Вперёд в пустоту

Я родился в Перми, в семье, где любить не умели, но умели работать до седьмого пота. Отец работал на заводе. Тяжелое машиностроение. Грязь, металл, бесконечные смены. Он приходил домой затемно, пах мазутом и усталостью. Садился на табуретку в прихожей, стаскивал промасленные ботинки и молчал. Мог молчать часами. Я думал, он меня не любит. Потом, уже взрослым, понял — он просто не умел иначе. Его научили работать, а не разговаривать. Мать работала продавщицей в хлебном магазине. Вставала в пять утра, чтобы успеть на разгрузку. Домой возвращалась с ноющей спиной и опухшими ногами. Но она хотя бы улыбалась. Редко, сквозь усталость, но улыбалась. Денег вечно не хватало. Я помню, как мать пересчитывала мелочь на столе, решая, купить ли мне новые ботинки или заплатить за свет. Ботинки покупали реже. В хоккей меня отдали в пять лет. Не потому, что разглядели талант. А потому, что на улице было опасно — девяностые, бандиты, драки каждую неделю. А в секции хоть кормили два раза в день и был хоть какой-то присмотр. Первый раз, когда я вышел на лёд, я упал. Сразу. Встал. Снова упал. Тренер, дядька с прокуренными усами и вечной фляжкой во внутреннем кармане, заорал: «Вставай, малец! Лёд бить мордой будешь, когда вырастешь!». Я встал. И поехал. Криво, косо, держась за борт. Но поехал. Я полюбил лёд сразу. Не за победы — тогда я ещё не знал, что это такое. Не за шайбы. За то, что на льду я становился кем-то другим. Не просто сыном уставших родителей, не просто мальчишкой из общаги, который донашивал чужие штаны. А кем-то большим. Сильным. Тем, кто может защитить. Сначала себя, потом — других.

***

В юниорской команде меня звали Медведь. Потому что я был большим. Даже слишком — вечно на полголовы выше сверстников, с широкими плечами и руками-лопатами. Другие пацаны шустрее бегали, лучше катались, хитрее обводили. А я просто был большим. И упрямым. Тренеры говорили: «Гаммигу, у тебя талант. Ты большой, но быстрый. Ты мог бы уехать в Канаду, в Америку, играть в НХЛ». Я не верил. Какая Канада? Какая Америка? Я просто хотел, чтобы мать не плакала по ночам от усталости.

***

Первый раз на соревнованиях в Канаде был адом. Я не знал языка. Не понимал, как пользоваться стиральной машиной. Не знал, где купить нормальный хлеб. Тосковал по материнским щам и отцовскому молчанию. Команда приняла меня настороженно. Русский, здоровый как лось, но неуклюжий. Надо мной смеялись за спиной. Иногда — в лицо. — Эй, русский медведь, ты на льду или в берлоге? Я сжимал зубы и молчал. Я умел молчать. Отец научил. Зубл появилась в моей жизни случайно. Мы играли в разных командах, но наши пути пересекались на сборах. Она тоже была чужой — из детдома, без родителей, без денег, без связей. Только клюшка и злость. Однажды я увидел, как она стоит одна в коридоре арены и смотрит в стену пустыми глазами. — Ты чего? — спросил я на ломаном английском. — Ничего — ответила она. — Просто думаю, какого чёрта я здесь делаю. Я сел рядом. Мы просидели так час. Молча. А потом она сказала: — Ты нормальный. Для русского. С тех пор мы стали друзьями. Она учила меня английскому, я учил её не убивать соперников на льду. Хотя у неё это получалось лучше. — Гаммигу — говорила она, — ты слишком добрый. Тебя съедят. — Пусть попробуют — отвечал я. — Зубы обломают. Она смеялась. Редко, но смеялась. И это стоило всего.

***

В тот день я впервые увидел Помни на катке. Фигуристы занимались на соседней дорожке. Я сначала не обращал внимания — ну, девчонки в блёстках, прыгают, крутятся, скука. Хоккей — мужики, фигурное — для телепузиков, как говорили у нас в раздевалке. А потом я увидел её. Она делала тройной аксель. Падала. Вставала. Падала. Вставала. На десятом падении другие девчонки уже хихикали, показывали пальцами. На пятнадцатом — тренер заорал, чтобы она отдохнула. На двадцатом — даже судьи на трибунах перестали смотреть. А она просто вставала и шла снова. С каменным лицом. С бешеными глазами. С такой злостью, что воздух вокруг неё, казалось, искрил. Я засмотрелся. Пропустил передачу. Шайба вылетела с моей клюшки и поехала прямо на её половину. — Эй, осторожнее! — крикнул кто-то из фигуристок. Она обернулась, и шайба ударила её прямо по ноге. Она упала. Я чуть не умер от стыда. Подъехал, начал извиняться. Думал, сейчас наорет, пошлёт куда подальше, скажет, что хоккеисты — тупые животные, которые портят лёд. А она рассмеялась. У неё был смех — как колокольчик. Звонкий, чистый, неожиданный для человека с таким суровым лицом. Я смотрел на неё и забыл, как дышать. — Жива — сказала она. — Но шайбу свою забери. А то я её в сугроб закопаю. — Я Гаммигу — выпалил я. — А ты? — Помни. — Красивое имя. Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули. С этого момента я пропал.

***

Я ходил на её тренировки каждый день. Сначала просто сидел на трибунах, делая вид, что учу уроки. Потом начал ждать после тренировок, провожать до дома. Потом — носить её сумку. Потом — приносить ей кофе. Потом — запоминать, какой она любит: без сахара, с миндальным молоком, обжигающе горячий. Она ворчала, что я как собака. Преданный и глупый. Я не обижался. Собаки хорошие. Они умеют любить без условий. — Ты чего ко мне привязался? — спросила она однажды. — У тебя своей жизни нет? — Есть — ответил я. — Но с тобой она лучше. Она долго смотрела на меня. Потом отвернулась. — Я не умею любить, Гаммигу. У меня внутри пустота. Мать умерла, когда я родилась. Отец растил в работе. Я только кататься и умею. А чувствовать... не знаю. Не научили. — Ничего — сказал я. — Я научу. — Это не так работает. — А как работает? Она не ответила. Но руку не убрала, когда я взял её за руку.

***

Я любил её не за то, какой она была. Я любил её за то, какой она могла стать — если бы кто-то просто был рядом. Я видел, как она просыпается по утрам — сжатая в комок, напряжённая, будто готовится к бою. Видел, как она ест — быстро, почти не жуя. Видел, как она говорит об отце — с любовью, смешанной с виной. Видел, как она катается — с такой отдачей, будто каждый прокат последний. Я видел её боль. И я хотел её забрать. — Почему ты со мной? — спрашивала она в редкие минуты слабости. — Я злая. Холодная. Я не даю тебе ничего. — Ты просто рядом — отвечал я. — Этого достаточно. Она не верила. Но оставалась. Когда она проиграла в Милане 0.3 балла, я нашёл её в баре. Она пила вино — первую в жизни алкоголь — и ревела так, что у неё тряслись плечи. Редкие посетители оборачивались, официанты переглядывались, кто-то даже хотел подойти, но я посмотрел на них так, что все передумали. — Я никогда не буду первой — шептала она. — Она лучше. Она всегда будет лучше. У неё всё есть, а у меня только лёд. Я забрал у неё бокал, усадил в такси и всю дорогу держал за руку. Она рыдала в моё плечо, и пальто промокло насквозь, но мне было всё равно. — У тебя есть я — сказал я. — И это больше, чем у неё. Она подняла на меня заплаканные глаза. — А если тебя не станет? — Я никуда не денусь — улыбнулся я. — Я же медведь. Медведи живут долго. Она не поверила. Я видел. Но она сжала мою руку в ответ. И этого было достаточно.

***

Тот день начался обычно. Я проснулся рано, сделал зарядку, позавтракал овсянкой с бананом. Помни ещё спала — она всегда спала дольше, особенно перед стартами. Я не стал будить. Просто поцеловал в макушку, натянул одеяло повыше и вышел. В автобусе я написал ей сообщение: «Уезжаю на выездную игру в Оттаву. Вернусь послезавтра. Ты справишься. Люблю. Целую.» Через десять минут пришёл ответ: «Удачи. Буду смотреть». Я улыбнулся и убрал телефон. Зубл сидела через проход и читала книгу. Какую-то фантастику, кажется. Она всегда читала в дороге — говорила, что это единственный способ не думать о том, что будет на льду. — Гаммигу — окликнула она, не отрываясь от книги. — Ты сегодня с Лукой встречаешься. Постарайся смотреть в оба. — Кто такой Лука? — спросил я. — Защитник. Грязный. Работает локтями. Троих уже вывел из строя в этом сезоне. И всё время выходит сухим. — Повезло парню — усмехнулся я. — Может, просто сильный? — Может — Зубл подняла на меня глаза. — А может, у него покровители. Спонсоры. Люди, которым выгодно, чтобы некоторые игроки не доезжали до плей-офф. Я пожал плечами. — Я справлюсь. — Гаммигу — она закрыла книгу. — Ты слишком добрый. Ты не веришь, что люди могут быть просто злыми. А они могут. — Я верю — ответил я. — Просто стараюсь не думать об этом. — Это зря. Она снова уткнулась в книгу. Я смотрел в окно на пролетающие мимо поля и думал о Помни. О её завтрашнем прокате. О том, что если она выиграет, я куплю ей самый большой букет, какой найду в Квебеке. А если проиграет — просто обниму и скажу, что всё будет хорошо. Я всегда так делал. Потому что для меня она была важнее любых медалей.

***

«Канадиен Тайер-центр» гудел. Двадцать тысяч зрителей, ревущих, орущих, скандирующих. Я любил этот шум. В нём тонули все мысли, все страхи, все сомнения. Оставался только лёд, шайба, партнёры и момент. Первый период прошёл как по маслу. Я забил гол — прошел по флангу, обыграл защитника, бросил в ближний. Шайба влетела под щитком вратаря, и зал взорвался. Я поднял клюшку, улыбнулся — и краем глаза увидел на табло счёт: 1:0. Потом была передача на дальнюю — и второй гол. 2:0. Мы летали. Всё получалось. На перерыве я заглянул в телефон. Сообщений от Помни не было. Я написал сам: «У нас всё хорошо. Целую». Ответа не было. Я решил, что она готовится к произвольной. Не до меня сейчас.

***

Второй период. Середина. Шайба ушла в угол. Я поехал за ней, краем глаза следя за Лукой. Он был на синей линии, далеко. Я расслабился. Я подхватил шайбу, развернулся, чтобы отдать пас на центр. И тут я услышал крик. — ГАММИГУ, СЗАДИ! Женский голос. Зубл. Я обернулся. Лука летел на меня. С опущенными руками. Локтем вперёд. Глаза пустые, как у рыбы на прилавке. Время остановилось. Я видел всё в замедленной съёмке. Его локоть, приближающийся к моей спине. Борт, который рос перед глазами. Свои руки, которые не успевали. Я думал: «Надо уйти. Надо прижаться. Надо...» Поздно. Удар пришёлся между лопаток. Со всей силы. Со всего разгона. Я не почувствовал боли — сначала. Только толчок. Полёт. И потом — удар головой о борт. Звук был глухой, мокрый. Как будто арбуз разбили. Потом — темнота.

***

Я открыл глаза. Лёд. Белый, холодный, прямо перед лицом. Я лежал на животе, щекой на льду. Я попытался пошевелиться. Не смог. Попытался позвать на помощь. Изо рта вышла только розовая пена. Красные пятна расползались по льду вокруг моей головы. Моя кровь. — Гаммигу! Гаммигу, ты слышишь меня? Зубл. Она стояла на коленях рядом, держала мою руку. Её лицо было белым как мел, глаза мокрыми. — Держись — шептала она. — Держись, слышишь? Врачи уже бегут. Сейчас помогут. Я хотел ответить, но не мог. Только розовая пена. Вокруг бегали люди. Кричали. Кто-то оттаскивал игроков, кто-то вызывал скорую, кто-то просто стоял и смотрел. Я смотрел в потолок арены. Огни. Слепящие, яркие. Как солнце. Я думал о Помни. О том, как она впервые рассмеялась на катке. О том, как она спит, свернувшись калачиком, и что-то бормочет во сне. О том, как она пахнет — льдом и цветами. О том, как она злится, когда что-то не получается. О том, как она улыбается — редко, но так, что хочется жить вечность. Я думал о том, что не успел сказать ей главное. Что она — лучшее, что случилось в моей жизни. Что я благодарен каждому дню рядом с ней. Что если бы можно было прожить заново, я бы выбрал её снова. Даже зная, что она не идеальна. Даже зная, что внутри неё темнота. Даже зная, что она может никогда не полюбить меня так, как я люблю её. Я бы выбрал её. Всегда. Потому что любить — это не про то, чтобы получить. Это про то, чтобы отдать. Я отдал всё. И даже сейчас, когда тело переставало слушаться, когда лёд подо мной становился всё краснее, когда дыхание становилось всё тише — я не жалел. — Помни — прошептали мои губы. Или не прошептали. Я уже не чувствовал. Зубл сжимала мою руку. Она что-то кричала врачам. Я слышал её голос, но слова расплывались. Перед глазами поплыла темнота. Тёплая. Мягкая. Как её объятия. Я закрыл глаза. И всё исчезло.

***

Я не знаю, что было потом. Не знаю, как Зубл орала на врачей. Как её оттаскивали от моего тела. Как объявили мою смерть. Как Помни узнала об этом. Я не знаю, что будет дальше. Но если есть что-то там, за этой темнотой, я хочу, чтобы Помни знала: Ты не виновата. Ты никогда не была виновата. Я любил тебя. Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. Даже если ты никогда это не услышишь. Даже если ты будешь ненавидеть себя. Даже если ты будешь с другим. Потому что любовь — это не про обладание. Это про то, чтобы желать счастья тому, кого любишь. Даже если тебя больше нет рядом. Будь счастлива, Помни. Пожалуйста. Будь счастлива за нас двоих.

***

Тьма. Тишина. Конец.