Истязая себя, лишь подливает масла в огонь - Конрад знал, что тем слаще миг свободы, чем дольше терзания. Цепи оказались не туго натянуты, лишь так, чтобы каждое движение откликалось в точках соприкосновения и связи, что касается кожи в местах ослабления. — Скажи мне, если вдруг дойдёшь до предела. Не просьба, напоминание - его услышат даже если мир будет гореть, рушиться и разваливаться на части. Его услышат и внемлют. Конрад опускается перед иконой на мраморе на колени, переключая свое внимание на гладкую кожу щиколоток. Он точно грааль на ладонь поднимает одну стопу, чертит губами вокруг косточки выступающей и слегка кусает кожу, вслушиваясь в шорох перьев над головой. Эти крылья - отдельная фаза безумия, точка невозврата. Он готов убивать с особой жестокостью защищая свое право видеть их трепет. Он готов дарить жизнь ради этого. Это затишье, эта тонкая звенящая каждым вдохом пелена - флер наваждения и чуткости. Стоит Сангвинию просто глубже вдохнуть, как серебро капелек бубенцов подает звук, а путы разносят его по телу, вниз змеей ползучей меж холмиков тренированного пресса, мимо выемки пупка и ниже, над золотистой дорожкой паха к собранной у стального стержня влаге. Мир Сангвиния перевернулся с ног на голову. Это было невыносимо интимно. Более интимно, чем любое проникновение. Это было поклонение его самой базовой, утилитарной части, стопе, опоре... и в этом поклонении была такая концентрация, такая ценность, словно с живым артефактом, что она прожигала его насквозь. Крылья - они ответили на это прикосновение, на эту преданность, непроизвольной и тихой вибрацией. Она пробежала по металлу, как ток, передаваясь его коже в каждой точке соприкосновения. Она спустилась вниз, по его животу, оставив за собой дорожку из мурашек, достигла паха и отозвалась эхом в той самой точке, где холодный металл встречался с его плотью, заставив его содрогнуться всем телом от резонанса. Конрад находил эту чуткость волнующей, пряной и пьянящей. Губы его спускаются ниже к ложбинкам меж пальцев стопы, и он выдыхает мягко и преднамеренно, сдувает незримые пылинки, прежде чем кончиком языка толкнуться меж указательным и средним, вжать мембрану кожи, и глубже, пробуя солоность складки у стопы. Касание губами лишь самых кончиков, еще одно - мизинец аккуратный и поджатый, его Кёрз пробует первым, вбирая в рот и сдавливая к небу языком. Когда губы Конрада обхватили мизинец, втянули его в тепло и влагу рта, Сангвиний сломался. Тот самый наблюдатель, что следил за процессами, утонул в сенсорном потоке. Граница между ощущением и собой растворилась. Он был этим звоном цепей. Он был этой дрожью, бегущей от пятки по икре к подколенному сухожилию.. Из его горла вырвался звук, что-то среднее между хриплым выдохом и подавленным рычание, чистый шум перегрузки. Крылья над головой взметнулись в один миг, не раскрываясь, а вспыхнув сияющим, беспокойным контуром в воздухе, осыпая всё вокруг искрами белых мягких снежинок. Здесь был его предел, от перегрузки. От невозможности вместить в рамки понимания это немыслимое сочетание абсолютного контроля и абсолютного саморазрушения, жертвы и обладания, боли и той странной, удушающей нежности, что исходила от примарха у его ног Это даже заставило Керза отвлечься. Столь обширное зрелище - ядерный взрыв. Ни больше, ни меньше уж точно. Конрад смотрит, как оседает пух, не отпуская стопы чужой из руки, смотрит обдавая вздохом очарования и благостного наслаждения мокрую кожу пальцев. Перед ним ни меньше, ни больше - Богема, разнузданная на руках скитальца. Дыхание Ужаса Ностромо сбивается, дрожит опаляя светлый бархат второй стопы, и хочется прижаться меж них обеих, в аккуратную почти симметричную выемку, что образовалась бы меж чужих стоп... Хм.. Чуть позже, может быть.... Голос, который прозвучал, был неузнаваем. Не низкий, властный баритон, а сдавленный, хриплый шёпот, вырванный из самого низа лёгких, мимо всех фильтров и запретов. — Выта… Звук оборвался, ему не хватило воздуха. Сангвиний судорожно вдохнул, и цепи на его груди вздрогнули и запели. — Вытащи. Пожалуйста. Металл внутри него был теперь частью сенсорного кошмара холодный, чужеродный, неумолимый стержень, вокруг которого сжималась и пульсировала его плоть, усиливая каждое касание, каждый звон цепи, каждый влажный след на его коже до невыносимой яркости. Глаза ангелокрылого , когда он с трудом приподнял веки, были мокрыми не от слёз от той самой влаги, что выступила на его лбу, на висках. Касания рук пропадают на миг, стоит первому слогу сорваться с губ. Керз мог сломать, мог искалечить как тело, так и душу. Спустить на лоскуты, препарировать долго и на живую, и не позволять умереть, а лишь свыкнуться. Мог. Но страстно желал иного для Него. Эти искры - его нежность. Это пламя и сталь - его признание. Это его потребность и все невозможные иначе слова. "Я тебя слышу" "Я тебя вижу" "Я тебе внемлю" Верю тебе... Это его способ быть рядом и быть нужным, необходимым, услышаным. Конрад склоняется над телом, в крайний раз окидывает взглядом прощупывая на бедрах пульсирующие струны. Он не даст им порваться. Эти бедра - блять, просто удуши ими, и можно умирать в счастье - эти руки, шея, крылья разнузданны и дрожат...неописуемый восторг, неописуемое желание сейчас ощутить эти спазмы на себе, окунуться в тесное лоно до болезненности сильно сейчас сжимающееся. Пульс набатом зашелся только лишь от мыслей. Пальцы мягко касаются ограничителя и столь же медленно, крайне медленно тянут его обратно. Фигурный мундштук по миллиметру выходит из скользкого ложа, пока вторая рука Керза придерживает налитый напряжением крупный член. Лишь придерживает, сейчас большего не нужно. — Все хорошо. Смотри на меня. Сангвиний. Посмотри на меня. В таких туманностях потеряться не трудно, и чтобы голос не звучал блекло, Конрад показывает стимулятор почти демонтративно откладывая его в сторону. Стук металла о камень - последний спусковой крючок. И самого уже ведет дурниной. Сангвиний повиновался. Его взгляд, расфокусированный и раскрасневшийся, нашёл лицо Конрада. Только усилием воли он заставил зрачки сфокусироваться. Увидел концентрацию, почти болезненную внимательность в этих глазах. Увидел демонстрацию, стимулятор, отложенный в сторону. "Смотри. Угроза устранена. Процесс под контролем." И этот контроль, исходящий от другого, которому он всецело сейчас доверял, стал его единственной опорой. Стук металла о камень прозвучал для него громче любого грома. Ещё немного прозрачного вязкого геля, и пальцы уверенные и узловатые растирают меж ягодиц крепких его прохладу до согревания, прежде чем толкнуться внутрь Сангвиний дышал. Глубоко, осознанно, направляя воздух в самые спазмированные участки, заставляя их отпускать хватку. Его взгляд, прикованный к Конраду, говорил то, чего он никогда не сказал бы вслух: я здесь, я принимаю. Продолжай. Каждый твой шаг внутри меня записывается. Каждое движение будет запомнено. Это было не предупреждение. Это было признание. Керз даёт ему время, дает столько, сколько нужно, чтобы сопротивление стало мягче и приняло легче его плавные движения. Погруженнные фаланги оглаживают стенки мягкие и горячие, скользкие от геля. Тело плотное и спазмирующее принимает тяжело, как бы Сангвиний не пытался расслабиться. Конрад не спешит, лишь мурчит что-то благовольное в чужие волосы на ухо, склоняясь ниже и согнув одну ногу Ангела в колене, целует в висок, прежде чем вновь отстраниться и столь же размеренно прильнуть губами к ямке у миниска. — Ты сам не знаешь, как ты сейчас прекрасен... Это вырывается само, стоит взгляду темному скользнуть по вздымающейся груди. Сангвиний встретил его движение ответным, чуть запаздывающим толчком таза вверх не порывистым, а исследовательским. Мускулы его бёдер и ягодиц напряглась и это был не страстный встречный ритм, а тактильная проверка границ. Ангел повернул голову на бок, прижавшись щекой к холодной поверхности. Его рот был приоткрыт, и теперь с каждым выдохом вырывалось не просто дыхание, а короткий, сдавленный звук. Нога, всё ещё лежащая бедром на камне, была вытянута и напряжена до дрожи в икрах, пальцы ног судорожно сжались. Он был похож на великолепный, сложный механизм, который кто-то завёл не тем ключом, и теперь все его шестерни, поршни и клапаны работали на пределе, издавая новый, не предназначенный для них, но от этого не менее мощный гул. И в центре этого механизма, в самом его пекле, был Конрад, и причина, и проводник, и единственный свидетель того, как этот незыблемый монумент превращается в нечто живое, дышащее, ощущающее. Ладонь Керза ложится на второе бедро, оглаживает его будто бы силясь унять излишнее пока напряжение. Она скользит выше, пока пальцы другой руки методично и выверенно принуждают мышцы принимать свободнее, привыкнуть к заполненности чтобы добавить её ещё. Эта пытка выдержкой почти искрит. Конрад кусает свои же губы, когда все же прижимается горячей плотью ко внутренней стороне бедра оставляя след естественной влаги. Ещё нет..ещё рано.. Пока в спазмирующее этой жизнью лоно погружается лишь обтекаемая капля, скользкая и стальная, до узкой шейки и ограничителя в конце, встающего меж ягодиц так чертовски идеально... — Сможешь продержаться ещё немного? Взгляд Керза останавливается на золотом отблеске пробки, чуть подрагивающей в такт телу, на гладком шовчике мошонки поджатой и во рту откровенным голодом скапливается слюна. Он не станет говорить, что готов сейчас его вылизать с головы до ног, не станет, но это и так, черт возьми, понятно по взгляду Спазм, который бежал по животу Сангвиния, был виден невооружённым глазом в напряжённых мышцах пресса, так его тело отзывалось на вопрос не словом да, а демонстрацией выносливости. Пот струйками скатывался по вискам, смешиваясь с пушистой пылью, падающей с крыльев. Его дыхание стало ещё более размеренным, глубоким и шумным, сознательная вентиляция, чтобы не потерять фокус, чтобы не позволить ощущениям снова смести его в небытие. Он кивнул. Его бедро под ладонью Конрада всё ещё было твёрдым, как мрамор, но в этом мраморе чувствовалась лёгкая, предательская дрожь, как вибрация в скале перед обвалом. — Но.. не долго. — Хорошо. Голос Конрада низкий, ниже обычного и с хрипловатой пеленой - он же тоже, черт возьми, держится. Держит в себе столь алчное и сильное привычное "взять", но сквозь фильтр осознанной призмы может выпустить лишь подаяние. Пряно и чуть солоновато на языке ощущается натянутая отведением колена в сторону кожа у промежности. Широкий мазок вокруг сустава, чуть ближе, чтобы задеть нагревающуюся сталь очередной вещицы, которой позволено сейчас больше... слегка давит на неё кончиком языка, а после, когда горячий рот смещается выше оставляя мокрый след слюныму корня члена, пальцы слегка вытягивают пробку чтобы вновь вжать её обратно. Уже не так туго скользит... Хорошо... Хорошо.. Мысли возвращаются к теплу под пуховым покровом, и Конрад с некой досадой думает, что невозможно уделить внимание абсолютно всему. Каждой его трещинке, каждой точке оголения нервов и естества.. Стопы, бедра, колени, грудь, крылья, ладони.. В прошлый раз именно руки и визуализация для Него стали их отправной чертой. В этот же, смотреть - удел самого Керза. Смазка в очередном движении пробки в теле тихо хлюпает, собираясь у шейки, и этот уловимый звук благостно будоражит каждый собственный нерв. Он чувствует, как поджимаются тяжелые от вожделения яйца, как все же несдержавшись бедра толкаются вжимаясь в ягодицы чужие.. Сангвиний - это имя на повторе многоголосым хоралом церковным, и единственная сейчас четкая мысль в разворошенном разуме. — Ты готов.. Он чувствовал все слова Конрада вибрацией, глубиной, хрипотой и чувствовал, как они оба стоят на краю. Когда горячий рот коснулся его, обжигающе влажный, когда язык надавил на холодный металл у его основания, Сангвиний сломал тишину. Его тело дернулось всем корпусом, цепи зазвенели какофонией, крылья взметнулись вверх, осыпая их обоих снопами искр, как фейерверк нервного срыва. Хлюпающий звук в самой сокровенной точке был громче любого грома. Он был признанием того, что его тело не просто приняло, но и начало отзываться на механизм своего собственного растения. Ещё одним признанием был напряжённый член, отзывающийся спазмами и порцией предъэякулята, что липкими неровными жемчужинами оставалась на животе. Его глаза были полны огня. Расплавленный янтарь, в котором плавились ярость, отчаяние, признательность и та самая, невыносимая, первобытная потребность. Требование этого разрушения собственных пределов, потому что только в этих руках, только под этим взглядом, полным такой же жажды и такого же безумия, это разрушение не убивает. Оно… очищает. В последний миг перед тем, как сознание окончательно потонуло в сенсорном шторме, последняя, ясная мысль пронеслась, как молния. Если это падение, то только в его руки. Только с ним. Только так. Самое сложное - последний миг. Не срываться в бездну, а планомерно ступать в неё, пока пол под ногами не перестанет существовать. Крылья успевают снести что-то на переферии, разметать как ненужный шлак, и сквозь одобрительный смешок улавливается хрипловатое "правильно, зачем тебе эта хрень, детка" - если честно, Конрад в большинстве случаев так говорил на декор, который считал бесполезной урбанистикой с оттенком лоска, поэтому, стоило догадаться, что ничего существенного не пострадало. Керз плавно лишает тело под собой опоры, вынимает пробку неспешно, вслушивается в глубокое дыхание, шорохи, в дрожь и в мокрый звук сомкнувшегося кольца подготовленных и уже смягченных мышц. Атрибут ложится рядом с мундштуком, ещё одно соприкосновение металла с камнем, ещё одна точка невозврата. Он чуть медлит, потому что знает, как снесет крышу в самые дальние закоулки варпа, знает, что не сможет больше так скоропулезно сдерживаться, и потом дает пару секунд себе собраться, прежде чем перехватить ногу крепкую, закинуть на плечо и, зажав кожу у колена Сангвиния в зубах, качнуть бедрами входя в тугое и - блять, все же каждый раз как первый - узкое нутро. Глухой рык свидетель его собственного карекалюра по воле. Жарко, тесно, одуряюще хорошо и второй толчок уже жадный, больше урвать, чем попробовать... Сангиний не просто принимал, он встречал. Когда Конрад вбивал себя в него с яростной жадностью, таз Сангвиния поднялся навстречу не с отчаянием, а с точно рассчитанным противодействием. Он поднимал бёдра с силой, сотрясавшей каменную плиту, ловя каждый толчок, чтобы углубить его, а его пятка, впившаяся в лопатку Конрада, стала не опорой, а рычагом, он давил ею, тянул на себя, пытаясь контролировать глубину и ритм даже в этом безумии. Крылья ангела … Они были не просто свидетелями. Они были соучастниками. С каждым мощным толчком, с каждым встречным движением его бёдер, крылья не просто взмывали - они били, концами сияющих опахал они хлестали по спине и бокам. В какой-то момент ангел с силой ударился затылком о поверхность, но даже не заметил этого. Вместо этого он приподнял подбородок, обнажив горло, и издал не крик, а стон-рёв низкий, грудной, полный такой первобытной мощи, что, казалось, задрожали стены. Шумное безумие, агония, что творилась в головах и меж тел, в концентрате ясного чистого осознание Нужен Как воздух Как свет не для тела, но души Нужен неумолимо Безысходно необходим Без Него пропадет все Рассыпется пылью по стылым венам Без Него кошмар вырвется из разума пожирая миры один за другим Кёрз не останавливается в скором заданном темпе. Пьяняще гудит воздух, рассекаемый перьями, горят полосы алые от свиста лебединых плетей. И этот вихрь тонет в чужом рыке, полустоне гортанном и чистом. Конрад не в силах сдержать порыв, наклоняется впиваясь в ключицу - а так хочется в шею, в глотку, о которой так грезил Зверь - берет все, и отдает ровно столько же глубоко вбиваясь в растянутое скользкое и хлюпающее от влаги выжатой из тюбика лоно до упора колким пахом в чувствительную мошонку. Руки перехватывают под коленями, меняют позу открывая более явно, убирая лишние барьеры, когда точка соприкосновения, слияния становится единой, а колени Сангвиния вжимаются почти в его же грудь. Он придавливает своим весом, и стойка очередной раз жалобно скрипит просто напоминая, что у неё тоже есть пределы. Тесно и жарко, растягивая гладкие стенки и упираясь в них при каждой фрикции - блять, слишком.... Сейчас уже слишком... На поверхности мелькает понимание, что утробное и первобытное рычание не одноголосо. "Мой" - новый достигнутый предел, с которым по позвоночнику бежит дрожь и дёргается кадык, когда Конрад сглатывает это глухое наваждение Подцепить зубами тонкую оставшуюся цепь, вернуть контроль на миг, которого будет достаточно - вот решение, вот константа между горящей болью и раскаленной эйфорией Когда зубы Кёрза нашли тонкую цепь и зажали её, Сангвиний отдался окончательно. Его широкая ладонь пробилась сквозь потный воздух и впилась в затылок чужой ,не ласково, а удерживающе. Прижимая настойчиво его лицо к своей ключице, к тому месту, где билась яростная пульсация. Не нужно громких слов, слов сейчас вообще им не надо. Их заменяет единый пульс и слишком обжигающий контраст предельного напряжения с резким спадом. До потери осязания, замыкания на моменте вдоха, и в глазах темнеет, когда очередной сноп белых искр срывается с крыльев над головой. Фрикции становятся чаще, быстрее уступая место амплитуде движений. Губы наощупь находят зажим, ловко снимают его заменяя захватом зубов и вакуумом жарким рта, что впивается до следов острых вокруг ареола соска - так нужно, так правильно, так сладко до первых алых капель на мякгом языке, стирающем их с бронзы кожи. Темнота в глазах Сангвиния была не потерей сознания, это было сужение вселенной до одной точки, где жар рта Конрада выжигал его кожу, где острые зубы впивались в сосок и боль, острая и чистая, вплеталась в общий клубок ощущений, становясь ещё одной нитью в этом полотне безумия. Сангвиний перестал дышать. Воздух застрял где-то в груди, превратившись в тугой, горячий шар. Он не пытался сдерживаться, не пытался контролировать. Вся его воля, вся его титаническая концентрация были направлены теперь на одно: не сломать контакт.Он впился пятками в спину Конрада, вжался затылком в камень, его руки вцепились в чужие плечи, он тянул с силой, способной дробить кости, пытаясь стереть последние миллиметры между ними, раствориться, впустить этого человека не просто в свою плоть, а в самую сердцевину своего существа. В этот миг, на самом пике, когда мир сузился до белого шума, жгучей боли и всепоглощающего давления, ангел увидел, как его собственное, холодное совершенство, эта гладкая статуя, треснула под натиском и из трещин хлынула не тьма, а это дикое, живое, испытывающее пламя. Последний, оглушительный спазм, который содрал его с камня, выгнув в неестественной дуге и вырывающий из горла не крик, а беззвучный, раздирающий вопль, был знаком этого освобождения. В этой пустоте, в этом священном пепле, не осталось ничего, кроме одного, непреложного факта, вбитого в каждую клетку. Он здесь. И пока он здесь — я живой. Быстро и ярко, очередной взрыв. Но ударная волна от него снесла крупицы мира вокруг, стерла в порошок, в пыль.. В пепел, развеяный на выдохе. Прекрасен в своем застывшем мгновении, а пожирающем пламени, в избытке чувства и ясности звенящей в тишине. Это не дым, это не тьма или свет. Это иное Антиматерия разливающаяся по венам, ток, пронизывающий нервы до костного мозга Плазменная дыра, пожирающая и рождающая вновь Конрад замирает в медленном последнем движении, продливающемся на инерции в столь сжавшееся нутро. Тесно, пульсация лона так жмет, так сладко сдавливает будто бы требует больше, жаждет полноты и дольше мига трансформации в искаженную груду неги. Керз не смеет отказать в ещё нескольких жестах благоволия и единовременно преклонения поднося как дар и истязание на обостренную плоть. Его откидывает то ли чуть раньше, то ли на миг позже - есть ли разница? Какая к черту разница, когда дрожью поджатые ноги на плечах выжимают так тесно, что невозможно дышать. Он сгорал в этом перелившимся с краев пламени и таял тяжелым покровом, ложась поверх тела истерзанного сладострастием. Внутри Сангвиния мокро и полно, и отстраняться совсем не хочется. Опустевшая голова мирно ластится к плечу чужому лбом, сытым и довольным дьяволом на Ангельской груди. Говорить ничего не хочется, только дышать его запахом, его теплом и светом, вновь оседающем на отхлестанной спине. Сангиний лежал, не дыша. Его тело, всего секунду назад бывшее тетивой, выгнутой до предела, теперь обмякло на камне, будто все кости вдруг растворились. Он чувствовал тяжесть Конрада на себе. Не как груз, а как завершение. Как последний, идеально подогнанный камень, вставший в арку его разрушения, делая её цельной, законченной. Чувствовал тепло, влажность, медленное, глубокое дыхание у своего плеча. Это дыхание стало новым ритмом, под который начало подстраиваться его собственное, сначала рваное, затем всё более ровное. Его рука, та самая, что вцеплялась в затылок Конрада, медленно, с трудом, разжала пальцы. Она не упала. Она опустилась. Ладонь легла на потную, исхлёстанную светом спину, лежащую на нём. Прикосновение было не лаской. Оно было проверкой реальности. Да, он здесь. Да, это его тяжесть. Да, это тепло. И в этой новой тишине, под этим сияющим покровом, на холодном камне и в тепле другого тела, Сангвиний нашёл не покой, а баланс. Хрупкий, немыслимый, выкованный из взаимного уничтожения и это было больше, чем любая победа, любая чистота, любая недостижимая совершенная форма. Это было просто бытие. Слишком трудное и слишком легкое. Обыденное. Верное.