Cadere

Лют никогда не боялась. Для неё это не было каким-то убеждением, принципом, правилом для выживания — она просто не могла. Не то чтобы она пыталась, но какими бы высокими ни были американские горкие — ей плевать, какими бы животрепещущими ни были десятки глаз у первых двух ликов — ей плевать, какими бы красочными ни были презентации начальства и Адама о Преисподней — ей было абсолютно плевать. Нет, конечно, сердце захватывало, но страх — не-а, его не было. Смерть Адама была... ужасной. Лют никогда не думала, даже мысли в голове не было, что когда-нибудь он падёт. Он — первый человек, он — первый грешник, первый святой и первый мёртвый. Как так получилось, что он умер? Навсегда, без возможности восстания? Из-за какой-то букашки, буквально из-за таракана. Лют казалось, что её когда-нибудь испугает неизвестность. В её жизни всегда была цель и когда она пропадёт, то и жизнь у неё потеряет свою ценность. Но нет. Лют знала, что надо делать: взять командование на себя, забрать нимб Адама, отступить, встретиться с Лилит и переписать договор, а следом попросить аудиенции у Серафимы и придумать план мести. Всё было понятно, расставлено по полочкам, со всеми авторскими знаками, со всеми закладками, определениями и выделениями жирным шрифтом и дополнительными пятью слоями текстовыделителя. В конце концов осознание этого облегчения не принесло. В голове всё возникал и возникал образ Адама, его нимб висел на её руке. Одиночество. Злость. У неё не было никого, Лют, — если честно, а она предельно честна: всегда, — не понимает, не помнит и не знает, за какие заслуги попала в Рай. Только Адам смог её усмирить. Только Адам смог её понять. Это уяснение ежедневно било под дых, заставляло проситься к нему под руку, заставляло мороженые чудом пальцы подрагивать в пыльном кабинете бывшего главнокомандующего. Мёртвого главнокомандующего. Шарлотта не остановилась, а Лилит с удивлённой улыбочкой попивала этот отвратительный, приевшийся всем её охранницам, чай. Два сапога пара. Две кобылы. Сера была в расстройстве. Эмили была в расстройстве. Весь Рай был в расстройстве, не считая праведниц, весело разгуливавших по улицам, не утихая ни на секунду и действуя на нервы абсолютно всем, кто хоть что-то знала о происходящем. Лют чувствовала, как у неё шарики заехали за ролики и постепенно наворачивают круги. На периферии сознания при каждом удобном случае размазывался, словно грязь по стеклу, Адам, нимб сжал бы до синяков предплечье, не буть вместо руки золота, а её собственные подчинённые удобно уместились на двух стульях, то осторожно радуясь гибели Адама, то в панике обдумывая, что с ними сейчас будет. Ад наступает Раю на пятки. Принцесса Шарлотта, ещё недавно разглагольствовавшая об искуплении и самопожертвовании, теперь винила во всём Рай. Адам был, как всегда, прав, как всегда, его не слушали, как всегда, Рай слишком печётся о святых, которым для вознесения понадобилось только молиться и ничего не делать. По вполне логичным рассуждениям было принято решение составить план по защите от дьявольских отродий и их последующему умертвлению. Армия согласилась. Эмили Лют даже спрашивать не стала: та на полном серьёзе даже не потрудилась за эти двести лет спросить сестру, а кто такая Лют и какой пост занимает, пришла тут какая-то с мечом в руках, значит, хорошая. Дура. Для одной только Серы пришлось писать огромный отчёт со всеми соображениями, возможными развитиями ситуации, наблюдениями и планами битв. Их образование, столько десятилетий бессмысленного обучения, наконец-то понадобилось, и все взбодрились. Лют стало чуть лучше, и она действительно начала думать, что всё, что осталось, это выпросить на собрании одобрение плана, и всё начнётся. И всё закончится. Закончилось, блять. Лют с самого начала всё поняла, когда только вернулась в Рай после сорвавшегося истребления, когда Сера посмотрела на неё, когда все взглянули на неё. Они пялились. Следили. За каждым её движением, за золотым протезом, за вечно напряжённым лицом. Лют всё поняла, когда только зашла в этот треклятый кабинет с круглым столом. Как бы часто Лют сюда ни ходила, эта комната не вызывала ничего, кроме нервного отвращения или трепета: смотря по обстоятельствам. В этот раз она отдавала леденящей внутренности прохладой. Сера безучастно смотрела в огромное окно во всю стену, зачем-то каждый раз разглядывая множество однотипно бело-бежевых небоскрёбов. Тяжёлый вздох. Холодное приветствие Лют, прямо по кодексу, с отработанными действиями, прямо как надо: по секунде. Протез своей температурой пробирал до костей даже сквозь одежду, но бумаги напоминали, где она находится, поэтому Лют не позволяла себе даже дёрнутся. Сера стояла долго. Не часы, как иногда Адам, но минут десять точно прошло: по программе учили считывать время. Повернувшись, у Лют на секунду приподнялся в ухмылке уголок губ. Лицо Серафимы сильно осунулось, она одновременно смотрела на Лют и сквозь Лют. Приятно было осознавать, насколько на самом деле повлияла смерть Адама, прерванное истребление и игнорирование предупреждений. Было понятно, что Лилит не просто так родила мелкую. Зачем иначе столько усилий для одной только новорождённой преемницы? Лют старалась не улыбаться, но мышцы сами успокоились, когда взор Серы всё же упал на стопку в руках Лют. Лют нервно сглатывает, ждёт команду, когда надо заговорить (ну или как обычно ждёт, когда можно вставить слово наиболее оскорбительно), но Серафима пододвигается только ближе. Лют отходит на шаг назад, и массивная дверь хлопает створками. У Лют узел в животе завязывается, спина остриём меча — ровнее некуда, жёлтые глаза в опасном прищуре глядят в пустые глаза Серы. Та тянет руку к Лютиному предплечью. Лют смотрит на это как на неожиданно взявшийся в лесу капкан, но не смеет одёрнуть конечность: бумаги ещё не одобрены. В голове Лют проносятся уймы вариантов того, что хочет сделать Сера, но ни один из них не оправдывает ожиданий. В конечном счёте Сера это Сера. Её тёмные, костлявые пальцы на мгновение дотрагиваются до костяшки Лют, а следом уже растягивают нимб Адама, раскрывая проход в Ад. Нимб накрывает Лют с головой, она не успевает ничего предпринять, как её стопы оказываются в горячем, жгучем воздухе. Полминуты Лют просто летит плашмя вниз. Мир за какую-то секунду успел перевернутся буквально с ног на голову, а Лют потерять точку опоры. Огромная красная пентаграмма, которую с такого поля зрения полностью не ухватить, предстала перед глазами. Поворот головой, и Лют видит, как под ней возвышаются высотки, безвкусные (хотя некоторые ничего такие) вывески, искривлённые дорожные знаки, бронзовые статуи дряных правительниц. В себя помогла прийти боль, поразившая щёки. Огненный воздух жёг непривыкшую кожу, оставлял угри, жарил Лют наживую. Бумаги разлетелись по ветру. Крылья резко, что аж стало дурно, остановили падение, позволив Лют наконец-то вздохнуть грязный, отвратительный воздух. Нимба на руке не было. Протез при прикосновении отдавал невыносимым жаром. Одежда ощущалась невероятно тяжело. Внизу — мир с убийцами, насильниками и педофилами, а сверху этот мир закупорен словно крышкой — пентаграммой. Не нужно иметь дюжего ума, чтобы понять, что Лют изгнали. Вот так просто. Без расспросов. Лицо напряглось, губы искривились в улыбке. В груди защемило. Лют не знала, чего она не ожидала больше: падения или собственного страха. Лёгкие сковывало, сердце отбивало свой ровный ритм: раз-два, раз-два, раз-два, а Лют всё казалось, что она падает, и падает, и падает. Всё её естество, всю её жизнь, всё мировоззрение и все труды — всё исчезло. Всё сожгли в Адском котле. Сера просто решила избавиться от главного груза греха, но забыла явится в Ад следом за Лют. Нет, не забыла, эта тварь просто не явилась, свалив всё на Лют! Даже не на армию, а на одну Лют!! Решила подлизать жопу Аду?! Отлично! Отлично. Просто... отлично. Больно. Ни в руке, ни щекам: внутри больно. Желудок сводит, ноги подкашиваются. Отлично. Адам мёртв, её изгнали, Сера решила одновременно обелить себя и поддаться Аду. Отлично. Лют в Аду. Лют изгнали. Паника потступала к горлу. Накрывала с головой, заставляла конечности потряхивать, выбивала из колеи. Треморные пальцы схватились за голову, сжали потную кожу, мокрые белёсые волосы. Жарко. Невыносимо жарко. Хотелось раздеться — нельзя! Ангельское создание не должно находиться в Аду — Лют отравится, получит ожоги, случится гангрена! Нельзя!! Спокойно. Спокойно не получалось. Ничего уже не получалось. Всё. Всё кончено. Ничего не осталось. Пот стекал по шее — кадык судорожно дёрнулся — по груди, прошёлся по животу, впитывался в ткань, залезал под перчатки и обувь. Ничего не осталось. Лют завопила. Сквозь заложенные уши, сквозь шум машин и заводов, сквозь постоянные крики и стоны внизу, сквозь панику, тревогу и осознание, пока не кончилось дыхание, пока в груди не осталось ни кубосантиметра, пока горло не запершило от жажды, пока голос не сорвался. Всё затихло. Всё затихло. Что? Лют посмотрела вниз. Всё правда замолчало — и уставилось. На неё. Внизу грешницы толпами вышли на улицу, подняли свои рогатые изуродованные головы вверх и уставились прямо на неё. На её двухметровые крылья, на неё, парящую в багровом закате, на ту, кто убила их всех: всех родных, знакомых, важных, любимых. Всех уродов и мразей. Она была далеко, её не мог задеть падший скот, не умеющий летать, копьём до неё не дотянуться, но вот незадача, у них был сраный огнестрел, который очень неприятно непонятно куда целился: не видно ж с такого расстояния нихера, да и некоторые из грешниц совсем отчаялись и попытались дотянуться до неё своими щупальцами-канатами-чем-бы-это-ни-было, забираясь повыше на многоэтажки новороченных компаний. Пришлось планировать в воздухе, перескакивая с одного направления на подругое, всеми силами экономя силы (да-да, Лют знает, как это звучит, заткнись), хотя психическое состояние тот час желало сбросить Лют вниз, прямо в пасть бешеного зверинца. А потом припёрлись двое, э-эм... Кукла-афроамериканка и моль, перепутавший значение слов "сутенёр" и "проститутка". В общем, отстреливали её кто могли и как могли. Первая вела прямой эфир (спасибо, уебанка, пусть весь Ад знает, что главнокомандующая армией истребительниц, пытавшаяся вас всё это время перебить, находится в этой моральной мусорке) и просто занималась какой-то хернёй, крутя своей магической силой как попало, а второй, самый стрёмный из всех, кого Лют успела рассмотреть, используя свои отвратительные железы, выделял из них афродизиак собственного происхождения и как-то пытался этим сбить Лют с толку, попутно стреляя в неё из своего бимбо-пистолетика. Ёбанный карнавал. Что за клоунада? Было ещё парочку страшных придурков с пережёванными туловищами, но это здесь у всех так, какие-то кричалки в толпе, что Лют фашистка, Рай не лучше Ада, бла-бла-бла, что её изнасилуют по кругу и во все дыры (да, именно так поступают с теми, кто убил всех твоих родных. Грёбанные порнушники, Адам был прав. Опять), Шарлотта её найдёт, что какой-то Голос всех порешает. Всё же эти две швали были поинтереснее, те хотя бы какой-то договор предлагали, "просто поговорить", что они нашли её бумаги, но после последнего Лют их слушать не стала и решила передохнуть на крыше какого-то наиболее яркого, вычурнуго и большого здания на окраине этого круга, или города. Адам говорил не париться, в Аду слишком перекрученная инфраструктура. Сложив и вытянув крылья, Лют молниеносно пронеслась сквозь несколько переулков, крутанулась вокруг половины города и влетела в крышу того здания, туловищем задев логотип. Выхаркав пыль, слюни и желчь, Лют, еле двигаясь, зашла за какой-то выступ и спряталась там. Рот набрался крови, видимо, задело внутренности при ударе, но Лют только старательно слатывала её, стараясь не спалить себя. Она сползла, тяжело дыша. Вдох. Лют закашлялась, подавившись. Позолоченные слёзы застелили взор, но Лют упрямо дышала, не давая им скатиться. Не давая себе подумать. Потому что единственная, крохотная мысль о том, что она даже поесть нигде не сможет, прорвёт плотину, выстроенную годами упорного труда. Она слышит, как внизу верещат о некой одинокой истребительнице в небе, как громко здороваются с принцессой, как при произнесённом старательном и испуганном "Шарлотта" сама Лют застывает, горло в спазме сужается, а при новом, больно привычном голосе, опасно расширяется, вбирая в себя раскалённый воздух: — Быть такого не может! Зачем кому-то отправлять одну-единственную истребительницу в Ад?! Без оружия, без маски, в рабочей одежде?! Ниффти, они далеко не тупые! Чарли! Адреналин скользит по сосудам, вбрасывается в кровь, заставляет Лют сесть ровно, подползти к краю, залезть на парапет, краем глаза, загладив волосы, посмотреть вниз. Её сразу же встречает убийственный взгляд. Принцесса Ада глядит прямо на неё, смотрит прямо в разум, в сердце, совершенно не удивляясь нахождению истребительницы на крыше, по-видимому, её здания, её собственности. Лют не успевает и подумать "пиздец", как Шарлотта отвечает. Ясно, раскатисто, со всем ораторским мастерством, со всем величием, но негромко, потому что не подобает королевской персоне орать на всю улицу, из-за чего Лют кажется, что её убьют на месте. — Вот поэтому, — Шарлотта кратко кивает вверх, на Лют, и вся её свита повторяет за ней, закинув с хрустом позвонков головы. Лют стоит вспороть себе шею. Убить себя сейчас, прямо сейчас, ножом, что спрятан в рукаве, который все обязаны носить с собой на всякий случай, на этот самый случай. Она успевает скрыться, отползти от испуга в противоположный угол, чтобы её не заметили остальные. Вот только какой от этого смысл? Какой вообще сейчас, блять, смысл? — Она что, тупая, чтобы лезть в наш отель? — хрипит чей-то писклявый голос. Парнячий. Знакомый. — Может это она кого-то пришила? — смеётся мужчина. Дальше отвечает Шарлотта, и Лют её не слышит. Ей пиздец. Всё кончено. Лют всхлипывает первый и последний раз в своей посмертной жизни, даёт себе пустить слезу и, вздохнув, спускается по стене отеля вниз, залезая в один из номеров. Золотая кровь капает с бледных губ на дорогой аляпистый ковёр. Кинжал покоится в потной, голой ладони. Она должна их хотя бы встретить, хотя бы их двоих, хоть кого-нибудь из них двоих. Она убьётся, но первой обязательно сдохнет кто-нибудь из этих двух лесбух.