Зуд

***

Истинные. Концепция идеальной, предопределённой связи между альфой и омегой. Это не просто мимолётное влечение, окрашенное яркими красками выброса дофамина и эндорфинов. Это притяжение на уровне атомов, уникальный резонанс душ, который судьба подбирает, как кусочки пазла в своей мозаике, именуемой «человеческая жизнь». Считается, что встреча с истинным стирает границы одиночества, даруя абсолютное, безоговорочное принятие и понимание. Единение душ, не требующее слов. Непосильное влечение, которое невозможно игнорировать. Сказка для тех, кто верит, что вселенная справедлива. В детстве Эндрю Доу зачитывался этими сказками. Он представлял, как однажды встретит того, кто залечит все раны одним взглядом, кто станет его якорем в шторм. Он мечтал об этом, как может мечтать ребенок, у которого отняли многое, в ответ даря лишь страдание да всепоглощающую пустоту. Но сказка на то и сказка, чтобы оставаться красивым вымыслом, который легко разбивается о мрачную картину реальности. Эндрю Доу сменил тринадцать приёмных домов. Тринадцать семей. Ни одной хорошей. Тринадцать пар приёмных родителей, из которых пять были «истинными». В трёх из этих пяти альфы предпочитали своим законным омегам малолетних детей, взятых под опеку. В одной паре такими пристрастиями обладал сын. После такого доверить выбор своего человека какой-то метафизической дамочке может только полный идиот-фаталист, поставивший всё на кон иллюзии безопасности. На деле же это очередная дыра, в которую проваливается личность, уступая место инстинктам. Так что когда в кафе за его столик сел мальчик-омега, назвавшийся Дереком, с глазами, полными этой самой «судьбы» и «предначертанности», Эндрю почувствовал только одно: тошноту. И зуд. Проклятый зуд под кожей, который должен был стать предвестником «вечности со своей второй половинкой». На деле же — очередная насмешка мира.

***

Кэсс пахла наиболее близко к понятию «дом». Что-то тёплое, нежно-ванильное, с едва уловимым отголоском чайной розы. Он окутывал в нежный кокон, не требуя ничего, лишь даря успокоение и надежду, что Эндрю здесь не временный гость. Этот запах просто был — тихий, постоянный, как свет в окне, когда возвращаешься затемно. Ради этого можно было перетерпеть ночной кошмар. Ради этого можно было сидеть за одним столом с чудовищем, которое ночью втрахивало его тщедушное тельце в матрас, затыкая его крики подушкой, чтобы не разбудить родителей. С чудовищем, которое оставило свою истинную в другом городе — ждать, верить, надеяться на что-то, что никогда не случится. Потому что для него она была просто омегой, просто функцией, просто «той, кто обязана ждать и верить». Кэсс пахла домом, который так и не стал его.

***

Дерек сидит напротив уже 4 минуты и 13 секунд. На 4 минуты и 13 секунд дольше, чем Эндрю готов терпеть. Перед ним типичное, почти стереотипное представление об омеге, собранное из чужих ожиданий и глянцевых картинок. Будто его собирали по частям: «возьми самые длинные ресницы, самые пухлые губы, самую тонкую талию — и сделай так, чтобы это выглядело... съедобно». Длинные, тонкие пальцы теребят край объёмного вязаного джемпера цвета недозрелого персика. Джемпер слишком большой, слишком мягкий. Просто слишком. Он делает фигуру омеги нарочито хрупкой, беззащитной, такой, что у нормальных альф должно включаться желание защищать. Или сломать, как леденец на палочке. Дерек смотрит из-под ресниц — густых, тёмных, кукольных, — и взгляд у него такой, словно он всю жизнь только и ждал этой встречи. Впервые влюблённый. Что может, и правда, но птичьи игры за окном привлекают больше внимания, чем большие глаза, как у оленёнка. Одна. Две. Три. Он снова смотрит в глаза напротив. Большие. Серые и влажные, как грязный асфальт в период дождей. Ничего общего с наэлектризованным льдом, который не дает уснуть по ночам, выжигая себе место на сетчатке. Эндрю скользит взглядом ниже. Лицо у Дерека конвенционально симпатичное. Эндрю даже мысленно примеряет это слово, и оно сидит как влитое — такое же безвкусное, как музыкальный вкус Кевина. Симпатичное. Аккуратное. Сладкое до приторности, до лёгкой тошноты, до желания запить водой. Розовые губы намазаны розовым блеском — влажно, липко, тошнотворно. Родинки рассыпались, словно гранитная крошка, на щеках и под губой. Кто-то назвал бы это очаровательным. У Эндрю сводит зубы. Шея открыта. Омега не прячет железы, не пытается закрыться, не чувствует угрозы. Хочет дать почувствовать свои феромоны. Но Эндрю глух к этому. Выписанные судом медикаменты не просто мутили сознание до состояния дыма, когда ни одна мысль не могла надолго удержаться в голове, а те немногие, что умудрялись задержаться, вызывали лишь смех и болезненное чувство неправильности всего происходящего. Они словно стирали его суть. После того как Эндрю сняли с таблеток, его и без того плохое обоняние на феромоны почти полностью сошло на нет. Запах стал фоном. Кино с субтитрами без возможности включить звук. Подсознательно он считывал все сигналы, но уловить пресловутые ноты «гибискуса или орхидеи» больше не мог. Попытки Дерека войти в контакт через феромоны оказались бесполезны. Взгляд скользит дальше. Широкие бедра угадываются даже под дурацким джемпером. Такие бедра, на которых легко остаются синяки. Эндрю знает эту породу омег — мягких, податливых, созданных для того, чтобы их тискали, холили и лелеяли, словно плюшевые игрушки. Руки худые, запястья тонкие — такие не выживают там, откуда выползли лисы. Дерек не игрок. Дерек вообще вряд ли способен на что-то, кроме как сидеть вот так, хлопать ресницами и ждать, когда судьба соизволит случиться. Прошло 5 минут и 2 секунды. Зуд, словно укусы муравьев, разъедает кожу — особенно в области феромонных желез. Дерек наконец открывает рот. Голос у него под стать внешности — нежный, тихий, тягучий, как патока. Он говорит что-то о том, как долго ждал, как мечтал, как чувствовал, что сегодня случится что-то важное. Слова льются, обволакивают, липнут мошками к коже. Эндрю делает глоток кофе, который бариста за глаза назвал «сахарный коматоз», — и даже эта приторная жижа на вкус кажется пресной по сравнению с Дереком.

***

Прошло еще 10 минут и 3 секунды. Дерек, за всё это время не услышавший от Эндрю ни слова, заметно нервничал. Он замолчал. Нижняя губа, попавшая в плен зубов, опухла. Он явно ожидал другого. Находя своего истинного, люди бросают партнеров, состоявшиеся семьи — и бегут в сладкие объятия гормонального шторма. Только Эндрю не побежал. Единственное, что он хочет — уйти отсюда подальше. Для него эта связь оказалась не решением, а проблемой. Может быть, в другой жизни, где ему не пришлось бы проходить через всё это дерьмо, у них могло бы что-то получиться. Но другой жизни нет. Есть только эта. И в этой жизни рядом с ним уже есть человек — родственная душа, которую он выбрал сам. Тот, кто не требует ничего, кроме возможности быть рядом. Эндрю встает и разворачивается к выходу, оставляя за столиком растерянного Дерека. Тот тянется, пытается схватить за рукав куртки — остановить. — Не приближайся. Эндрю разрывает их связь. Проблема Дерека, если он не сможет это пережить. Если не сможет отпустить.

***

Вечерело. Крыша встретила его потоком холодного воздуха и сигаретного дыма. Нил не обернулся сразу, но слегка поморщился, когда Эндрю подошел и сел рядом, свесив ноги. Обычно беты не способны улавливать феромоны. Но Нилу Джостену и здесь удалось выделиться — рецессивная мутация, позволяющая ощущать запахи альф и омег наравне с ними, а то и лучше. И он явно не в восторге от шлейфа, осевшего на куртке Эндрю стараниями одного навязчивого омеги — раз пытается запихнуть сигарету чуть ли не в собственный нос, лишь бы перебить чужой запах. Эндрю выхватывает эту несчастную раковую палочку из несопротивляющихся пальцев. Он не говорит. Нил не спрашивает. Едкий дым обжигает горло, оседая в легких, и с выдохом растворяется в вечерней тишине. Просто еще один дерьмовый день.