Вперёд в пустоту

Утро следующего дня началось с сообщения. «Уезжаю на выездную игру в Оттаву. Вернусь послезавтра. Ты справишься. Я верю в тебя. Люблю. Целую.» Я смотрела на экран и чувствовала странное облегчение. И сразу за ним — волна вины за это облегчение. Гаммигу уезжал. Я оставалась одна в городе, полном соперников, шума и ожиданий. И Джекса. Я отогнала эту мысль и пошла на тренировку.

***

День тянулся бесконечно. Раскатка, обед, интервью для прессы, снова раскатка, ужин с Кейном, который говорил о произвольной программе так, будто от неё зависела судьба человечества. — Завтра решающий день, Помни. Ты должна выложиться на сто процентов. Рагата в великолепной форме, Гэнгл набирает, китаянки прыгают через себя... — Я знаю, Кейн. — Ты должна быть собранной. Никаких лишних мыслей. Только лёд, только программа, только победа. — Я поняла. Он посмотрел на меня с подозрением. — Ты странная сегодня. Всё в порядке? — Да. Просто Гаммигу уехал. Скучаю. Кейн смягчился. — Потерпи. После чемпионата у вас будет время. После чемпионата. Если я вообще доживу до этого «после».

***

Вечер опустился на Квебек сырым холодом. Я не могла сидеть в номере. Стены давили, мысли крутились по кругу: прокат, Рагата, Гаммигу, Джекс, снова прокат. Я надела куртку и спустилась в бар отеля. Бар «Полночь» был местом для богатых туристов и уставших спортсменов. Тёмное дерево, приглушённый свет, длинная стойка из красного дерева, за которой ловко управлялся бармен в белой рубашке с бабочкой. Я заказала «Кампари». Горький, как мои мысли. — Виски-сауэр. Лёд отдельно. Голос за спиной заставил меня замереть. Я не обернулась. Я смотрела в своё отражение в зеркале за барной стойкой. Джекс сел рядом. На расстоянии одного пустого стула. Бармен поставил перед ним стакан с янтарной жидкостью и отдельную чашу со льдом. Джекс взял кубик зубами, хрустнул и запил виски. — Твой хоккеист уехал? — спросил он, не глядя на меня. — Откуда ты знаешь? — Здесь все всё знают, Помни. — Он повернулся ко мне. — Это же цирк. Мы все живём в одном отеле, едим в одном ресторане, дышим одним воздухом. И подглядываем друг за другом. — Ты за мной подглядываешь? — Я за всеми подглядываю. Скучно жить, когда не за кем наблюдать. Я усмехнулась. — Ты всегда такой циник? — Я всегда такой реалист. Цинизм — это просто защитная реакция романтиков, которых слишком долго били жизнью. Я сделала глоток. «Кампари» обжёг горло. — А ты кто? — спросила я. — Романтик, которого били? Он посмотрел на меня долгим взглядом. В полумраке бара его глаза казались почти чёрными. — Я тот, кто уже забыл, что такое романтика. Я просто выхожу на лёд и делаю свою работу. — Не ври — сказала я тихо. — Я видела твой прокат. Это не работа. Это... я не знаю. Экзорцизм какой-то. Он хмыкнул. — Экзорцизм. Имеет место быть. Мы замолчали. Бармен поставил перед нами тарелку с орешками. Джекс взял горсть, покрутил в пальцах. — А ты — сказал он вдруг. — Ты катаешься так, будто боишься занять место. Я замерла. — Что? — Ты слышала. Ты выходишь на лёд, делаешь всё идеально, чисто, правильно. А потом в финале, когда надо просто взять своё, ты сжимаешься. Как будто боишься, что кто-то скажет: «Эй, ты тут лишняя, освободи пьедестал». Слова ударили под дых. — Ты ничего не знаешь обо мне — выдавила я. — Знаю — он повернулся ко мне вплотную. — Я знаю, каково это — когда тебя учат быть лучшим, но не учат хотеть этого. Когда ты делаешь всё правильно, а внутри пустота. Когда ты смотришь на пьедестал и думаешь: «И чо? Дальше-то что?» Он говорил моими мыслями. — Я не боюсь занять место — сказала я тихо. — Нет. Ты боишься, что заняв его, не почувствуешь ничего. Потому что внутри уже ничего нет. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. — А ты? — спросила я. — Ты катаешься так, будто... будто хочешь... — Сдохнуть на льду? — закончил он за меня. — Да. Хочу. Потому что это единственное место, где я вообще что-то чувствую. Тишина повисла между ними тяжёлая, как бетонная плита. — Зачем ты мне это говоришь? — прошептала я. — Затем, что ты единственная, кто понял мой прокат. Единственная, кто видела не технику, а... — он запнулся. — Меня. Я не знала, кто из нас сделал первый шаг. Помню только, что в следующую секунду его губы были на моих. Жестко. Требовательно. Без нежности. Это не был поцелуй влюблённых. Это было столкновение. Два человека, которые нашли друг в друге отражение своей боли, и теперь не знали, то ли разорвать это зеркало, то ли утонуть в нём. Его руки сжали мои плечи, притягивая ближе. Я вцепилась в его куртку, чувствуя под пальцами холодную ткань и жар тела под ней. — Не здесь — выдохнул он мне в губы. Я кивнула. Мы вышли из бара не прощаясь. Никто не обратил внимания — в этом отеле все привыкли к странным парам. Лифт ехал бесконечно долго. Мы стояли в разных углах кабины, глядя друг на друга, и я видела в его глазах то же, что чувствовала сама: голод. Бешеный, дикий голод по чему-то настоящему. Его этаж. Он вышел, бросив на меня короткий взгляд. Я пошла за ним. Коридор. Дверь. Щелчок замка. А потом был бетон. В прямом смысле. Его номер был угловым, с видом на реку, но шторы были задёрнуты. Единственный свет падал из ванной, оставляя комнату в полумраке. Он прижал меня к стене у двери так, что я ударилась лопатками о бетон. Было больно. Хорошо. — Если хочешь уйти — уходи сейчас — сказал он хрипло. — Потом будет поздно. Вместо ответа я поцеловала его сама. Я чувствовала каждое его дыхание, каждое движение - как будто пытаясь понять, где начинаюсь и заканчиваюсь я. Его руки не спешили, они скользили по спине, словно рисуя невидимые линии на моей коже. Холод бетона за спиной контрастировал с теплом прикосновений. Его губы нашли мой подбородок, затем шею — лёгкие, обжигающие касания. Мои руки медленно обвили его шею, тянув ближе, и впервые за долгое время я почувствовала, что могу быть уязвимой и в безопасности одновременно. Внезапно он подхватил меня и понес к кровати. У меня перехватило дыхание. я чувствовала его дыхание на своей шее. Когда он меня поцеловал, я вздрогнула от неожиданности и возбуждения. Его губы были тёплыми и нежными, и я почувствовала, как моё сердце забилось быстрее. Он посадил меня на край кровати и встал передо мной на колени. Он медленно начал снимать с меня майку, целуя мою шею и грудь. Я тихонько застонала, почувствовав его прикосновение. Когда он снял с меня майку, я увидела, что его взгляд загорелся ещё больше. Он немедленно начал целовать мою кожу, двигаясь всё ниже и ниже, пока не добрался до моего живота. Его язык был влажным и горячим, и я чувствовала, как моё возбуждение растёт с каждой секундой. Но в последний момент он резко остановился и обхватил меня за талию. "Подожди" - прошептал он мне на ухо - "я хочу тебя полностью." И с этими словами он начал снимать с меня остатки одежды. Я легла на спину, а он забрался на меня, и я почувствовала какой он уже твёрдый, прижимающийся ко мне. Я издала протяжный стон, когда он медленно проник в меня. Он попал прямо в центр и стал глубоко двигаться. Я изогнулась от наслаждения, когда он стал ещё активнее. Его мощные удары бедрами были ритмичными и твёрдыми. Моё тело реагировало на каждый его толчок, извиваясь и дрожа от возбуждения. Я обвила ноги вокруг его талии, желая почувствовать его ещё ближе. Его удары стали ещё сильнее и быстрее, и через несколько секунд я почувствовала, как он изливается в меня, как он наполняет меня, его стон растворился в моём стоне. Мы оба упали на кровать Он был везде. В моём рту, в моих волосах, между моих ног, в моей голове. Мы лежали на сбитых простынях, глядя в потолок. Я чувствовала, как бьётся его сердце под моей щекой. Он гладил мои волосы — медленно, почти нежно, как будто пытался извиниться за то, что было до этого. — Это было безумие — сказала я. — Ага — согласился он. — Мы не должны были. — Не должны. — Я люблю Гаммигу. — Знаю. — И ты мне не нравишься. — И не надо. Я приподнялась на локте, посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось вырезанным из камня, но глаза были живыми. Впервые за всё время — живыми. — Что это было, Джекс? Он помолчал. — Два тонущих человека, которые пытаются утопить друг друга, чтобы глотнуть воздуха. Я хмыкнула и снова уткнулась носом в его плечо. — Поэтично. — Идиотизм чистой воды. — Это точно. Мы замолчали. За окном проплыл огнями ночной самолёт. Где-то далеко гудел город. А здесь, в этой комнате, остановилось время.

***

Я проснулась от того, что в комнате стало светлее. Рассвет пробивался сквозь щель между шторами, рисуя на полу золотую полосу. Рядом никого не было. Я села на кровати, прижимая простыню к груди. Тело ломило, на плечах синели следы от пальцев, внизу живота тянуло — напоминание о прошлой ночи. — Проснулась. Джекс стоял у окна, уже одетый, с чашкой кофе в руках. Смотрел на реку, не оборачиваясь. — Сколько времени? — Семь утра. Твоя тренировка через два часа. Я замерла. — Тренировка... Чёрт. Я заметалась по комнате, собирая одежду. Моя майка валялась на полу, джинсы — у кровати, носки — вообще непонятно где. — Не суетись — спокойно сказал Джекс. — Я заказал завтрак в номер. Успеешь. Я застыла посреди комнаты в одних трусах и его рубашке, которую схватила с кресла. — Ты заказал завтрак? — Ага — Он обернулся и окинул меня взглядом. В глазах мелькнуло что-то тёплое, почти смешливое. — Тебе идёт. Я посмотрела на себя. На мне была его белая рубашка, мятая, с чужеродным запахом. — Мне надо идти. — Помни. Я замерла у двери. — Ты никому не скажешь? — спросила я, не оборачиваясь. — А ты? Я обернулась. — Я не знаю, что это было. Я не знаю, что чувствую. Я знаю только, что предала Гаммигу. И себя. И всё, во что верила. Он подошёл ближе. Остановился в шаге. — Ты не предала. Ты просто... захотела живой. Это не преступление. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разворачивается тугая пружина. — Я хочу тебя снова — сказала я вдруг сама не веря своим ушам и в то, что вообще несу. Он замер. — Помни... — Я знаю, что это неправильно. Знаю, что Гаммигу... Но я не могу это контролировать. Когда ты рядом, я чувствую себя живой. По-настоящему. А с ним... — С ним тепло — закончил он. — Ты говорила вчера Рагате. Он учит тебя любить. — Да. — А я учу тебя хотеть. Тишина. Он шагнул вперёд. Взял моё лицо в ладони. Поцеловал медленно, глубоко, совсем не так, как вчера. — Приходи сегодня ночью — прошептал он мне в губы. — Если захочешь. Я выскользнула в коридор и побежала к лифту, прижимая к груди ворох своей одежды. В номере я долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя его запах. Но он въелся в кожу. В память. В мысли. Я смотрела на себя в зеркало и видела предательницу. Меня тянуло вернуться.