Когда можно быть собой

Пентхаус Дениса был залит мягким, предвечерним светом. За панорамными окнами Москва-Сити переливалась огнями, но внутри, за тяжёлыми бархатными портьерами, царил свой, особенный мир. Горели свечи в старинных подсвечниках, перед иконами теплилась лампада, а в воздухе пахло ладаном и дорогим парфюмом. Басманов сидел перед большим трёхстворчатым зеркалом в резной деревянной раме. Перед ним на туалетном столике были разложены кисти, баночки с тенями, румяна, помада — целое богатство, которое Титов собрал для него за последние месяцы. Федя рассматривал всё это с тем особенным, детским любопытством, которое появлялось у него только здесь, в полной безопасности. Денис стоял позади, опираясь на спинку стула, и смотрел на отражение Феди в зеркале с бесконечной нежностью. «Ну что, мой хороший, — сказал он мягко, поправляя воротник своей расшитой золотом домашней рубахи. — Готов стать самым красивым на свете?» Федя поднял на него глаза — в них плескалось волнение и доверие. «Государь, — прошептал он. — А вдруг у меня не получится? Вдруг я буду смешной?» «Смешной? — Денис наклонился и поцеловал его в макушку. — Ты можешь быть только прекрасным. Потому что ты — мой. А всё, что моё, по определению прекрасно. Давай, начинай. Я буду рядом, подскажу, если надо.» Басманов взял в руки кисть и робко макнул её в тени. Денис мягко накрыл его руку своей. «Смотри, сначала совсем чуть-чуть. Вот так, по веку. Легко, как пёрышком. Ты же не боишься, ты же опричник, ты и не такое видал.» Федя улыбнулся и начал. Его движения были неуверенными сначала, но с каждым мгновением становились всё более осознанными. Денис комментировал тихо, ласково: «Вот так, умница. Теперь растушуй. Да, именно так. Какой же ты у меня способный. Прямо художник.» Когда с тенями было покончено, Титов взял в руки подводку. «А это самое сложное, — сказал он. — Тут нужна твёрдая рука. Но у тебя получится — ты же меч держал. Давай я помогу?» Федя кивнул, и Денис, встав у него за спиной, осторожно, затаив дыхание, провёл чёрную линию по его веку. Тот замер, боясь пошевелиться. «Вот и всё, — выдохнул Денис, отстраняясь. — Посмотри теперь.» Федя посмотрел в зеркало и ахнул. Из отражения на него глядели огромные, подведённые глаза, от которых невозможно было оторвать взгляд. «Государь… — прошептал он. — Это… это я?» «Ты, мой хороший, ты, — улыбнулся Денис, целуя его в висок. — Самый красивый. Теперь румяна. Совсем чуть-чуть, чтобы щёчки зарозовели.» Он нанёс румяна сам, уже увереннее, а потом взял помаду — тёмно-вишнёвую, в тон денисовской рубахе. «Смотри, — сказал Денис, показывая. — Вот так, аккуратно. Не заходи за контур. Ты же у меня аккуратный мальчик, правда?» Федя старательно нанёс помаду, облизнулся, размазал, и Денис тихо засмеялся, промокнув уголок его губ салфеткой. «Ничего, первый блин комом. В следующий раз получится идеально. А теперь — платье.» Он помог Басманову встать и подвёл его к манекену, на котором висело платье — нежное, струящееся, из тёмно-синего шёлка, расшитое серебряными нитями. Оно напоминало одновременно и древнерусский наряд, и современный вечерний туалет. «Это тебе, — сказал Денис просто. — Примерь. Я заказывал у лучшей портнихи, по твоим меркам. Должно сесть идеально.» Федя снял свою простую одежду и, с помощью Дениса, облачился в платье. Шёлк приятно холодил кожу, серебро мерцало в свете свечей. Титов застегнул крючки на спине, расправил складки и отступил на шаг, чтобы полюбоваться. В зеркале стояла он — тонкий, породистый, с хищными, но такими нежными чертами лица, с огромными подведёнными глазами и вишнёвыми губами. Синий шёлк облегал фигуру, делая её ещё более изящной, серебро переливалось при каждом движении. «Господи, — выдохнул Денис, и в голосе его звучало неподдельное восхищение. — Феденька… ты… ты просто невероятен. Ты самый красивый человек, которого я видел в своей жизни. Ты самый прекрасный. Самый желанный.» Федя смотрел на своё отражение и не верил своим глазам. Он видел себя — и не узнавал. В этом образе не было ничего от того жестокого опричника, который вершил тёмные дела. Была только красота. Только нежность. Только любовь. «Государь, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я… я такой? Правда?» «Правда, мой хороший, правда, — Денис подошёл сзади, обнял его, положив подбородок на плечо, и они смотрели в зеркало вдвоём — государь в расшитой рубахе и его опричник в синем шёлковом платье. — Ты красив всегда. Но сейчас...Сейчас ты просто сияешь. Как икона. Как самая драгоценная вещь в моей коллекции. Нет, не в коллекции. В моей жизни.» Он целовал его в шею, в плечи, в затылок, не переставая любоваться отражением. «Какая у тебя нежная кожа. Какие тонкие запястья. Как платье на тебе лежит — будто всегда для тебя было сшито. Потому что оно и было для тебя. Для моего единственного. Для моего самого красивого мальчика.» Басманов прикрыл глаза, отдаваясь этим поцелуям, этим словам, этой бесконечной, ничем не ограниченной любви. Он чувствовал себя в полной безопасности — как будто вернулся домой после долгой, кровавой дороги. «Денис, — прошептал он. — Спасибо тебе. За то, что позволяешь мне быть таким. За то, что не смеёшься. За то, что любишь меня. Любым. Даже таким.» «Ты не "даже такой", — твёрдо сказал Титов, разворачивая его к себе лицом. — Ты — такой. Это и есть ты. Одна из граней твоей прекрасной души. И я буду любить все твои грани. Все до одной. Потому что они — твои. А ты — мой.» Он поцеловал его — долго, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Федя отвечал, чувствуя, как внутри тают последние страхи, последние сомнения. Потом Денис отстранился, взял его за руку и подвёл к небольшому столику, накрытому белой скатертью. Там стояли две чашки с чаем, вазочка с мёдом и блюдце с тонкими ломтиками пастилы. «А теперь, мой красавец, — сказал он, усаживая Федю на колени и укрывая их обоих пледом, — мы будем пить чай и смотреть на Москву. И больше ничего не нужно. Только ты и я. Навсегда.» Басманов прижался к нему, чувствуя, как тепло разливается по телу — от чая, от пледа, от рук Дениса, от его голоса, от его любви. «Навсегда, государь, — прошептал он. — Ты и я. Навсегда.» За окнами сияла огнями ночная Москва, а в пентхаусе на самом верху небоскрёба было тепло, как нигде больше. Потому что здесь была любовь — та самая, которая не боится никаких масок, никаких превращений, никаких платьев и теней. Которая принимает всего человека — целиком, со всей его сложной историей, со всей его тёмной и светлой красотой. Самая настоящая. Самая тёплая. Самая бесконечная.