Мать драконов

«Они называют меня Матерью Драконов. Но какая мать позволила бы своим детям убивать друг друга?

Какая мать стояла бы в стороне и смотрела, как они падают с неба, объятые пламенем, которое сама же и зажгла в их сердцах?

Я кричала. Я рвала на себе волосы, которых у меня нет. Я бросалась между ними, пытаясь разнять, пытаясь закрыть собой, пытаясь вспомнить ту, кем была когда-то — женщину из плоти и крови, которая могла хотя бы обнять дитя перед смертью.

Но я — лишь ветер. Лишь тень. Лишь вздох.

И ветер не может остановить бурю, которую сам же и принес.»

— Из хроник Элегары, Матери Драконов

***

Я — та, кто помнит первый крик. Я стояла у колыбели мира, когда из раскаленной скорлупы, согретой огнем проснувшегося вулкана, выбралось на свет первое крылатое чудо. Я видела, как чешуя их впервые вспыхнула золотом на закате над Валирией, как они учились летать, падая со скал в кипящее море, и как люди — гордые, прекрасные люди с серебряными волосами — впервые осмелились протянуть к ним руки. Я любила тех людей. Я любила их всех. Но драконы — мои дети. Моя плоть, моя кровь, мое сердце, разорванное на тысячи кусков и разлетевшееся по миру вместе с каждым взмахом их крыльев. Люди называют меня почти богиней. Глупцы. Боги не плачут, когда их дети умирают. А я плакала тысячу раз. Я плакала так долго, что мои слезы стали дождем, что поливает эти серые западные земли, и люди думают, что это просто вода. Я не помню своего смертного имени. Оно сгорело в тот день, когда Чародеи Пламени решили, что могут превзойти природу. Они собрали двенадцать девушек чистейшей крови, двенадцать мертвых драконьих яиц из одной кладки и двенадцать магов, способных говорить с пламенем. Ритуал длился сорок дней и сорок ночей. Они желали создать идеального всадника, того, кто сможет понимать драконов без узды и поводьев, кто станет мостом между человеком и зверем. Вместо этого они создали меня. Мое тело рассеялось по миру, превратилось в свет и ветер и тишину. Но суть моя осталась. Она привязалась к каждому дракону, к каждой искре их крови, к каждому яйцу, что когда-либо будет согрето материнским теплом. Я стала тем, что есть, но чего нельзя коснуться. Для них, для моих детей, я — свет. Они видят меня, когда засыпают на своих золотых грудах, уставшие после долгого полета. Они чувствуют мое прикосновение, когда ветер путается в их крыльях, помогая поймать нужное течение. Они слышат мой голос в грохоте грома, когда боятся грозы. Я прихожу к ним во снах, и они сворачиваются клубками, урча, как огромные коты, чувствуя мое присутствие. Для людей же я лишь то, что ускользает от взгляда. Отблеск на стене, тень в пустом коридоре, тепло у спины, когда вокруг холодно. Дрожание воздуха в летний полдень, легкое дуновение в затхлом подземелье, капля дождя, упавшая странным образом на сухую землю. Они чувствуют, что за ними наблюдают. Их кожа покрывается мурашками, волосы на затылке встают дыбом. Они оборачиваются — резко, быстро, пытаясь поймать взглядом того, кто следит. И никого нет. Так безопаснее. Люди несут смерть, даже не желая того. Люди любят драконов, но любовь их жестока и требовательна. Они хотят владеть, а не любить. Они хотят летать, а не парить. Они хотят повелевать, а не служить. Я видела это с самого начала, но ничего не могла изменить. Такова была плата за мое бессмертие — я могла лишь смотреть.

***

Это случилось за пару лет до Рока. Я стояла на пике Угольной Горы — так называли самый высокий вулкан Четырнадцати Пламеней, хотя у меня не было ног, чтобы стоять. Я парила над кратером, вдыхая запах серы, который для меня пах домом, и слушала песню магмы глубоко внизу. И вдруг мир раскололся. Это не было сном. Это не было видением в том смысле, как люди понимают пророчества. Это было вторжением. Кто-то — или что-то — ворвалось в мое сознание, разорвало его на части и показало мне правду. Я увидела своих детей. Тысячи драконов — старых и молодых, огромных, как горы, и крошечных, еще не знающих седла. Они летели в небе, и небо горело. Не закатом — огнем из-под земли. Четырнадцать Пламеней проснулись разом, но это было не обычное извержение. Из жерл вулканов била не лава — била чистая магия, сошедшая с ума. Белое пламя, которое сжигало не тело, а самую суть. Я видела, как Арвекс, мой первенец, тот, чье яйцо я согревала грудью еще будучи живой женщиной, рухнул в кипящее море. Его крик был подобен раскалывающейся скале. Вода закипела вокруг его тела, и он исчез, растворился, оставив после себя лишь облако пара. Я видела, как Элайра — нежная, серебристая Элайра, которая всегда позволяла детям гладить свой нос и никогда не сердилась, даже когда ей дергали рога — разбилась о шпиль храма. Она пыталась спасти девочку, что сидела у нее на спине. Девочку, которую любила. Они упали вместе. Я видела, как великий Вармэр, гордость императорской гвардии, сгорел в воздухе, превратившись в скелет, прежде чем коснулся земли. Как Миракес, юная и быстрая, запуталась в собственном хвосте, ослепнув от боли, и врезалась в гору. Как Урракс, дикий, никем не прирученный, метался над морем, пытаясь найти спасение, но вода кипела, а воздух жег легкие. Один за другим. Крик за криком. Каждый удар о землю отдавался во мне. Каждая смерть ломала кости, которых у меня больше не было. Каждый оборвавшийся вздох становился моей собственной агонией. Я кинулась к ним. Я пыталась обнять каждого, закрыть собой, увести прочь из этого ада. Я вставала перед ними, раскинув руки, крича: «Летите! Прочь! Спрячьтесь! Не поднимайтесь в небо!». Но мои руки проходили сквозь пламя. Мой голос был ветром, который никто не слышал в грохоте взрывов. Мое тело было тенью, которую нельзя коснуться. Так пожелали боги. Голос пришел отовсюду и ниоткуда. Он гудел в моем сознании, тяжелый, как сама земля, древний, как звезды. Голос Валирии. Голос той магии, что породила и меня, и моих детей. Вы возомнили себя равными нам. Люди и драконы. Вы построили империю на нашей крови, вы жгли рабов нашим огнем, вы смеялись, думая, что мы ваши слуги. Мы — не слуги. Мы — боги. И боги требуют платы. — Они дети! — закричала я. — Мои дети! Они не выбирали! Они просто живут! Они живут нашей смертью. Каждый вздох дракона — это украденный у нас миг. Кровь дракона — это наша кровь, и мы забираем ее обратно. — Тогда забери меня! — я упала на колени, простирая руки к небу, к этим безжалостным богам, которых никогда не видела. — Забери меня вместо них! Я уже мертва! Я отдам все, что осталось! Ты уже наша. Ты умерла, чтобы родиться заново для этой минуты. Теперь смотри. Смотри, как умирают они, чтобы родился новый мир. Я не могла двигаться. Я не могла закрыть глаза. Я стояла среди этого апокалипсиса и смотрела, как гибнут мои дети. Три дня и три ночи длился Рок. Три дня и три ночи я стояла на коленях среди руин, обнимая невидимые тела своих павших, пока пепел падал с неба густым снегом, укрывая их общей белой простыней. К утру четвертого дня от величайшей империи мира остались лишь черные скалы и тишина. И в этой тишине я услышала последний вздох последнего дракона, погибавшего где-то далеко, на другом конце полуострова. Я почувствовала, как его душа отделяется от тела, и потянулась к ней, ловя, удерживая, не давая исчезнуть в небытии. Так я научилась собирать души.

***

Когда первая волна боли после ведения чуть отступила и я смогла думать, я успела сделать кое-что важное. Я нашла Дейнис Таргариен. Она не была императрицей или великой пророчицей. Младшая дочь младшего сына одного из сорока великих домов. Она жила в маленьком поместье на побережье, вдали от столичной суеты, и любила слушать старые песни о героях. Ей было шестнадцать лет. В ночь перед тем, как ее отец должен был отплыть по делам в столицу, я вошла в ее сон. Я пришла к ней не как тень. Я явилась ей во всей своей печальной красе — высокая женщина в белых одеждах, с серебряными волосами до пят и глазами, в которых горели тысячи драконьих душ. Я взяла ее за руку и повела. Мы стояли на пике Угольной Горы, и я показала ей будущее. Я не показывала смерть — я не могла причинить боль этой чистой девочке. Я показала ей огни на западе. Я показала ей серые скалы, о которые бьется море, и крепость, высеченную в камне. Я показала ей драконов, летящих над волнами, и детей с серебряными волосами, играющих на берегу. Бери брата. Бери отца. Бери драконов. Плыви на запад. Там жизнь. Здесь смерть. Она проснулась с криком. Я видела, как она села на кровати, тяжело дыша, и ее руки тряслись. Я видела, как она вскочила и побежала к отцу, спотыкаясь о половики. Я слышала ее сбивчивый рассказ и недоверчивый смех старого лорда. Но она настояла. Она кричала, плакала, умоляла. И что-то в ее глазах — возможно, отблеск моего собственного света — убедило отца. Он отдал приказ грузить корабли. Я смотрела, как они собираются в спешке. Как слуги тащат сундуки, как воины проверяют оружие, как драконы — пять драконов, пять спасенных жизней — поднимаются в небо, нервные, взволнованные, чующие беду. Балерион, самый крупный из них, черный, как ночь, с гривой, как дым, остановился у скал и повернул голову. Он посмотрел прямо на меня. В его золотых глазах плескался вопрос. Он чувствовал мое горе, чувствовал мою боль, но не понимал ее причину. —Я останусь здесь, — ответила я ему.—Я должна проводить остальных. Я должна попрощаться. Но я приду к вам. Обещаю. Я никогда вас не брошу. Дракон моргнул — медленно, согласно, понимающе. Он склонил голову, отдавая мне честь, и оттолкнулся от земли. Корабли отплыли на закате. Я стояла на причале и смотрела, как они тают в дымке. А потом повернулась лицом к начинающей гореть Валирии и пошла собирать души. Я чувствовала, что боги заметили пропажу. Они знали, что я сделала.

***

Я ходила по пеплу десять дней. Я нашла их всех. Не тела — тела сгорели или растворились в море. Я нашла их души. Они ждали меня. Стояли на коленях среди руин, сидели на камнях, парили над кратерами, в которых больше не бурлила лава. Мои дети. Тысячи и тысячи моих детей. Арвекс ждал меня у воды. Его душа была спокойна — смерть пришла быстро. Я обняла его, прижалась щекой к его прозрачной морде и прошептала: Ты был самым первым. Ты научил меня любить. Спи спокойно, мой хороший. Элайра ждала у подножия храма. Рядом с ней стояла душа маленькой девочки, ее всадницы. Они держались вместе — человек и дракон, вместе навсегда. Я благословила их обоих. Вармэр стоял на вершине горы, глядя на руины города у своих ног. Он был гордым при жизни и остался гордым после смерти. Я коснулась его лба и сказала: Ты был великим. Твоя слава не умрет, пока люди помнят драконов. Один за другим они подходили ко мне. Я обнимала каждого. Я шептала каждому слова любви. Я обещала каждому, что они не будут забыты. Когда последняя душа упокоилась, когда последний свет погас в моих объятиях, я поднялась в небо — впервые за все время своего существования я полетела по собственной воле, не привязанная ни к одному дракону. Я полетела на запад, догонять своих оставшихся детей. Я летела над морем несколько дней. Я видела штормы и штили, китов и корабли, острова и скалы. Я чувствовала, как с каждым взмахом моих невидимых крыльев Валирия становится дальше, а боль — тише. И наконец я увидела их. Серые скалы Драконьего Камня. Крепость, высеченную в камне. И пять драконов, кружащих в небе, живых, настоящих, прекрасных. Я вошла в бухту на закате, и Балерион снова повернул голову. Он заревел — приветственно, радостно, и другие драконы подхватили его крик. Люди в замке вздрогнули, зажигая свечи и гадая, что встревожило зверей. А мои дети просто встречали мать, вернувшуюся к ним.

***

Сто лет. Я научилась любить заново. Каждое новое яйцо, отложенное в песках Драконьего Камня, было для меня чудом. Я сидела над ними ночами, согревая их своим невесомым теплом, шепча им песни, которые помнила из своего детства. Я чувствовала, как внутри скорлупы бьется маленькое сердечко, как формируются крылья, как открываются глаза, еще не видящие свет. Каждый вылупившийся детеныш — величиной с кошку, неуклюжий, слепой, пищащий, требующий еды и тепла — наполнял меня той самой теплотой, которую я считала навсегда сгоревшей в валирийском пепле. Я видела, как растут Таргариены. Как они женятся и рожают детей, как ссорятся и мирятся, как строят планы и хоронят мертвых. Я не вмешивалась в их дела. Люди должны жить своей жизнью. Но я следила, чтобы ни один дракон не пострадал от их глупости. Я видела, как Эйгон Завоеватель садится на Балериона. Мой черный мальчик, выросший в величайшего дракона мира, нес на своей спине человека, который решил покорить целый континент. Я летела рядом с ними во время битвы на Пламенном Поле, и когда вражеские стрелы летели в Балериона, я заслоняла его собой — глупо, бесполезно, но я не могла иначе. Я видела, как Висенья берет в руки меч, как Рейенис улыбается своему дракону, как Мейгор сеет смерть, но даже его я любила — за то, что он берег драконов. Когда он умирал на Железном троне, я стояла рядом и держала его за руку, чтобы он не боялся. Я видела, как Джейхейрисы мирят королевства, как драконы множатся, заполняя небо, как новые поколения всадников учатся летать, смеясь от восторга, когда ветер бьет в лицо. Я думала, что боль осталась позади. Я думала, что боги Валирии забыли обо мне. Я ошиблась.

***

Я полюбила этот город. Странно, наверное — после всего, что случилось, после пепла и смерти, полюбить место, построенное людьми. Но Королевская Гавань пахла жизнью. Рынки, пристани, таверны, бордели, храмы — все это бурлило, кипело, дышало. И над всем этим парили мои дети. Я часто сидела на шпиле Великой Септы — невидимая, легкая — и смотрела, как Вахгар купается в лучах заката. Старая драконица, пережившая Рок, помнившая Валирию. Она была свидетельницей всего: падения империи, долгого пути на запад, рождения новой династии. Теперь она дремала на скалах Драконьего Логова, и я иногда ложилась рядом с ней, прижимаясь к ее теплому боку, и мы вспоминали. Она была единственной, с кем я могла говорить по-настоящему. Вахгар понимала меня без слов. Она чувствовала мою боль, мою радость, мою тревогу. Она знала, что я существую, и принимала меня такой, какая я есть. — Скоро все изменится, — шептала я ей иногда. — Я чувствую это. В воздухе пахнет грозой. Вахгар вздыхала, выпуская струйку дыма. Ей было все равно. Она прожила слишком долго, чтобы бояться перемен. Я смотрела на детей, игравших в садах Красного Замка. Рейнира, принцесса, любимица отца. Эйгон и Эймонд, Хелейна и Дейерон. Они были так похожи на валирийских детей, которых я помнила. Та же серебряная кровь, те же повадки, та же гордость. Я видела, как Рейнира садится на Сиракс — золотую красавицу, нежную и быструю. Я видела, как Эйгон получает своего Солнечного Огня, как Эймонд крадет Вахгар — мою Вахгар! — и как старая драконица принимает его, потому что мальчик был одинок и зол, а она всегда любила одиноких. Я видела искры. Маленькие, едва заметные искры вражды, которые тлели под пеплом семейных обедов и королевских приемов. Я видела, как отец смотрит на дочь, как мачеха смотрит на пасынков, как братья смотрят друг на друга. Я видела, но не хотела верить.

***

Я стояла в коридоре у детской. Стены были серыми и холодными, пропитанными солью и временем. Факелы бросали пляшущие отблески, но ни один из них не касался меня. Я была тем местом, куда свет не решался заглянуть, — изгибом воздуха, дрожанием пустоты. В колыбели спал мальчик. Ему было три дня от роду. Принц Эйгон, сын принцессы Рейниры. Он спал, сжимая пухлые кулачки, и даже не подозревал, что над его колыбелью склонилась та, кто старше самой Валирии. Я протянула руку — прозрачную, сотканную из лунного света и забытых снов — и коснулась его лба. У тебя будет дракон. Самый прекрасный. Ты назовешь его Грозовым облаком. Вы будете летать вместе над морем, и ты будешь смеяться, как умеют смеяться только дети, не знавшие горя. Я улыбнулась. На мгновение свет факела дрогнул, и служанка, дремавшая в кресле, дёрнулась, бросив быстрый взгляд в угол. Ей показалось, что там кто-то стоит. Высокая женщина в белом, с серебряными волосами. Но когда она повернула голову, там была лишь каменная стена. Женщина перекрестилась семиконечной звездой и поспешила выйти, бормоча молитвы. Я осталась. Я любила эти мгновения — тишину родов, тепло новой жизни, обещание крыльев. Я наклонилась, чтобы поцеловать мальчика в лоб, и вдруг... Мир покачнулся.

***

Я стояла в том же коридоре, но стены его были покрыты копотью. Факелы погасли, и только багровое зарево горящего замка освещало путь. Я слышала крики — не детские, а предсмертные. Лязг мечей, топот ног, женские вопли. Я побежала. Я вылетела во двор и замерла. Небо горело. Но это было не то пламя, что я помнила. Это были драконы. Десятки драконов, кружащих в безумном хороводе смерти. Они впивались друг в друга когтями, рвали глотки зубами, жгли друг друга огнем, от которого не спастись. Вахгар. Я узнала ее сразу. Старая, серая, как грозовая туча, она неслась в небе, и на спине ее сидел Эймонд — мальчик, которого я жалела, вырос в мужчину, полного ненависти. Перед ними был другой дракон. Меньше, моложе, с серебристой чешуей. Арракс. Дитя. Совсем дитя. На спине его сидел мальчик — Люцерис Веларион, темноволосый, серьезный, испуганный. — Нет, — выдохнула я. — Нет, нет, нет! Я рванула вперед, врезаясь в воздух, пытаясь встать между ними. Я кричала Вахгар: Остановись! Это твой брат! Ты помнишь его? Ты видела, как он вылуплялся! Ты согревала его своим теплом, когда он болел в детстве! Остановись, дочка, прошу тебя! Но Вхагар не слышала. Всадник кричал громче. Его голос, полный ярости, заглушал мой шепот. Он приказывал, и дракон подчинялась. Она ударила. Я закричала вместе с Арраксом, когда когти Вахгар впились ему в шею. Я упала вместе с ним, когда он рухнул в море. Я захлебнулась вместе с ним, когда соленая вода заполнила его легкие. А потом я почувствовала, как его душа отделяется от тела, и потянулась к ней, ловя, удерживая, как училась когда-то давно в пепле Валирии. Я здесь, маленький. Я здесь. Ты не один. Но это было только начало.

***

Я металась по Вестеросу, как безумная. Я видела, как Сиракс — золотая, прекрасная Сиракс, на которой летала Рейнира — падает под градом стрел в открытом поле. Я видела, как всадники набрасывают на нее сети, как копья вонзаются в ее тело, как она бьется в агонии, пытаясь защитить свое дитя. Я видела, как Караксес — Красный змей, гордость Деймона — сражается с Вахгар над Харренхолом. Два дракона терзали друг друга в небе, и я не могла выбрать сторону. Я любила их обеих. Я кричала им: Остановитесь! Прекратите! Они не слышали. Мелейс упала. Ее тело рухнуло вниз, и пыль поднялась над землей. Я устремилась за ней, обнимая ее морду. Вахгар улетела, истекая кровью. Я летела следом, умоляя ее дожить, выжить, не умирать. Она выжила. Тогда. Но война только набирала силу. Я видела, как драконы пожирают драконов в небе над Королевской Гаванью. Как Солнечный Огонь — тот самый малыш, которого я благословляла в колыбели — бьется с Морским дымом. Как Среброкрылая, добрая, ласковая Среброкрылая, несущая на спине мальчика, который не хотел войны, падает, сраженная своим же собратом. Я видела, как маленькие драконы — те, что еще не умели как следует летать — гибнут в своих логовах от рук людей с мечами. Люди врывались в драконьи пещеры и убивали спящих, прикованных цепями, беспомощных. Я стояла рядом с каждым. Я держала каждого за лапу, гладила по голове, шептала слова любви, пока они уходили. И с каждым разом я чувствовала, как боги Валирии смеются. Это ты хотела сохранить их, — шептали они.— Это ты выбрала Таргариенов. Посмотри, что они творят. Посмотри, как твои дети убивают друг друга из-за их глупости. — Заткнитесь! — кричала я в пустоту. — Заткнитесь! Это не они! Это люди! Люди виноваты! Люди, которых ты спасла. Люди, которым ты доверила своих детей. Хороший выбор, Мать Драконов.

***

Я стояла на берегу и смотрела, как умирает Вахгар. Старая драконица, моя ровесница, моя подруга, моя дочь — она падала с неба, пронзенная тысячей ран. Эймонд, ее всадник, уже не кричал. Он висел на цепи, мертвый или умирающий, я не знала. Но Вахгар... Вахгар еще жила. Она рухнула в озеро. Вода взметнулась фонтаном брызг, и на мгновение я ослепла от боли. А потом я была рядом с ней. Я обнимала ее огромную голову, прижималась щекой к ее щеке, чувствуя, как уходит тепло. — Прости меня, — шептала я. — Прости, что не уберегла. Прости, что позволила этому случиться. Ты должна была жить вечно. Ты должна была увидеть, как мир меняется. Ты должна была... Мама. Я замерла. Вахгар смотрела на меня. Не сквозь меня — на меня. Ее глаза, мутнеющие, угасающие, были открыты, и в них был свет узнавания. Я видела тебя. Всегда. Ты была рядом. Ты согревала меня, когда было холодно. Ты пела мне, когда мне было страшно. Я знала, что ты есть. Я всегда знала. — Девочка моя... Я не жалею. Я жила долго. Я видела мир. Я летала над морем, когда не было никого, кроме нас. Я помню Валирию. Я помню, как ты плакала над Арвексом. Я видела тебя тогда. Ты стояла на коленях в пепле, и я поклялась себе, что выживу. Ради тебя. Я плакала. Слезы текли по моему лицу, падали в воду, и никто их не видел, кроме нее. Теперь я устала. Можно мне отдохнуть? — Можно, девочка. Можно. Спи. Я рядом. Я всегда буду рядом. Я люблю тебя, мама. — Я люблю тебя, Вахгар. Моя девочка. Моя первая после Рока. Моя хранительница. Спи спокойно. Ее глаза закрылись. Ее дыхание остановилось. Ее душа поднялась из тела — серая, огромная, прекрасная — и я приняла ее в свои объятия. Мы постояли так немного. А потом я отпустила ее — туда, где ждали Арвекс и Элайра, и Вермитор, и все остальные. Туда, где нет боли и войны. Туда, где драконы летают вечно.

***

Когда все кончилось, когда последний дракон упал и последний всадник умер, я вернулась в Драконий Камень. Замок был пуст. Люди разбежались или погибли. Только ветер гулял по коридорам, да море билось о скалы. Я прошла в детскую. Ту самую, где когда-то стояла над колыбелью Эйгона. Теперь здесь было темно и холодно. Колыбель исчезла. Исчезли все следы жизни. Я села на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Передо мной пронеслись все смерти, которые я видела. Тысячи душ, прошедших через мои руки. Тысячи криков, затихших в моем сердце. Тысячи жизней, оборвавшихся слишком рано. Я вспомнила Валирию. Рок. Свою беспомощность. Я вспомнила Дейнис, плывущую на запад, и Балериона, смотрящего на меня. Я вспомнила сто лет тишины и надежды. И я вспомнила этот танец. Танец, который устроили люди, которых я спасла. Люди, которым я доверила своих детей. — Зачем? — прошептала я в пустоту. — Зачем вы это сделали? Я дала вам все. Я дала вам крылья. Я дала вам огонь. Я дала вам чудо. А вы... вы просто убили их. Никто не ответил. Боги молчали. Люди молчали. Только море шумело за окнами, и в этом шуме мне слышались голоса моих детей. Мы не виним тебя, мама. Ты делала все, что могла. Мы знаем, что ты любила нас. Мы будем ждать тебя. — Я приду, — пообещала я. — Когда-нибудь я приду к вам. Но не сейчас. Сейчас я должна остаться. Должна смотреть. Должна хранить тех, кто еще жив. Я поднялась с пола. В мире осталось несколько драконов. Маленькие, дикие, напуганные. Они прятались в пещерах, боясь людей, боясь неба, боясь всего. Я пойду к ним. Я согрею их. Я спою им песни. Я расскажу им о Вахгар и Мелейс, о Сиракс и Арраксе, о всех, кто ушел. Я научу их помнить. И когда-нибудь, может быть через сто лет, а может через тысячу, драконы снова поднимутся в небо. И люди снова будут смотреть на них с благоговением. И, может быть, в этот раз они будут мудрее. А если нет — я все равно буду здесь. Буду смотреть. Буду плакать. Буду любить. Потому что я — Мать Драконов. А матери не имеют права умирать, пока живы их дети.

***

Мальчик сидел на подоконнике и смотрел на закат. Ему было семь лет, он только что потерял отца и не понимал, почему мать плачет по ночам. — Люди говорят, драконов больше нет, — прошептал он в пустоту. — Говорят, последние умерли. Это правда? Он не ждал ответа. Но вдруг ему показалось, что в углу комнаты что-то дрогнуло. Тень качнулась, хотя свеча горела ровно. Воздух стал теплее, и мальчику почудилось, что кто-то сел рядом с ним на подоконник. — Кто здесь? — спросил он, оглядываясь. Никого. Но на мгновение, краем глаза, он увидел женщину. Высокую, в белых одеждах, с серебряными волосами до пят. Она улыбнулась ему и поднесла палец к губам. Мальчик зажмурился, протер глаза. Когда он открыл их, женщина исчезла. Но на подоконнике, там, где она сидела, лежало маленькое яйцо. Темно-серое, с красными прожилками, теплое на ощупь. Мальчик взял его в руки и прижал к груди. — Ты мой, — прошептал он. — Я назову тебя... назову тебя Морской Тенью. И мы будем летать вместе. Далеко-далеко, туда, где нет войны. Яйцо дрогнуло в ответ. А тень на стене согласно кивнула и растаяла в лучах заходящего солнца.