Пленница свободы

Падение. Аделия не спала. Она лежала в своей постели, глядя в потолок, и трогала губы пальцами. Они всё ещё горели. Вкус его крови — солёный, железный — остался на языке, и она облизывала губы снова и снова, пытаясь стереть этот вкус. Но он не стирался. — Ненавижу, — прошептала она в темноту. Тело помнило. Его руки на запястьях, его грудь, прижатую к ней, его дыхание на губах. Помнило, как он смотрел — жадно, зло, не отрываясь. И как она ответила. Как впилась ногтями в его плечи. Как укусила. Но сейчас, в тишине, к этому примешивалось что-то ещё. Что-то, чего она никогда раньше не чувствовала. Жар внизу живота, тянущая пустота, которую хотелось заполнить. Она не понимала этого, не знала названия — только тело горело, и мысль о нём не уходила. Она перевернулась на бок, сжалась в комок. Закрыла глаза — и увидела его лицо. Серые глаза, тени под ними, седина на висках, губы, которые целовали её так, как никто никогда не целовал. — Ненавижу, — повторила она, но голос дрогнул. Она села, откинула одеяло. Ноги коснулись холодного пола — это помогло на миг. Встала, прошлась по комнате. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном спал Петроград. Редкие фонари, тёмные крыши, мокрый снег. Тишина. И вдруг она поняла, что больше не может здесь оставаться. Что если не пойдёт к нему сейчас — сойдёт с ума. Она вышла в коридор. --- Он сидел в кресле у камина, при свечах. Огонь почти догорел, только угли тлели, бросая красноватые отсветы на его лицо. Без сюртука, в одной рубашке, расстёгнутой у ворота. В руках книга, но он не читал — смотрел на дверь, как будто ждал. Увидел её — и замер. Она стояла на пороге в тонкой ночной рубашке, босая, с распущенными волосами, падающими на плечи. Бледная, глаза горят, губы припухли. И в глазах — вызов, смешанный с чем-то, чего он не мог разгадать. — Ты... — начал он, откладывая книгу. Она шагнула вперёд. Дверь за спиной закрылась. — Я не прошу, — сказала она, и голос её дрогнул, но она заставила себя смотреть прямо. — Я беру. Он медленно встал. Подошёл к ней, остановился в шаге. Смотрел долго, пристально, как будто видел впервые. — Ты понимаешь, что будет? — спросил он тихо. — Будет то, чего я хочу. — Аделия... — он протянул руку, коснулся её щеки. — Ты дрожишь. — Это не страх. — А что? — Не знаю. Но не страх. Он провёл большим пальцем по её скуле, по губам. Она замерла, но не отстранилась. — Ты хочешь меня? — спросил он прямо. — Или хочешь доказать, что ты сильнее? — И то, и другое, — ответила она. Он усмехнулся — одними уголками губ. — Ты невыносима. — Знаю. Он наклонился и поцеловал её. Медленно, осторожно, пробуя на вкус. Она выдохнула ему в губы и обвила руками его шею. Поцелуй становился глубже. Его руки скользнули по её спине, прижали к себе. Она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую рубашку, чувствовала, как бьётся его сердце. — Не здесь, — выдохнул он. — Идём. --- Он подхватил её на руки и понёс к кровати. Опустил на простыни, лёг рядом, навис сверху. Смотрел долго, не отрываясь. Глаза его потемнели, дыхание стало частым. — Аделия... — его голос охрип. — Ты понимаешь, что если мы сделаем это... обратного пути не будет. — Я не ищу пути обратно. Он медленно потянул вниз тонкую бретельку её рубашки. Она вздрогнула, когда воздух коснулся обнажённой кожи. — Холодно? — спросил он. — Нет. Он наклонился, поцеловал её плечо, ключицу, ложбинку между грудей. Она выдохнула, вцепилась пальцами в его плечи. Рубашка соскользнула на пол. Он отстранился на миг, чтобы посмотреть на неё — всю, открытую, беззащитную. И в его глазах было что-то, отчего у неё перехватило дыхание. Не похоть — восхищение. — Ты красивая, — сказал он тихо. — Самая красивая... Она потянула его за рубашку, помогая снять. Он подчинился — и вот они уже лежали рядом, кожа к коже, и это было жарко, почти обжигающе. Его руки гладили её — живот, бёдра, грудь. Медленно, осторожно, как будто она была из хрусталя. Она выгибалась под его ладонями, не зная, хочет ли больше или боится этого «больше». — Ты дрожишь, — повторил он. — Я... я не знаю, что делать, — призналась она вдруг, и в голосе её прозвучала такая откровенная растерянность, что он замер. Посмотрел в глаза. И понял. — Ты никогда... — начал он. — Нет, — перебила она, отводя взгляд. — Никогда. Он молчал долго. Потом взял её лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Тогда слушай меня, — сказал он серьёзно. — Если будет больно — скажи. Если захочешь остановиться — скажи. Ты меня слышишь? — Слышу. — Я не хочу сделать тебе больно. — Я знаю. Он поцеловал её — нежно, долго, успокаивая. Его руки продолжали гладить, расслаблять, готовить. Она чувствовала, как внутри разгорается жар, как тело само тянется к нему, просит. А потом он вошёл в неё — медленно, осторожно, останавливаясь после каждого миллиметра. Боль была резкой, короткой. Она вскрикнула, вцепилась в его плечи, и он замер, давая привыкнуть. — Тихо, тихо, — шептал он, целуя её мокрые глаза. — Сейчас пройдёт. Я здесь. Она дышала часто, скупо, чувствуя, как боль отступает, сменяясь чем-то другим. Странным, тягучим, горячим. — Можно? — спросил он хрипло. — Да, — выдохнула она. И началось то, чего она не знала, не понимала, но чего хотела всем телом. Он двигался медленно, потом быстрее, и каждый толчок отзывался внутри вспышкой. Она царапала его спину, кусала плечо, чтобы не кричать слишком громко. Он шептал её имя, срывающимся голосом, и это было слаще любого признания. Когда мир взорвался — сначала у неё, потом у него — она зарылась лицом в его шею и заплакала. Беззвучно, без причины, просто от того, что внутри всё вдруг разжалось и стало пусто и полно одновременно. Он гладил её по спине, целовал мокрые щёки, виски, губы. — Тише, девочка моя, — шептал он. — Всё хорошо. Я здесь. --- Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота и слёз. Она головой у него на плече, он гладил её по спине — медленно, успокаивающе. За окном начинал брезжить рассвет. Серый, холодный, но им было тепло. — Теперь поздно бежать, — сказал он тихо. — А я и не бегу, — ответила она. Он повернул голову, посмотрел на неё. В полумраке глаза его блестели. — Кто ты, Аделия? Она подумала. Дочь, которую не любят. Сирота, которую терпят. Шпионка, которая предаёт всех. Женщина, которая только что отдалась мужчине, доверилась ему, как никому прежде. — Твоя жена, — сказала она. — И этого достаточно. Он усмехнулся, притянул её ближе, поцеловал в макушку. — Спи. — А ты? — Я постерегу. Она закрыла глаза. И впервые за много недель провалилась в сон — глубокий, без сновидений, в тепле и безопасности. А он смотрел на неё, на её разметавшиеся волосы, на следы слёз на щеках, на синяки от его пальцев на бёдрах. И думал о том, что пропал. Окончательно и бесповоротно.