Пограничье чувств

Белфаст дышал сыростью так, словно сам город был живым существом, измученным вечным промозглым октябрём, — дышал тяжело, хрипло, выдыхая туман из-за каждого угла викторианских кирпичных домов, чьи фасады давно потемнели от дождей и времени до цвета старой крови. Улицы здесь никогда не бывали по-настоящему сухими: даже в редкие часы, когда небо притворялось светлым, асфальт оставался влажным, блестящим, как чёрное зеркало, в котором отражались размытые силуэты прохожих, фонарные столбы и провода, натянутые между домами, словно нити огромной паутины над головой. Белфаст был городом, который помнил всё — каждую трещину в своих стенах, каждый взрыв и каждый крик, которые он пережил в прошлом, — и это тяжёлое, молчаливое знание просачивалось сквозь кирпич, сквозь сырую землю, сквозь серый воздух, которым каждое утро дышала Лэйн Коллинз, выходя из тесного дома на Фолс-роуд, где обои в прихожей давно отстали от стены и сворачивались краями, как старые страницы забытых книг. Она шла по этому городу каждое утро одним и тем же маршрутом: мимо маленькой пекарни, из которой пахло горячим хлебом и корицей, что было единственным по-настоящему тёплым запахом во всём этом промозглом мире, мимо старого паба с вывеской «The Crown», буквы на которой уже почти стёрлись, оставив лишь угадываемые очертания, мимо граффити на торцевой стене дома — огромного ирландского флага с надписью, которую кто-то пытался замазать белой краской, но она всё равно проступала сквозь слой белого, как старые обиды проступают сквозь любую попытку забыть. Лэйн не торопилась. Она никогда не торопилась. Её шаги были мягкими, почти бесшумными, как у кошки, привыкшей двигаться так, чтобы не потревожить ни единой тени вокруг себя, — и этот навык незаметности был не просто привычкой, а чем-то вроде второй кожи, в которую она завернулась однажды и больше не снимала. Школа Святой Бригиды стояла в конце улицы Андерсонстаун, — старое трёхэтажное здание из тёмно-красного кирпича, построенное, казалось, ещё в те времена, когда сам город был совсем другим, когда дети, что смеялись в этих коридорах, не знали слова «конфликт» и не понимали, почему взрослые говорят о некоторых улицах вполголоса. Фасад школы украшали — нет, скорее отягощали — высокие стрельчатые окна в металлических рамах, сквозь которые серый октябрьский свет падал внутрь длинными косыми прямоугольниками, ложась на пол, выложенный плиткой в чёрно-белую клетку, истёртой тысячами ног до полного исчезновения рисунка в центре коридора. Шкафчики вдоль стен были выкрашены в зелёный — когда-то насыщенный, изумрудный, а теперь выцветший до оттенка болотной воды, — и на многих из них виднелись царапины, надписи, нацарапанные чем-то острым: инициалы, сердца, слова, которые кто-то счёл важными достаточно, чтобы увековечить их в металле, а потом, возможно, забыл. Потолки были высокими, как в церкви, и голоса в коридорах отскакивали от них и разлетались во все стороны, многократно умноженные, превращая обычный школьный шум в нечто почти оглушительное — в гул улья, в котором каждый знал своё место и свою роль, кроме Лэйн. Лэйн места не знала. Или, точнее, знала его слишком хорошо: она была нигде и везде одновременно, была тенью на стене, которую замечают лишь тогда, когда свет падает под определённым углом. Запах школы она знала наизусть: старое дерево парт, впитавшее десятилетия скуки и тревоги, мел, хотя доски давно заменили на интерактивные экраны, — этот запах всё равно держался в стенах, вмурованный намертво, как воспоминание, которое не уходит вместе с причиной. Ещё пахло дешёвым дезодорантом и влажными куртками, принесёнными с улицы, и слегка — столовой, которая находилась в другом крыле, но её запах жареного масла и варёной капусты умудрялся проникать повсюду, как нежданный гость, от которого не отделаешься. И среди всего этого Лэйн скользила, как рыба в мутной воде, плавно, бесшумно, держась у самых краёв пространства, у стен, у углов, у дверных проёмов, откуда удобнее всего наблюдать, ничем себя не выдавая.

***

Она увидела его в первый день второго полугодия, в то утро, когда дождь шёл не переставая с самого рассвета и когда вся школа пришла мокрой и недовольной, оставляя на полу у входа тёмные лужицы и грязные следы. Он стоял у окна в конце коридора второго этажа, немного в стороне от группы одноклассников, которые смеялись над чем-то в телефоне, — стоял совершенно неподвижно, глядя на улицу, на дождь, на мокрые ветви клёна, которые бились о стекло снаружи, как будто просились внутрь. Первое, что заметила Лэйн — его профиль: чёткий, почти скульптурный, с прямым носом и резко очерченной линией челюсти, — профиль человека, которого рисуют карандашом, нажимая сильно, без лишних штрихов. Его волосы были смоляно-чёрными, аккуратно зачёсанными назад, но одна прядь выбилась и падала на лоб, и он не убирал её, словно не замечал, или замечал, но ему было всё равно. Его бледная кожа светилась в сером дождливом свете почти фарфоровым, почти болезненным сиянием, которое делало его похожим на что-то нездешнее — на персонажа старой картины, случайно оказавшегося в этом коридоре с линолеумом и металлическими шкафчиками. А потом он повернулся, почувствовав что-то или просто устав смотреть на дождь, — и Лэйн увидела его глаза. Тёмно-зелёные, почти хвойные, с каким-то неуловимым золотистым отблеском у самых зрачков, — глаза, которые смотрели спокойно и внимательно, как смотрят люди, привыкшие видеть больше, чем говорить о виденном. И шрам. Шрам на левой щеке — длинный, бледно-розовый, со следами металлических скоб по краям, которые ещё не сняли, — шрам, который тянулся от скулы почти к уголку рта и делал его лицо одновременно сломанным и прекрасным, как трещина в фарфоре, которую японцы заполняют золотом и называют красотой. Лэйн остановилась. Она не планировала останавливаться — она вообще никогда ничего не планировала, просто двигалась по своим маршрутам, невидимая и тихая, — но ноги сами замерли, и воздух вдруг стал чуть более вязким, чуть более густым, как бывает перед грозой. Их взгляды не встретились: он смотрел сквозь неё, как смотрят сквозь оконное стекло — видя улицу, а не своё отражение. Она была прозрачной. Она была стеклом. Но это почему-то не причиняло боли — не сразу. Сначала было только это странное, острое узнавание, этот укол где-то между рёбер, это ощущение, что что-то началось, хотя ничего ещё не произошло и, возможно, не произойдёт никогда. Лэйн продолжила идти. Но что-то в ней уже изменилось, сдвинулось с места, как тяжёлый камень, который кто-то толкнул с горы, — и теперь она слышала, как он катится, медленно, неостановимо, где-то в глубине себя. Его звали Ян Мёрфи. Она узнала это в тот же день, к обеду, когда перехватила обрывок чужого разговора в очереди в столовой, — двое мальчиков с параллельного класса говорили о нём, и в их голосах слышалось то особое смешение восхищения и опаски, которое люди питают к тем, кто пережил что-то такое, о чём они сами боятся даже думать. Оказалось, что Ян перевёлся в их школу из другой — из школы на севере города, с Шанкилл-роуд, что само по себе уже было чем-то, о чём в этих коридорах говорили вполголоса, потому что Шанкилл и Фолс — это были два берега одной реки, которые смотрели друг на друга через линию мира, через стену, которую в Белфасте называли миротворческой, хотя в названии этом было столько же горькой иронии, сколько цемента в самой стене. И шрам, говорили они, был не от несчастного случая. Шрам был от чего-то другого, от чего-то, о чём Ян не рассказывал, — и именно это молчание делало его присутствие в школе особенным, обведённым тонкой чертой тайны, как страница в книге, которую кто-то вырвал и вложил обратно не на то место. Лэйн слушала, не шевелясь, держа поднос с едой, которую так и не поела. Поднос дрожал в её руках, потому что руки вдруг стали непослушными, тёплыми и нетвёрдыми одновременно. Она не понимала, почему её так захлёстывает этот разговор, почему имя Ян Мёрфи, произнесённое чужими устами, звучит в её голове как аккорд, взятый не вовремя: резко, ярко, остро. Но она уже знала — где-то глубоко, там, где слова не нужны, — что теперь будет следить. Просто наблюдать. Просто смотреть издалека, незаметно, так же незаметно, как она делала всё в своей жизни. Ведь это не могло причинить вреда. Ведь наблюдение — это не поступок. Ведь желание — это ещё не вина.

***

Она начала изучать его с той тщательностью, с которой энтомолог изучает редкого жука: методично, внимательно, почти с научной холодностью, которая, впрочем, трещала по швам при каждом его взгляде, при каждом его смехе. Она выяснила, что он приходит в школу за семь минут до звонка — не раньше и не позже, что он всегда останавливается у третьего окна в коридоре второго этажа, прежде чем идти в класс, и смотрит на улицу ровно столько, сколько нужно, чтобы собраться с мыслями или, может быть, отпустить что-то тяжёлое, что он приносит с собой каждое утро из той части города, откуда пришёл. Она знала, что он пьёт кофе из термоса чёрный, без сахара, что носит наушники на шее, но почти никогда не вставляет их в уши, словно держит музыку наготове на случай, если мир станет невыносимым. Она знала, что он листает страницы учебников с таким видом, словно ищет в них что-то, чего там заведомо нет, и что его пальцы, когда он думает, барабанят по столу неравномерную дробь — не ритм, а скорее разговор с самим собой, который он ведёт через костяшки пальцев. Лэйн записывала всё это в телефон — маленькие наблюдения, складывающиеся в длинные записки самой себе, которые она перечитывала вечерами, лёжа на кровати под единственной лампой, которая работала в её комнате, — желтоватой, мигающей, похожей на усталый маяк. За окном шумел дождь, по стеклу сбегали тонкие прозрачные струйки, разветвляясь и сливаясь, как реки на карте — Лэйн смотрела на них, держа телефон в руках, и думала о нём. О том, как он стоит у окна. О том, каков на ощупь этот шрам — гладкий? Шероховатый? Холодный или тёплый, как живая кожа? И тут же ужасалась этой мысли, потому что она была слишком конкретной, слишком близкой, слишком похожей на желание, которое перешло черту воображаемого. Она убирала телефон. Включала музыку. Пыталась думать о чём-то другом. Но «что-то другое» не существовало в её голове тем октябрём — существовал только Ян, его профиль у окна, его зелёные глаза с золотым отблеском, его пальцы, выстукивающие невидимый ритм, его шрам, его молчание, его тайна.

***

Социальные сети стали её вторым коридором наблюдений — тем пространством, где она могла изучать его, не рискуя быть замеченной. Его профиль был почти пустым: несколько фотографий, выложенных без подписей, — городские пейзажи, сделанные, судя по ракурсам, с крыш или из высоких окон. Белфаст сверху. Мокрые крыши, антенны, трубы, вдалеке — гора Чёрная и Кейв-Хилл, нависающие над городом, как два каменных стража. На одной фотографии — его рука на подоконнике, пальцы сжимают чашку, лицо не попало в кадр. На другой — улица в сумерках, когда фонари только зажглись и свет ещё не победил темноту, а только борется с ней, окрашивая туман в оранжево-жёлтое. Лэйн рассматривала эти фотографии бесконечно долго, как рассматривают картины в музее — ища смысл за видимым, ища что-то личное, что человек вложил в кадр неосознанно. И она находила. Или думала, что находит. Или придумывала — она и сама уже не была уверена, где заканчивается наблюдение и начинается фантазия.

***

А потом, в один из серых ноябрьских вторников, когда дождь шёл под углом — злобно, по-ноябрьски, будто нарочно — и когда весь город казался нарисованным акварелью, которую намочили раньше, чем она высохла, — Лэйн увидела новую фотографию. Ян и девушка. Они стояли у набережной Лаган — река позади них была тёмной и неспокойной, небо над ней — низким и лиловым, как синяк, и девушка смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое тихое и тёплое, что Лэйн почувствовала этот взгляд физически, как удар между лопатками, резкий, неожиданный, выбивающий воздух из лёгких. Девушку звали Орла Кейн. Рыжая, как всё ирландское, что принято изображать рыжим, — с той особой медово-медной рыжиной, что выглядит как огонь под прямым светом и как бронза в тени, — высокая, с веснушками на носу и смехом, который, судя по фотографии, был настоящим. Лэйн знала её: Орла была из тех девушек, которых видно сразу, как только они входят в помещение, не потому что они стараются быть заметными, а потому что они такими рождаются. Их заметность была в них самих, встроена в осанку, в жест, в то, как они смотрят на мир — прямо и без страха.

***

Лэйн сидела в тот вечер у себя в комнате — на полу, привалившись спиной к кровати, потому что сил добраться до постели не было, — и смотрела на эту фотографию так долго, что экран потемнел и ей пришлось снова разблокировать телефон, и потом ещё раз, и ещё. Внутри неё что-то происходило — что-то медленное и необратимое, как растрескивание льда по весне, когда он не ломается сразу, а сначала покрывается тонкой сеточкой трещин, и эта сеточка расходится медленно, тихо, почти неслышно, — а потом лёд уходит весь разом, оставляя после себя только холодную, тёмную воду. Она не плакала. Она никогда не плакала легко, а этим вечером тем более — как будто слёзы застряли где-то по дороге и не нашли выхода. Вместо слёз было что-то другое: тихая, почти спокойная боль, такая глубокая, что она уже переставала быть болью и становилась просто частью пейзажа внутри неё, таким же постоянным, как дождь за окном, как запах сырости, как серое небо Белфаста над кирпичными крышами. Она сохранила фотографию. Она не понимала зачем — вернее, понимала, но не хотела называть это понимание словами, потому что слова сделали бы это реальным, а реальность этого была такой, с которой она ещё не была готова встретиться лицом к лицу. Она просто сохранила. И пошла спать. И ночью ей снился не Ян — ей снилась Орла, её рыжие волосы в свете фонаря над рекой Лаган, её смех, запрокинутое горло, и это было хуже, чем если бы снился он, потому что Орла во сне смотрела на Лэйн и улыбалась — не зло, а просто — как улыбаются тому, кого жалеют.

***

Декабрь принёс с собой первый снег — редкость для Белфаста, где зимы обычно были просто более мокрым вариантом осени, — и снег этот лёг тонко, ненадолго, как белая ложь поверх серой правды, и к утру его уже не было, только влажность стала ещё более ощутимой, ещё более всепроникающей. Школа накануне рождественских каникул гудела по-особому: учителя уже не требовали привычного внимания, коридоры пахли ёлочными ветками, которые кто-то принёс и воткнул в пустую вазу у секретариата, и всюду звучал смех чуть громче обычного, чуть беспечнее — как смеются люди, которые знают, что через несколько дней смогут уйти. Лэйн не чувствовала этой беспечности. Лэйн чувствовала только его присутствие в тех же коридорах, то, как пространство между ними измеряется метрами, которые она никогда не пересечёт. Именно в декабре всё изменилось. Именно в декабре произошло то, чего она не ожидала и к чему не была готова, — то, что опрокинуло все её аккуратно выстроенные наблюдения и превратило дистанцию, которую она считала безопасной, в нечто совсем другое. Это случилось в библиотеке — в школьной библиотеке на третьем этаже, куда почти никто не ходил, потому что там не было вай-фая и батареи плохо грели и от этого всегда было чуть холоднее, чем нужно, — и именно поэтому Лэйн любила это место. Она сидела за дальним столом, у высокого окна, сквозь которое видна была крыша соседнего дома и кусок неба — совершенно белого, беззвёздного, глухого, как стена, — и читала что-то, что уже не помнила, потому что в тот момент, когда дверь библиотеки открылась и вошёл Ян, все слова на странице перестали существовать. Он вошёл так, как входят люди, которые ищут тишины, — быстро, немного пригнув голову, словно не желая привлекать внимание, — и огляделся. Библиотека была пуста, кроме старой библиотекарши, миссис Фогарти, которая дремала за своей стойкой, положив голову на скрещённые руки. И Лэйн, которую он не заметил. Которая была частью пространства, частью воздуха, частью полок с книгами. Он сел за стол в двух рядах от неё — достаточно далеко, чтобы не видеть лица, достаточно близко, чтобы слышать, как он кладёт на стол термос, как раскрывает тетрадь, как его ручка начинает двигаться по бумаге. Лэйн не дышала. Или дышала — тихо, через рот, боясь, что он услышит, боясь, что каким-то образом почувствует то, что она чувствует, — это жаркое, неудобное ощущение присутствия рядом с тем, о ком думаешь столько, что уже стал частью твоей внутренней жизни, хотя в настоящей жизни вы ни разу не говорили.

***

Прошло минут двадцать. Может быть, больше. Время в библиотеке текло иначе, чем в коридорах, медленнее, гуще, как мёд из холодной банки. Лэйн так и не перевернула страницу. Она смотрела в книгу, не видя ни слова, и слышала только его — его тихое дыхание, скрип стула, когда он сменил позу, случайный звук, когда он уронил ручку и она покатилась по полу. Он встал за ней — и это было совсем не по пути в её сторону, но ручка откатилась именно в её сторону, именно к её столу, и остановилась у ножки её стула, и он нагнулся за ней — и увидел её. По-настоящему увидел. Не сквозь, как в коридоре, а именно её — сидящую с книгой, замершую, с тем выражением на лице, которое, должно быть, выдавало всё, что она пыталась скрыть, потому что она просто не успела убрать это выражение, не успела закрыться, не успела стать тенью. — Прости, – сказал он. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, как бывает у людей, которые говорят мало и не тратят голос попусту, — голос, в котором слышалась привычка к молчанию. — Мешаю? — Нет, – сказала Лэйн. Слово вышло слишком быстро, слишком резко, как будто она его выстрелила, а не произнесла, и она пожалела об этой скорости сразу же, в ту же секунду. Он поднял ручку. Выпрямился. Смотрел на неё секунду — не долго, не изучающе, просто секунду, — и в его взгляде было что-то, что она не могла расшифровать: не интерес и не равнодушие, а что-то между ними, что-то нейтральное, как само это слово «нейтральное», которое кажется простым, но на самом деле сложнее любого из крайностей. — Я тебя видел, – сказал он. — В коридоре. Ты всегда стоишь у стены. Лэйн почувствовала, как кровь отхлынула от лица или прилила, она не была уверена — и что-то внутри неё сжалось с такой силой, словно кто-то взял её сердце в кулак и стиснул. Он её видел. Он замечал. Пока она думала, что невидима — он видел. — Я просто... не люблю толпу, – сказала она. Это была правда. Это была также удобная часть правды, та её половина, которая не обнажала всего остального. Он кивнул. Медленно, как человек, которому не нужны объяснения — потому что он понимает и без них. — Я тоже, – сказал он. И вернулся за свой стол. И они сидели в тишине ещё час, каждый над своим, каждый в своём — но тишина эта уже была другой. Она была наполнена. Она была живой. Она дышала между ними, как что-то третье, что пришло в библиотеку вместе с ними и теперь никуда не торопилось уходить.

***

Лэйн вышла из библиотеки последней, когда он уже ушёл. Вышла и долго стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене рядом с дверью, чувствуя холод кирпича сквозь свитер. В груди у неё происходило что-то, для чего она не знала точного слова, — не радость, потому что радость легче, не тревога, потому что тревога холоднее, что-то между ними, что-то горячее и неустойчивое, как пламя на сквозняке. Он её видел. Три слова, которые переворачивали всё. Он её видел — значит, она существовала. Она была не тенью, не частью воздуха, не отражением в чужом стекле. Она была. И это было одновременно самым прекрасным и самым пугающим из всего, что она переживала за последние месяцы.

***

Каникулы она провела в этих мыслях, как в комнате без окон: ходила по ним кругами, касалась стен, ощупывала каждую деталь того короткого разговора, — три реплики, не больше, и кивок, — как будто в этих трёх репликах было спрятано что-то, что откроется, если смотреть достаточно долго. Белфаст за окном её комнаты на Фолс-роуд стоял тихим и промозглым, рождественские огни на улице горели в тумане размытыми пятнами — красными, зелёными, золотыми, — и этот туман делал их похожими на воспоминания о прежних рождествах, которые тоже помнятся не чётко, а размыто, только ощущение. Лэйн сидела у окна и думала о нём. О том, что он тоже где-то в этом городе сейчас. Что этот же туман стоит перед его окном. Что этот же холодный белфастский декабрь лежит на плечах у них обоих — и это было почти что связью, почти что близостью, хотя, конечно, не было ею совсем.

***

Она нашла его адрес в январе. Она не искала намеренно — или, вернее, она говорила себе, что не искала намеренно, что просто натолкнулась на это в общем чате класса, где кто-то упомянул его район, а потом она просто сложила одно с другим, просто проверила, просто посмотрела на карте, — и вот она стояла перед домом на Шанкилл-роуд, в двух кварталах от миротворческой стены, и смотрела на окна второго этажа, в одном из которых горел свет, — жёлтый, тёплый, домашний, — и думала, что именно там, за этим светом, он сидит сейчас, живёт, думает о чём-то своём, что не имеет к ней никакого отношения. Шанкилл-роуд вечером была совсем другой, чем Фолс-роуд — другие флаги на фасадах, другие граффити, другие лица в проёмах дверей, но дождь был тот же. Дождь в Белфасте всегда был тот же, и Лэйн чувствовала в этом что-то важное, что-то объединяющее, хотя понимала умом, что это сентиментальная глупость, что дождь не знает ни флагов, ни стен, ни того, по какую сторону чего ты родился. Она постояла минут десять. Промокла до нитки. И пошла домой, говоря себе, что больше не придёт — и уже зная, что обязательно ещё придёт. Это была граница. Она перешла её и не заметила момента перехода — а именно так всегда и происходит с границами, которые важны: их не замечаешь, пока они не оказываются позади. Наблюдение из коридора превратилось в слежку. Слежку, которая казалась ей безобидной, потому что она ничего не делала, просто смотрела, просто была рядом, просто дышала тем же воздухом чуть ближе, чем раньше. Она рассказывала себе эту историю — о безобидности, о невинности, о простом человеческом интересе к другому человеку — с нарастающей убеждённостью, как рассказывают историю, в которую очень нужно верить. И она верила. Или почти верила. В промежутках между верой были моменты ясности — острые, как осколки стекла под ногой в темноте, — когда она понимала, что делает, называла это правильным словом, смотрела на это правильным взглядом, — и тогда ей становилось страшно. Не за него. За себя. Страх этот она тоже записывала. В те же заметки в телефоне, между наблюдениями — один сегодня стоял у окна дольше обычного, может, поссорились с Орлой? Она вписывала: Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что он не принадлежит мне и никогда не будет. Я знаю, что то, что я делаю — это не любовь. Настоящая любовь не прячется. Настоящая любовь не собирает данные. Настоящая любовь смотрит человеку в глаза и говорит правду. Но потом она перечитывала это и думала: а может быть, это и есть правда? Может быть, это единственный доступный ей способ любить — издалека, тихо, не причиняя никому вреда? И тогда страх уходил, и возвращалось что-то другое — тёплое, болезненно сладкое, как мёд в горячей ране. Она снова смотрела на его фотографии, снова перечитывала свои заметки, снова и снова возвращалась в библиотеку, за тот стол, к тому моменту, когда он сказал: я тебя видел.

***

Февраль принёс в Белфаст особый вид холода — не снежный, не ледяной, а тот промозглый, въедливый, серый холод, который залезает под одежду и остаётся там, сколько ни кутайся, — и вместе с февралём пришло то, чего Лэйн не ждала и на что не надеялась. Ян заговорил с ней снова. Не в библиотеке — в столовой, в то утро, когда она сидела одна за угловым столом с чашкой чая, который успел остыть, пока она смотрела в окно на мокрый школьный двор, где ветер гонял по асфальту обрывок газеты — всё по одному и тому же кругу, снова и снова, как будто газета искала выход и не находила. Он подошёл сам. Встал рядом с подносом в руках и спросил: — Можно? И кивнул на свободный стул напротив неё. Лэйн посмотрела на него. Потом на стул. Потом снова на него. И сказала: — Да. Одно слово. Самое короткое согласие в её жизни, которое весило больше, чем любая длинная речь. Он сел. Положил поднос. Снял куртку — чёрную, с потёртыми локтями и повесил её на спинку стула. Этот простой, домашний жест почему-то ударил Лэйн в самое горло: он был таким обычным, таким не-тем-каким-она-его-воображала, что она почти растерялась. Она привыкла думать о нём в образах и метафорах, в категориях восхищения и притяжения, — а он снимал куртку и вешал на стул, как любой человек, которому просто тепло. — Ты с какого района? – спросил он. — Фолс-роуд, – ответила она. Он кивнул. Не удивился. В Белфасте спрашивать, с какого ты района — это совсем другой вопрос, чем в других городах. Это вопрос о том, по какую сторону стены ты рос, какие флаги видел из своего окна, в какую церковь ходила твоя семья. Это вопрос, который содержит десятки других вопросов и на который ответ «Фолс» говорит примерно столько же, сколько короткая биография. — А я с Шанкилл, – сказал он. — Я знаю, – сказала она. И тут же пожалела об этом. Он слегка поднял брови. Не испуганно, не враждебно — просто: как знаешь? — Слышала в классе, – добавила она быстро. — Когда ты только перевёлся. Это было правдой. Это также было лишь маленьким кусочком правды, торчащим над поверхностью огромного айсберга всего, что она о нём знала, — и она смотрела на его лицо и пыталась понять, верит ли он, и одновременно понимала, что ей страшно именно потому, что она хочет, чтобы он верил. Она не хотела, чтобы он знал. Не потому что боялась его реакции — хотя и боялась тоже, — а потому что, если он узнает, то образ, который она собирала по крупицам, который она строила столько месяцев из наблюдений и фотографий и воображения, рассыплется, — и тогда не останется ничего, даже иллюзии. — Город маленький, – сказал он. И усмехнулся. Коротко, без веселья — как усмехаются люди, которые знают об этом «маленький город» что-то, что превращает слово из безобидного наблюдения в нечто с острыми краями. Они говорили ещё минут пятнадцать. Или двадцать. Лэйн потом не могла восстановить разговор полностью — она помнила отдельные моменты, отдельные его слова, отдельные паузы, в которых он смотрел в сторону, — а не целое. Она знала, что говорила о книгах — он спросил, что она читает, и она сказала название, и он сказал: никогда не слышал, о чём это, — и она объясняла, и он слушал с тем выражением, которое бывает у людей, которые действительно слушают, а не ждут своей очереди говорить. Она знала, что он упомянул, что раньше занимался боксом — и это объясняло что-то в его осанке, в том, как он держит плечи, чуть развёрнуто, с готовностью, как человек, который привык к тому, что удар может прийти с любой стороны, — но бросил год назад. Почему, не сказал. Лэйн не спросила. Она чувствовала, что «почему» — это тот самый вопрос, который касается шрама, касается Шанкилл и чего-то тёмного, что он носит с собой в своих зелёных глазах, и что этот вопрос задают только тогда, когда тебе позволяют его задать, а не просто потому что хочется знать.

***

После этого завтрака что-то между ними установилось — не дружба и не близость, но нечто вроде молчаливого признания существования друг друга, то, что на языке Белфаста могло бы называться «мы кивком здороваемся». Он стал кивать ей в коридоре. Иногда — говорить пару слов у шкафчиков. Один раз остановился рядом, когда она стояла у окна второго этажа, и встал рядом, и они оба смотрели на улицу несколько минут молча, и в этом молчании было что-то удивительно лёгкое, как будто слова были бы лишними. Лэйн запоминала каждый такой момент с точностью фотоаппарата: угол, в котором стоял свет, запах его куртки — кожа и что-то чуть сладкое, может быть, мыло... Звук его голоса, когда он произносил её имя первый раз: Лэйн — одним слогом, ровно, без интонации, но именно так, как будто имя что-то весило. Она хранила всё это так же тщательно, как хранила свои заметки, — но теперь это уже не было наблюдением издалека. Теперь это было чем-то другим, чем-то, у чего не было чёткого названия, но что было живым, тёплым и одновременно страшным, как огонь в маленькой комнате: греет, но заполняет всё пространство, и уже не знаешь, когда именно огонь перестаёт быть теплом и становится опасностью. Потому что Орла никуда не делась. Орла была — он приходил в школу после встречи с ней, и Лэйн умела это видеть: по тому, как чуть светлее становилось его лицо, по тому, как пальцы выбивали на столе другой ритм — более быстрый, более живой, — по тому, как он иногда смотрел в телефон и чуть улыбался уголком рта — именно уголком, тихо, как будто пытался скрыть — и всё это Лэйн замечала, и всё это резало её точными надрезами, каждый, отдельно, каждый — в своё место — и она сидела с этими надрезами и улыбалась ему в лицо, и говорила: — Хорошо, как ты? Слушала, кивала, была рядом и была тенью, которую он видел и которой не видел одновременно, потому что одно дело — заметить тень, и совсем другое — знать, что внутри неё живёт...

***

В марте произошло то, от чего всё пошло трещиной. Не быстро — медленно, как тот лёд, что растрескивается изнутри: сначала тихо, потом всё громче. Лэйн нашла в телефоне Орлы — не специально, просто Орла оставила телефон на парте в кабинете биологии, когда вышла за чем-то, и Лэйн сидела рядом, и телефон лежал экраном вниз, но потом экран сам засветился от уведомления, и Лэйн увидела его имя в сообщении: Ян: «Сегодня не смогу, извини». И что-то в ней остановилось, как часы, у которых кончился завод. Она не брала телефон. Она просто смотрела на экран, пока он снова не погас. Но хватило и этого. Хватило — увидеть его имя в чужом телефоне, его слово «извини», такое короткое и такое чужое для неё, — и понять, что вся реальность этих месяцев такова: он существует в жизни другого человека, в его сообщениях, в его смехе на берегу Лагана, в его взгляде, который так тепло лежит на чужом лице, а она существует в школьном коридоре, у стены, в заметках собственного телефона, в наблюдениях и фантазиях, которые называются чем угодно, только не тем, что есть на самом деле.

***

В тот вечер она пришла домой, закрылась в комнате и впервые за всё это время по-настоящему посмотрела на то, что она делала. Она открыла заметки в телефоне и читала их от начала до конца — все, с первого дня, с того промозглого январского утра, когда впервые увидела его у окна — читала так, как читают чужие тексты, пытаясь не узнавать себя в каждой строчке и узнавая. Это было много. Это было очень много. Это было несколько месяцев тщательных наблюдений, записанных с точностью и любовью, которые она не позволяла себе называть тем, чем они были, потому что если называть вещи своими именами, то нужно с ними что-то делать. А делать что-то означало либо остановиться, либо шагнуть навстречу, и оба варианта были невыносимы. Остановиться — значит потерять его. Шагнуть навстречу — значит стать видимой, стать уязвимой, стать тем человеком, которого можно отвергнуть, а не тенью, которую не замечают. Она закрыла заметки. Некоторое время сидела, глядя в пустой экран. За окном Белфаст жил своей обычной промозглой жизнью: где-то вдалеке сигналила машина, дождь барабанил по водосточной трубе — монотонно, терпеливо, как кто-то, кто знает, что у него впереди много времени — в этом терпеливом барабанном бое было что-то похожее на то, что она чувствовала внутри: неустановившееся, безостановочное, не знающее, как остановиться. Она не остановилась. Она не могла. Это, пожалуй, было самой честной вещью, которую она говорила себе в те месяцы: я не могу остановиться, потому что не знаю, как. Потому что он стал частью её ежедневного ритма так же, как чай по утрам, как маршрут через Фолс-роуд, как дождь, который всегда был — убрать его из этого ритма означало изменить сам ритм, а изменить ритм означало стать кем-то другим, кем она не умела быть, кем она боялась быть. И вместе с тем в ней росло что-то новое — не взамен боли, а рядом с ней, как сорняк, который растёт рядом с цветком и не вытесняет его, но забирает что-то от его корней. Это новое было злостью. Тихой, почти незаметной, но злостью. На Орлу — которая имела всё то, чего Лэйн хотела, и не понимала, насколько это всё хрупко, насколько не следует принимать такое как должное. На Яна, который видел её, говорил с ней, кивал в коридоре и не знал ничего, совершенно ничего о том, что происходило у неё внутри, и это незнание казалось несправедливым, почти жестоким, хотя она понимала разумом, что он не виноват ни в чём из этого. На себя — за то, что не умела иначе. За то, что умела только так: из-за угла, в тишине, в заметках, в наблюдениях, в тени. Злость эта была тихой, но она была. И она меняла что-то в том, как Лэйн смотрела на коридоры, на город, на дождь за окном, на его лицо — меняла что-то еле заметно, как меняется вода, в которую капнули чернил: сначала почти незаметно, одна тёмная нить в прозрачном, потом ещё одна, потом ещё — и в какой-то момент уже не понимаешь, была ли вода когда-нибудь прозрачной.

***

Апрель. В Белфасте апрель умел быть жестоко прекрасным: солнце внезапно прорезало серое небо, и город словно перевоплощался, будто сцена театра, наконец оказавшаяся под идеальным светом, где каждый кирпич тёмно-красных домов загорается янтарным теплом, а мокрые деревья в Ботаническом саду раскрывают свои первые весенние листья с робкой осторожностью, как дети, впервые ступающие за порог после долгой болезни, и в этот момент весь парк словно наполняется дыханием и движением, которых он был лишён в холодные месяцы, превращая серые улицы и переулки в живую, шепчущую сказку, где каждый отблеск света и каждая капля дождя становятся частью волнующей, чуть болезненной красоты, полной ожидания, трепета и тихой надежды. Лэйн ходила туда по воскресеньям — одна, с книгой, которую не читала и сидела на скамейке у стеклянного здания Пальмового дома, где за стеклом, среди пальм и орхидей, всегда было лето вне зависимости от того, что происходило снаружи — думала. Просто думала. О нём. О себе. О том, как эти две темы стали неразделимы в её голове, как две нити, намотанные вместе так давно, что уже не понять, где одна заканчивается и начинается другая. Именно в апреле она написала ему первое сообщение. Не в социальных сетях — на телефон, потому что его номер оказался в общем школьном чате, и она просто нашла его там, и однажды вечером, когда дождь снова шёл и в комнате было тихо и темно и только экран телефона светился в темноте, она написала:

«Ты читал когда-нибудь Колма Тойбина?»

Просто потому что они говорили о книгах, просто потому что это был повод, просто потому что пауза между ними в реальных коридорах стала такой длинной, что она не выдержала. Она написала и сидела с телефоном в руках, и сердце стучало так, словно она прыгнула с какой-то высоты и ещё летела, ещё не знала, где земля. Он ответил через полчаса: «Нет. Что стоит прочитать?» Три слова с вопросом. Вот и всё. Но это была точка контакта — настоящая, по его инициативе ответа, настоящий разговор в настоящем времени, не в её заметках и не в её голове, а здесь, между двумя телефонами, в промозглом апрельском Белфасте, где дождь шёл и шёл, и город не знал ни о чём из происходящего между ними. Лэйн написала название:

«Нора Вебстер»

А также добавила одно предложение о том, почему эта книга. И он ответил. И она ответила. И так они переписывались в тот вечер час, может быть полтора — о книгах, о городе, о том, каково это — жить на Шанкилл, и о том, каково это — жить на Фолс, и о стене между ними, о которой они говорили не напрямую, но говорили, потому что в Белфасте о ней всегда говорят не напрямую — она слишком большая, чтобы называть её в полный голос. Лэйн лежала в темноте и переписывалась с ним и чувствовала то, что она не позволяла себе чувствовать раньше, потому что раньше это было слишком невозможным: она чувствовала, что он рядом. Не физически, не в том смысле, что он был в комнате, — а в том смысле, что между ними было что-то, что не было ничем, но было чем-то, и это что-то пульсировало живым светом в темноте её комнаты, в темноте её внутренней жизни, которая была такой долгой и такой серой, как белфастская зима. Она позволила себе это почувствовать. На один вечер. Просто один вечер — лёжа в темноте с телефоном, слушая дождь, переписываясь с ним.

***

Ночью Лэйн не находила себе места, не могла погрузиться в сон, хотя лунный свет мягко просачивался сквозь шторы, бросая бледные серебристые полосы на старый паркет её комнаты, а дождь, который весь вечер барабанил по крышам Белфаста, наконец стих, оставив за окном тишину такой густоты, что казалось, будто сам город задержал дыхание, погрузившись в собственные тайны и отражения уличных фонарей в мокром асфальте. Она лежала с телефоном в руках, и мысли её сновали туда и обратно, словно тонкая паутина, которая могла в любой момент запутать и удержать, не давая дышать. Она думала о том, что значила эта переписка — простое сообщение, короткая фраза, с которой всё началось, и которая теперь раскручивала в её сознании бесконечные нити «что если» и «почему», будто каждая буква была крошечной иглой, оставляющей следы в душе. Она размышляла о том, что он, вероятно, писал первое сообщение Орле точно так же — лёгкой, почти невинной интонацией, но с той же силой, с которой слова могут перевернуть жизнь, и как после этого маленького «привет» произошло то, что уже нельзя было вернуть, и что теперь невозможно не примерять на себя. Лэйн думала не о том, что делает прямо сейчас, а о том, кем становится, пока делает это, о том, как медленно размываются границы между наблюдением и присутствием, между интересом и одержимостью, между любопытством и чем-то, что носит чужое имя, которое она ещё не научилась произносить вслух, между любовью и её странной, почти болезненной тенью, которую она всё глубже прятала внутри себя. Мысли шли потоками, обвивая каждое воспоминание, каждую фотографию, каждый лайк, каждый комментарий, превращая её сознание в переплетение желаний, страхов и тихих восхищений, где каждый шрам на его щеке, каждая улыбка, каждый взгляд становились знаками, почти непостижимыми, почти магическими, и она чувствовала, как внутри что-то сжимается и раздвигается одновременно. Она думала долго — до того часа, когда город за окном казался дном медленно текущей реки, тяжёлой, тёмной и неподвижной, и даже самые мелкие звуки, шаги редких прохожих, шорох листьев на мокрой мостовой, казались огромными, почти осязаемыми. И всё это время она не могла найти ответов, потому что ответы требовали честности, а честность была тем, чего у неё ещё не было, или, может, была, но спрятана глубоко, за множеством слоёв наблюдений, заметок и апрельских переписок, в том тихом уголке, где страх живёт спокойно, почти не тревожит, пока его не тронут, и где спрятана та часть её самой, которую никто не видит и которой она боится довериться даже самой себе, та часть, которая знает, что тонкая грань между любовью и одержимостью — это место, где сердце может то замереть, то взорваться, и что быть здесь, в этом ночном Белфасте, значит идти по краю без страховки, балансируя между настоящим и тем, что она создала в своих мыслях, между реальностью и тенями собственных желаний.

***

Май. Экзамены. Школа накалилась особым видом напряжения — не злым, а усталым, как человек, который несёт тяжёлое и знает, что скоро можно поставить, но ещё нет. Лэйн сдавала экзамены механически — она всегда хорошо сдавала экзамены, потому что умела отключаться от внешнего и сосредотачиваться на внутреннем, и это умение, выработанное годами незаметной жизни, вдруг оказалось полезным. Они продолжали переписываться — не каждый день, но часто достаточно для того, чтобы Лэйн ждала каждого его сообщения с тем острым, почти болезненным предвкушением, которое бывает только тогда, когда что-то очень важно, когда ставки высоки, хотя разумом понимаешь, что они не должны быть высокими, что это просто переписка, просто слова, просто экраны.

***

Однажды он написал ей поздно вечером: «Ты когда-нибудь думаешь о том, что было бы, если бы ты выросла на Шанкилл, а я на Фолс?» И она долго смотрела на этот вопрос, потому что в нём было столько всего — столько белфастской истории, столько личного, столько того, о чём он, видимо, думал сам, прежде чем спросить её и написала:

«Наверное, мы бы всё равно стояли у одного окна».

И он не ответил долго — настолько долго, что она начала жалеть о написанном, начала думать: слишком, слишком много сказала, слишком обнажила что-то, а потом написал: «Наверное». И это одно слово было теплее, чем всё, что она хотела ему сказать за все эти месяцы наблюдений. Но Орла была. Орла никуда не делась.

***

И однажды, в конце мая, когда в Белфасте вдруг стало на несколько дней по-настоящему тепло и улицы наполнились людьми, которые вышли на солнце как будто не верили, что оно настоящее, Лэйн увидела их вместе в парке Ботаник. Она пришла туда по привычке, со своей нечитаемой книгой, и нашла их прежде, чем они нашли её. Они шли по главной аллее, плечо к плечу, и Орла что-то говорила, жестикулируя, а Ян слушал и иногда улыбался той своей редкой, настоящей улыбкой, которая была, как вспышка света в пасмурный день. Лэйн остановилась за деревом — буквально за деревом, за стволом старого каштана, чья кора была шероховатой и холодной под её ладонью — и смотрела на них и чувствовала что-то, что она не могла дальше называть просто болью. Это было сложнее. Это было смешаннее. В этом была боль, и злость, и что-то похожее на стыд, и что-то похожее на желание, чтобы этого всего не было, — желание вернуться к тому моменту, прежде чем она впервые его увидела, прежде чем прядь выбилась у него из причёски в коридоре, прежде чем всё это началось — прожить эти месяцы иначе. Без наблюдений. Без заметок. Без стояния за деревьями в парках.

***

Она ушла, пока они её не увидели. Шла по улице быстро, почти бежала — не от них, от себя, хотя это, разумеется, невозможно, — и Белфаст вокруг неё был в тот день невыносимо красив: солнце на кирпиче, тени от деревьев на тротуаре, запах цветущего боярышника с чьего-то сада, — и вся эта красота казалась ей насмешкой, личным оскорблением, потому что как можно так — чтобы снаружи всё было так хорошо, а внутри вот это вот. Дома она открыла заметки в телефоне. Смотрела на них. Все эти месяцы — собранные, сохранённые, архивированные. И впервые за всё это время она набрала не новое наблюдение, не новую мысль, она набрала вопрос: зачем? Один вопрос из трёх букв, и потом долго сидела с телефоном на коленях и слушала, как где-то далеко за окном кто-то смеётся на улице, детский смех, высокий и лёгкий, как мыльный пузырь, — и в этом смехе было что-то такое незамутнённое, что Лэйн почувствовала, как что-то в ней сдвигается. Не ломается, не рушится — именно сдвигается. Чуть-чуть. На один миллиметр. Но этот миллиметр был важен. Зачем. Она знала зачем — она просто не хотела знать, что знает. Потому что ответ был прост и страшен одновременно: она делала это не из любви к нему, любовь не бывает такой, любовь не прячется за деревьями в парках, она делала это потому что боялась. Боялась быть увиденной. Боялась быть настоящей. Боялась того, что если она станет настоящей, то окажется, что быть настоящей больно, и её могут отвергнуть, и она не знает, что с этим делать, а из тени отвергнуть нельзя, потому что тень не существует достаточно, чтобы её было больно отвергать. Это была тихая, холодная, белфастски-промозглая правда, и она сидела внутри неё, как сырость в кирпиче, которая никуда не уходила.

***

Июнь. Последняя неделя перед летом. Школа в эти дни была уже почти ненастоящей — полупустой, с открытыми окнами, сквозь которые врывался ветер и разносил по коридорам обрывки разговоров и смех, — и всё казалось таким временным, таким висящим между «уже не» и «ещё не», что сама реальность делалась похожей на акварель, которую слегка размочили. Лэйн сидела у своего любимого окна второго этажа и смотрела на улицу внизу — на мокрый после вчерашнего дождя асфальт, уже высыхающий, темнеющий пятнами неравномерно. Думала о том, что лето закончится, начнётся новый учебный год, и будет новый коридор, и новое окно, и, возможно, он всё ещё будет здесь. А она — кем будет она? — Уходишь на лето куда-нибудь? – услышала она. Обернулась. Ян стоял в паре шагов. Он подошёл сам, без повода, просто так — и это «просто так» ударило её тихо и точно, как всегда. — Нет, – сказала она. — Никуда не еду. — Я тоже, – сказал он. И помолчал. — Белфаст летом другой. Люди уезжают, становится тише. — Тебе нравится, когда спокойно и тихо? – спросила она. Он подумал. Не быстро, а медленно, как думают люди, которые относятся к словам серьёзно. — Да, – сказал он наконец. — Наверное, да. Они стояли у окна, как в тот первый раз, но теперь она была рядом, а не в двух рядах за спиной. Теперь она была видимой. И это было страшно, и это было живо, и это дышало так, как не дышало ничто в её жизни за последние месяцы — кроме этого, кроме него, кроме этого странного, невозможного, болезненного притяжения, которое она носила в себе как камень и как свет одновременно, как что-то, что тянет вниз и тянет вверх, и невозможно понять, куда именно оно тянет, пока не окажешься там. — Ян, – сказала она. — Да? — Я хочу тебе кое-что сказать. – Пауза. Дыхание. Белфаст за окном. — Но я ещё не знаю как. Он повернулся и посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел — так же, как в библиотеке, в первый раз, — и в его взгляде снова было это неопределимое: не интерес и не равнодушие, а что-то между, что-то тёплое и осторожное, как будто он тоже чего-то не знал и тоже нёс что-то, о чём не говорил. — Не торопись, – сказал он. И они снова замолчали. И снова в этом молчании было что-то третье, что пришло между ними и стояло, никуда не уходя.

***

За окном Белфаст жил, дышал, блестел влажным асфальтом на июньском солнце, и гора Кейв-Хилл темнела вдалеке над крышами, и где-то в другом конце города стояла стена, которую называли миротворческой, и по обе стороны от неё люди смотрели в одно и то же небо и не всегда знали об этом. Лэйн смотрела на него, и взгляд её словно тянулся сквозь воздух, через коридоры, через время, через собственные страхи и надежды, пытаясь запомнить каждый изгиб его плеч, каждый изгиб линии его челюсти, каждый неуловимый оттенок света, отражавшийся в тёмно-зелёных глазах, которые казались одновременно недосягаемыми и невероятно близкими, и в мыслях её постоянно вертелось одно и то же: однажды — может быть, совсем скоро, а может быть, когда-нибудь через месяцы или годы, а может быть, никогда, но всё же когда-то — она скажет ему всё. Или не всё, но достаточно, чтобы это стало началом, чтобы это стало первым шагом к тому, чтобы перестать быть тихой тенью, незаметным силуэтом, растворяющимся между стенами старых классов, между шумом шагов и смехом одноклассников, чтобы перестать прятаться за невидимой стеной, за иллюзией безопасности, которую дарило незнание, и вместо этого, наконец, быть настоящей, быть живой, быть той, кто смеет смотреть прямо, не отворачиваясь, не скрываясь, не теряясь в собственных наблюдениях и тайных мечтах. Достаточно сказать, чтобы узнать, каково это — больно ли это, сжимается ли сердце и трепещет ли оно, как лист на ветру, и можно ли с этим жить, и какой бы ни оказался ответ, каким бы он ни был — болезненным, сложным, запутанным или светлым, — она хотя бы узнает его, узнает правду, а не будет прятаться за тенями собственных фантазий, за тихой и безопасной иллюзией, которая давно перестала быть безопасной, которая с того самого промозглого осеннего утра уже была лишь тяжёлым камнем на груди, когда одинокая прядь волос выскользнула из его причёски и упала на лоб, и он, казалось, даже не заметил её, и Лэйн остановилась в коридоре, словно приклеенная к месту, не в силах сделать шаг дальше, потому что в этот момент что-то началось — что-то, чего не было до этого, что-то, что теперь не могло не иметь конца, какой бы он ни был, и уже само осознание того, что будет конец, было честнее, чем бесконечное наблюдение, бесконечная тень, бесконечная осторожность, бесконечное отодвигание себя и собственных желаний всё глубже, всё темнее, всё дальше от живого, от настоящего, от самой себя, и одновременно всё ближе к той тени, которой она так отчаянно пыталась избегать, к той пустой тени, которая прятала её сердце, её голос, её дыхание, её жизнь, и теперь впервые было ощущение, что она готова раздвинуть эту тьму, выйти наружу и хотя бы попробовать — попробовать быть собой, настоящей, живой, настоящей Лэйн, которая больше не хочет прятаться. Белфаст дышал. Дождь собирался снова — тучи шли с запада, со стороны Атлантики, как всегда, как всегда, как всегда, — и скоро улицы снова заблестят, и граффити снова потемнеют от влаги, и миротворческая стена будет стоять в дожде, как стоит уже столько лет, — и два человека у окна второго этажа школы Святой Бригиды будут молчать и смотреть на одно и то же небо, и между ними будет что-то живое и неназванное, которое они пока не знают, как назвать. Но оно будет. Оно уже было. Оно началось давно, в тот первый день, когда она стала тенью и увидела его свет. И теперь, медленно, почти незаметно, тень начинала учиться стоять на солнце. Это было страшно. Это было живо. Это был Белфаст в июне, когда воздух был влажным от надвигающегося дождя, а небо висело низко и тяжело, будто готовое разверзнуть свои серые своды в любую минуту, и в этом дождливом свете казалось, что каждый предмет — от кирпичных фасадов домов до мокрых брусчатых улиц — становится живым, ощутимо дышащим, а рядом с ним был он: шрам на левой щеке, такой резкий и одновременно хрупкий, как незаконченная мысль, тёмно-зелёные глаза с едва заметным золотым отблеском у зрачков, словно маленький огонь, притаившийся в глубине, и её имя — Лэйн — произнесённое одним ровным слогом, без лишней интонации, но с той тяжестью и значением, что звучало будто эхо внутри всего, что её окружало, будто оно могло одновременно удерживать и отпускать, быть лёгким и тяжёлым, простым и невозможным, как сам Белфаст под дождём...