Смерть смотрит твоими глазами

Каждый раз, закрывая веки,

я умираю и смерть смотрит твоими глазами, 

Обнимает твоими руками,

не могу дышать, ноги подкашиваются, падаю на татами

Осаму редко снились кошмары. Плохие сны — это боль, а Дазай боль не любил, поэтому сделал всё, чтобы испытывать ее как можно реже. Работа в Мафии помогала ему избавиться от кошмаров: за сутки ему удавалось поспать лишь пару часов из-за бесконечных миссий. Он падал на кровать, закрывал глаза и не видел перед собой ровно ничего от усталости. Организм был так занят восполнением энергии, что у него не оставалось сил подсовывать ему образы прошлого — грязные улицы, на которых ему приходилось скитаться, первое убийство и осознание, как же легко лишить кого-то жизни, первая попытка сыграть в ящик самому. Ему было неприятно вспоминать об этом, хотя иногда в голове и проскальзывала мысль, что, возможно, именно кошмары позволяют ему изредка ощущать себя человеком, а не машиной в руках расчетливого Мори Огая.  И все же Осаму предпочитал отказываться от полноценного отдыха даже после ухода из Мафии. Он быстро усвоил, что с возрастом сны не становятся лучше, и поэтому продолжал избегать их. Теперь ему угрожали не смутные детские воспоминания. Дазай закрывал глаза и видел смерть Оды Сакуноске, видел его умирающим на своих руках, снова переживал тот момент.  Впервые это случилось сразу после гибели друга. Осаму ощущал себя потерянным и сломленным, голова трещала, глаза болели, он не мог воспринимать мир вокруг и вырубился, едва его тело коснулось постели.  Тогда и пришел Сакуноске.  Они сидели в баре, выпивали под тихий джаз и разговаривали. Голос Оды казался родным, но звучал будто сквозь толщу воды, так, что нельзя было разобрать смысл его слов. Способность понимать чужую речь вернулась к Дазаю только когда тот повернулся и спросил, почему он позволил ему умереть. Джаз стих, они оказались в полуразрушенном здании, руки Осаму были в крови, а перед ним лежал труп. Проснувшись в ту ночь, сдирая с шеи пропитанные потом бинты, он убедился — ему нельзя подпускать к себе кошмары и нельзя оставаться в месте, где все напоминало о погибшем друге. Бежать из мафии было делом, требующим изворотливости. Дазай был этим не обделен, и все же ему пришлось постараться, чтобы подчистить за собой следы. Ему не было жаль покидать организацию и людей, с которыми он провел годы бок о бок. Ему могло бы быть жаль покидать Чую Накахару, но, так же как с кошмарами и всеми подавленными чувствами, он запрещал себе думать о напарнике.  Единственное, за что Дазай ценил собственный ум, было то, что он мог запрещать себе развивать мысль в ненужных, опасных для него направлениях. Пусть он и признавал, что в случае Накахары его система часто давала сбои, но продолжал держать оборону памяти или хотя бы пытался это делать.  Кто бы мог подумать, что спустя пару лет уже Чуя Накахара станет для него худшим кошмаром? Осаму признавал: этому предшествовали ошибки с его стороны. Сначала он позволил себе встретиться с Чуей лицом к лицу в одном из подвалов Портовой Мафии и столкнулся с ответственностью за свой выбор. «Какого черта ты оставил меня?» — немой вопрос звучал громче произнесенных слов, отражаясь в каждом ударе.  Дазай ответить не мог. Для этого ему бы пришлось лезть в болото прошлого, из которого, как он знал, не выбираются.  «На этот раз я действительно заслужил», — это была единственная мысль, которая успела пронестись в его голове, прежде чем он затолкал сомнения о своем решении как можно глубже и постарался нацепить привычную роль шутливого, циничного мудака.  Вести себя так казалось более безопасным выбором для его тонкой душевной организации, чем столкновение с  настоящими чувствами.  И все же смотреть на Чую было сложно, почти невозможно.  Накахара был его наказанием. Он терпеть  не мог, когда люди не смотрели ему в глаза, и не оставил Осаму выбора даже тогда. Хватку на подбородке, заставляющую поднять взгляд и все же столкнуться с чужой обидой, Дазай ощущал ещё долго после той встречи.   Получать в лицо от Чуи было даже приятно, несмотря на боль. Это помогало заглушить нечто, спавшее глубоко внутри все эти годы, а теперь вырывавшееся наружу и угрожающее переломать все кости раньше, чем это сделал бы Накахара. Каждый удар был пощечиной, вызволяющей из бреда полоумного, каши из воспоминаний совместного прошлого, предательства, всех сказанных и удержанных за зубами слов.  Хуже этой встречи могло быть только воссоединение «Двойного Черного».  Жизнь любила подсовывать Дазаю сюрпризы, от которых хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Он считал, что самым ужасным будет вновь встретиться с Чуей и работать вместе с ним, но куда более отвратительным было вновь увидеть Порчу в действии. Накахара активировал способность без лишних препираний. После стольких лет он все еще был готов вверить в руки Осаму свою жизнь.  Когда они были подростками, Дазая не пугало осознание, что кто-то может доверить ему свою судьбу. Это скорее смешило, ведь он ощущал невероятную власть. Теперь же то, как легко Чуя положился на него и кинулся в бой, ужасало.  Осаму видел распускающиеся узоры Порчи на чужом теле, закатившиеся белки глаз и брызнувшую из носа кровь. Он смотрел, как божественная сила медленно разрывает кожу Накахары, видел разрушительную энергию, скрытую в обычном человеке, том, кого он привык журить за низкий рост и слишком слабое на вид телосложение для бойца. Только тогда он в полной мере осознал, сколько раз до этого Чуя играл в рулетку, где пять из шести патронов означали смерть, и лишь один был во власти Дазая.  Осаму потерял контроль, который сохранял столько лет, и ощущал себя беспомощным перед собственной памятью, подсовывающей эпизоды прошлого. Он смотрел на Чую, сражающегося с Лавкрафтом, и видел десятки раз, когда тот сражался с уверенностью, что Дазай остановит Порчу.  Десятки раз, когда Накахара мог умереть, не дождавшись его, не вытерпев эксперименты, которые приходили в голову Осаму после особо сильных ссор. Он хотел ощупать границу возможного, поэтому иногда позволял Чуе находиться в состоянии Порчи дольше, чем требовалось. Дазай почти не помнил деталей боя с Лавкрафтом. В его сознании остался лишь момент, когда он потянулся, чтобы схватить покрытое красными знаками запястье и остановить Порчу. Осаму смотрел, как искалеченное тело оседает на землю. Ему казалось невозможным остановить себя от того, чтобы тут же подхватить потерявшего сознание Накахару, прижать ближе, вцепиться в чужие плечи.  Бой с Порчей всегда заканчивался так — Дазай относил Чую до ожидающих их врачей, но никогда до этого держать находящееся на грани жизни тело не было так тяжело. Никогда до этого его пальцы не сжимали чужую кожу сквозь слои одежды, чтобы просто почувствовать: вот, он здесь, живой, в моих руках.  После битвы с Лавкрафтом разум Осаму объявил ему войну. Дестабилизированный сон не помогал избавиться от кошмаров. Они настигали его, как только он закрывал глаза. Ода покинул его, а на замену пришли образы Накахары с изломанными конечностями, делающего последние вдохи израненными легкими, пока красные полосы взрезали его кожу, выпуская наружу кровь и плоть.  Дазай не мог отвязаться от этих кошмаров, даже проснувшись. Его тело вздрагивало, он вываливался из сна и садился на футон только для того, чтобы поднять взгляд и увидеть перед собой искалеченного Чую.  В такие ночи тело выходило из-под контроля разума, и все, что он мог, — это смотреть на свой провал, ошибку, которую он мог допустить или, возможно, уже допустил, но ещё не знал об этом. Ему оставалось лишь смотреть, как окровавленные руки с вывернутыми наружу костями обхватывают его, обнимая и перекрывая кислород.  Холодная комната сжималась до размера их слитых друг в друге фигур. Осаму смотрел в белесые глаза и наконец понимал: вот она, смерть, которую он искал с юности, к которой стремился на протяжении всей жизни. Она была заключена в хрупком теле того, с кем он провел молодость, сражаясь, ссорясь, познавая впервые, что такое доверие и связь. Она в губах, которые он никогда бы не позволил себе целовать, в руках, обнимающих его в кошмаре и бьющих под ребра в жизни.  Он ощущал это именно так — как один из ударов под дых, которых он получал немало. Этот удар выбивал из него всю самоуверенность, все попытки заглушить в себе человека и одновременно с этим почувствовать себя им. И смерти больше не хотелось. Теперь, когда она была заключена в Накахаре, хотелось лишь отступить назад, чтобы она сделала шаг за ним и оставила тело Чуи. Сколько раз Дазай играл со смертью, чувствуя себя властителем судьбы — останавливая Порчу или совершая новые попытки самоубийства. Ему никогда не хотелось думать, что она сильнее его. Но в этом кошмаре он осознавал ее силу и чувствовал то, чего не ощущал с самого детства в трущобах, — страх.  Ночной кошмар развеивался. Руки Накахары растворялись. Задыхаясь, Осаму падал на футон и цеплялся ногтями за пол, пытаясь удержать себя в реальности. Он боялся не кошмара, а смерти. И, кажется, именно это делало его человеком.