Правило трёх касаний

***

— Ты опять пялишься. Шотаро не поднимает головы от телефона, но краем глаза видит, как Вонбин поправляет пепельную чёлку, падающую на прямой пробор. Этот жест уже стал привычным. Как и его присутствие здесь, в этой прокуренной кухне, где вечно толкутся чужие люди, пьют дешёвое пиво и говорят ни о чём. — Я не пялюсь. Я изучаю. Вонбин ставит перед ним чашку. Чай. Шотаро даже не спрашивал, откуда он знает, что Шотаро не пьёт кофе после восьми. Просто знает. — Изучаешь что? Анатомию? — Твою пластику. Шотаро наконец поднимает взгляд. Вонбин сидит напротив, поджав под себя ногу, и в полумраке кухни его пепельные волосы кажутся почти белыми. На левой брови — два тонких колечка, на губе — крошечный циркуляр. Когда он говорит, металл поблёскивает в свете холодильника. — Мою что? — Пластику. Как ты двигаешься. Как держишь паузу, — Вонбин проводит пальцем по ободку своей кружки. — У тебя тело музыканта. Даже когда ты просто сидишь, в нём есть ритм. Шотаро чувствует, как краснеют уши. Дурацкая особенность, от которой он не может избавиться с пятнадцати лет. — Ты что, стихи мне читаешь? — он пытается перевести всё в шутку, но голос предательски срывается. — Нет. Просто говорю, как есть. В гостиной грохочет музыка. Кто-то из гостей Чанёна притащил колонку, и теперь басы вибрируют в половицы. Шотаро слышит смех, женский визг, звон бутылок. Обычная суббота в этой квартире. Обычные люди. Обычный шум. Но здесь, на кухне, тишина звучит громче. — Ты всегда такой? — спрашивает Шотаро, обхватывая ладонями горячую чашку. — Какой? — Прямолинейный. Вонбин пожимает плечом. Металл на брови ловит отблеск лампочки. — Если мне что-то нравится, я об этом говорю. А если кто-то… Он замолкает. Смотрит на Шотаро в упор. Взгляд у него тяжёлый, но не давящий. Скорее — осязаемый. Как прикосновение. — Что «если кто-то»? — Если кто-то дышит со мной в одном ритме, я хочу, чтобы он об этом знал. Шотаро не дурак. Он понимает, что происходит. Понимает уже неделю, с той самой пятницы, когда Чанён притащил этого парня с пепельной головой и пирсингом и сказал: «Ребята, это Вонбин, он теперь будет с нами тусить». Понимает по тому, как Вонбин всегда садится рядом. По тому, как наливает ему чай, не спрашивая. По тому, как смотрит. Понимает. Но не может поверить. — Слушай, — Шотаро ставит чашку на стол. — Ты, наверное, ошибся. Я не… — Не что? — Не такой. Не лёгкий. Вонбин улыбается. Медленно, одними уголками губ. Пирсинг на нижней губе чуть приподнимается. — А я не ищу лёгкого. — Тогда чего ты ищешь? Вонбин встаёт. Подходит ближе. Теперь они разделены только столом и парой метров воздуха, который вдруг стал слишком плотным. — Я ищу того, кто не боится смотреть в ответ. Шотаро смотрит. В эти глаза, в этот пирсинг, в эти волосы, которые хочется тронуть рукой, проверить, мягкие ли они на самом деле или только кажутся. В гостиной кто-то кричит: «Чанён, тащи ещё льда!» Чанён что-то отвечает, но слов не разобрать за музыкой. А здесь, на кухне, Шотаро слышит только своё сердце и дыхание Вонбина. — Ты боишься? — спрашивает Вонбин тихо. Шотаро молчит. — Я не боюсь, — говорит Вонбин за него. — Я уже всё решил в ту секунду, когда увидел, как ты поправляешь очки, хотя они не спадают. Ты делаешь это, когда нервничаешь. Шотаро машинально тянется к дужке очков и замирает. — Чёрт. — Именно. Вонбин делает шаг в обход стола. Ещё один. Теперь они почти вплотную. Шотаро чувствует запах его парфюма — что-то древесное, с цитрусовой ноткой. Или ему кажется? — Можно? — Вонбин протягивает руку, останавливая её в сантиметре от щеки Шотаро. Вопрос не требует ответа. Шотаро едва заметно кивает. Прикосновение лёгкое. Кончики пальцев скользят по скуле, по линии челюсти, останавливаются на подбородке. У Вонбина прохладные руки. Или это у Шотаро горит кожа? — Ты очень тёплый, — шепчет Вонбин. — Я знал, что ты будешь тёплым. — Откуда… — Я же сказал. Я изучаю. Пальцы Вонбина чуть надавливают на подбородок, приподнимая лицо Шотаро. Теперь они смотрят друг на друга в упор. Глаза в глаза. — Я хочу тебя поцеловать, — говорит Вонбин просто. — Прямо сейчас. При всех этих идиотах за стеной. Но я не сделаю этого, пока ты не скажешь «да». Шотаро сглатывает. Горло пересохло, хотя минуту назад он пил чай. — А если я скажу? Вонбин улыбается той самой улыбкой. Уголками губ. — Тогда я сделаю это так, что ты забудешь, где мы находимся. — А Чанён? — почему-то спрашивает Шотаро. — Он же твой друг. — Чанён не мой друг. Чанён — просто парень, который знакомит людей, — Вонбин проводит большим пальцем по нижней губе Шотаро, едва касаясь. — А ты… Ты будешь моим. В гостиной взрывается новый трек. Басы вибрируют в пол, в стены, в воздух между ними. Шотаро чувствует ритм пятками. Или это сердце так бьётся. — Да, — выдыхает он. И Вонбин целует его.

***

Когда Вонбин целует, мир перестаёт существовать. Шотаро не сразу понимает это. Сначала есть только губы — мягкие, тёплые, с металлическим привкусом пирсинга. Холодный циркуляр скользит по его нижней губе, давит, дразнит, и от этого контраста температур по позвоночнику бежит дрожь. Потом появляются руки. Одна на затылке, пальцы зарываются в волосы, чуть сжимают. Вторая на пояснице, притягивает ближе, стирая последние миллиметры воздуха между их телами. Шотаро не помнит, когда в последний раз его целовали так. Не торопясь. Смакуя. Будто у них в запасе вечность, а не эта проклятая вечеринка за стеной, где в любую минуту кто-то может зайти на кухню за пивом. Вонбин отрывается от его губ, но только чтобы посмотреть в глаза. Зрачки расширены, почти закрывают радужку. — Пойдём. — Куда? — Там слишком много людей. Вонбин берёт его за руку и ведёт в коридор. Шотаро позволяет. Ноги слушаются плохо, в голове туман, а в паху уже тяжесть, которую трудно скрыть, но плевать. Чанён стоит в дверях гостиной с бутылкой пива в руке. Он видит их. Видит, как Вонбин держит Шотаро за руку. Видит, как у Шотаро спутаны волосы и припухли губы. На лице Чанёна сначала удивление, потом понимание, потом широкая ухмылка. — Ого, — говорит он. — А я думал, вы просто чай пили. — Мы и пили, — Вонбин даже не останавливается. — Пили чай. — Ага. Вижу, чем запивали. Шотаро хочет провалиться сквозь пол. Но Вонбин только сжимает его пальцы крепче и тянет дальше, в конец коридора, где дверь в спальню Чанёна приоткрыта. — Эй! — кричит Чанён им вслед. — Там моя комната! — Знаю! — Вонбин закрывает дверь перед его носом. Щелчок замка. Тишина. Ну, почти тишина. Музыка всё ещё долбит, но теперь она звучит приглушённо, через стену. А ещё Шотаро слышит своё дыхание. Слишком громкое. Слишком частое. Вонбин прислоняется спиной к двери и смотрит на него. — Не передумал? — Нет. — Тогда иди сюда. Шотаро делает шаг. Потом ещё один. Оказывается вплотную. Проводит рукой по пепельным волосам — мягкие, как он и думал. Вонбин прикрывает глаза, подставляясь под прикосновение. — Я хочу тебя раздеть, — говорит Вонбин. — Можно? Шотаро кивает, но этого мало. — Скажи словами. — Можно. Вонбин стягивает с него футболку. Проводит ладонями по груди, по животу, останавливается на поясе джинсов. Пальцы возятся с пуговицей. — Помоги. Шотаро расстёгивает джинсы сам. И боксеры заодно. Стоит перед Вонбином абсолютно голый, и это почему-то не стыдно. Только волнительно. Вонбин не спешит раздеваться. Он смотрит. Просто смотрит, скользит взглядом по ключицам, по соскам, по члену, который уже стоит, и на кончике выступила прозрачная капля. — Красивый, — говорит Вонбин. — Очень. — Ты тоже, — хрипит Шотаро. — Разденься. Вонбин стягивает свитер через голову. Под ним ничего нет, только гладкая кожа, тонкие мышцы и тёмная дорожка волос от пупка вниз. Джинсы летят следом. Бельё. Шотаро видит его пирсинг — не только на лице. Тонкий металлический стержень в левом соске поблёскивает в полумраке. — Ты весь в железе, — выдыхает он. — Почти. Вонбин подходит, прижимается всем телом. Кожа к коже. Грудь к груди. Металл к металлу — холодное колечко касается соска Шотаро, и тот вздрагивает. — Холодно? — Нет. Хорошо. Вонбин целует его снова. Медленно, глубоко, языком. Шотаро чувствует вкус чая и чего-то ещё, сладкого. Чувствует, как металл во рту Вонбина касается его нёба, его языка. Они падают на кровать Чанёна. Простыни пахнут чужим кондиционером, но Шотаро плевать. Вонбин нависает сверху, разводит его ноги коленом, трётся бедрами, и от этого трения по телу разливается жар. — Ты как хочешь? — шепчет Вонбин ему в губы. — Быстро или долго? — Долго. — Хорошо. Я тоже долго. Вонбин целует его шею, ключицы, грудь. Останавливается у соска, обводит языком, прикусывает. Шотаро выгибается, хватает его за волосы, но не тянет, просто держит. Рука Вонбина скользит ниже, накрывает член Шотаро. Тот уже мокрый от смазки, и ладонь легко скользит по стволу. — Ты течешь, — констатирует Вонбин. — Нравится? — Нравится. — Скажи громче. — Нравится, чёрт возьми. Вонбин улыбается. Сжимает член чуть сильнее, проводит большим пальцем по головке, собирает выступившую каплю и подносит палец к губам Шотаро. — Попробуй. Шотаро послушно облизывает его палец. Вкус солоноватый, терпкий. Свой. Вонбин тянется к своим джинсам, валяющимся на полу, достаёт из кармана маленький тюбик. Смазка. Шотаро не спрашивает, зачем он носит её с собой. Ответ очевиден. — Ложись на живот, — просит Вонбин. — Так будет удобнее. Шотаро переворачивается. Утыкается лицом в подушку Чанёна, и мысль о том, что хозяин квартиры сейчас там, за стеной, пьёт пиво и ржёт с друзьями, почему-то заводит ещё сильнее. Вонбин ложится рядом, гладит его спину, ягодицы. Раздвигает ягодицы пальцами, смотрит. — Ты такой красивый здесь. Можно поцеловать? — Что? — Шотаро не верит своим ушам. — Поцеловать. Тебя. Там. — Ты с ума сошёл. — Нет. Я хочу тебя попробовать. Всего. Шотаро молчит. Вонбин ждёт. — Можно, — выдыхает наконец. Поцелуй — это громко сказано. Вонбин просто проводит языком по самому центру, легко, дразняще. Шотаро вжимается лицом в подушку, чтобы не закричать. От этого прикосновения по телу проходит разряд, член упирается в матрас, и даже это прикосновение кажется невероятным. — Ещё? — спрашивает Вонбин. — Ещё. Теперь язык проникает глубже, надавливает, разминает. Шотаро дрожит, сжимает простыни, забывает, как дышать. Вкус Вонбина — везде. И звуки — влажные, неприличные, от которых внутри всё скручивается узлом. — Вонбин, — хрипит он. — Хватит. Я сейчас… Вонбин отрывается. Смазывает пальцы, вводит один, сразу глубоко. Шотаро уже открыт, мягкий, готовый. Второй палец входит легко, третий — с лёгким сопротивлением, но это боль скорее приятная. — Иди ко мне, — просит Шотаро. — Пожалуйста. Вонбин убирает пальцы. Шорох открываемой смазки, холодное на головке члена, и давление. Входит медленно. По миллиметру. Даёт привыкнуть. Шотаро чувствует каждый сантиметр, каждое биение пульса в члене Вонбина, чувствует, как металл пирсинга на губе касается его спины, когда Вонбин наклоняется поцеловать позвонок. — Хорошо? — шепчет он. — Да. — Сильнее? — Да. Вонбин двигается. Медленно, глубоко, до самого основания. Шотаро слышит свои стоны, но не может их остановить. Слышит, как скрипит кровать Чанёна. Слышит музыку за стеной и вдруг понимает, что она сменилась на что-то медленное, тягучее, подходящее под ритм их движений. — Вонбин, — выдыхает он. — Я близко. — Я тоже. Подожди меня. Вонбин меняет угол, входит чуть иначе, и Шотаро забывает, как дышать. Точка внутри, от которой темнеет в глазах. Вонбин накрывает его член рукой, двигается в такт толчкам, и это слишком. — Я сейчас, — успевает сказать Шотаро. — Я… Он кончает в руку Вонбина, и в этот момент Вонбин делает последний глубокий толчок, замирает, и Шотаро чувствует тепло внутри. Много. Горячее, заполняющее. Вонбин выдыхает ему в шею. Целует плечо. Остаётся внутри, не торопится выходить. — Ты как? — спрашивает тихо. Шотаро не может говорить. Только кивает. Вонбин смеётся. Осторожно выходит, ложится рядом, притягивает к себе. Шотаро чувствует, как из него вытекает сперма, стекает по бедру на простыни Чанёна, и почему-то от этого хочется смеяться. — Мы испачкали кровать твоего друга, — говорит он. — Он переживёт. — Он знает. — Конечно знает. Он не дурак. Шотаро поворачивается, смотрит на Вонбина. Пепельные волосы разметались по подушке, пирсинг блестит, губы припухли от поцелуев. — Что теперь? — спрашивает Шотаро. — Теперь? — Вонбин проводит пальцем по его скуле. — Теперь мы пойдём пить чай. Ты любишь чай. — А потом? — А потом — всё, что захочешь. Шотаро улыбается. Впервые за вечер — широко, открыто. — Я хочу ещё раз. Вонбин приподнимает бровь. Металл на брови сверкает. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. На этой же кровати. И пусть Чанён знает. Вонбин смеётся и тянется за смазкой.

***

— Ты опять пялишься. Шотаро не поднимает головы от книги. Он сидит на той же кухне, за тем же столом, но теперь здесь тихо. Ни музыки, ни гостей. Только они двое. — Я не пялюсь, — Вонбин ставит перед ним чашку с чаем. — Я любуюсь. — Это одно и то же. — Нет. Пялятся на незнакомцев. А любуются — на своих. Шотаро наконец поднимает взгляд. Вонбин сидит напротив, поджав под себя ногу, и в утреннем свете его волосы кажутся почти золотыми. — Я твой? — спрашивает Шотаро. — А ты как думаешь? Шотаро думает. Вспоминает позапрошлую ночь. Вчерашнее утро. Вчерашний вечер. Сегодняшнее утро. — Думаю, да. Вонбин улыбается. Той самой улыбкой, уголками губ. — Правильно думаешь. В прихожей хлопает дверь. Голос Чанёна: — Эй, голубки, я пришёл! Надеюсь, вы одеты, потому что я хочу есть, а на кухне моя еда! — Одеты! — кричит Вонбин. — И кстати, — Чанён заглядывает в кухню, скалится, — с меня причитается за новое постельное бельё. — Куплю, — обещает Шотаро. — В тройном размере, — добавляет Вонбин. Чанён ржёт и лезет в холодильник. А они сидят напротив друг друга, пьют чай, и молчание между ними теперь не пустое. Оно наполненное. Как дыхание в одном ритме.

***