Пленница свободы

Вальс. Середина зимы 1915 года выдалась снежной и морозной. Петроград утопал в сугробах, извозчики кутались в тулупы, а дамы кутались в меха, спеша от подъезда к подъезду. Но в особняке графини К. было жарко — от сотен свечей, от дыхания толпы, от предвкушения праздника. Аделия стояла перед зеркалом в своей спальне и рассматривала себя. Платье было чёрным. Скандал, конечно. На балах принято являться в светлых тонах — пастельных, кремовых, нежных. Чёрное — для траура, для зимы, для дерзости. Но она выбрала чёрное. Глубокий вырез на спине, открывающий лопатки почти до самого копчика. Узкая талия, стянутая корсетом до хруста. Пышная юбка, шуршащая при каждом движении. Волосы она уложила высоко, открывая шею, и вколола в них чёрные перья — длинные, блестящие, они покачивались при каждом повороте головы. Глаза подвела тяжело, почти вызывающе, губы накрасила тёмно-красной помадой. Камею матери прикрепила на запястье, как браслет — пусть будет близко. Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Красивая, опасная, готовая к бою. Дверь открылась, вошёл Волконский. Замер на пороге. Он был во фраке — безупречном, чёрном, с иголочки. Белая рубашка, запонки с сапфирами. Волосы зачёсаны назад, седина на висках блестит в свете ламп. Он смотрел на неё долго, не отрываясь. — Ты... — начал и замолчал. — Что? — спросила она, приподнимая бровь. — Ты с ума сошла. — Тебе не нравится? Он подошёл ближе, остановился за её спиной. В зеркале их отражения стояли рядом — она в чёрном, он во фраке, и они смотрелись пугающе красиво. — Нравится, — сказал он глухо. — Слишком. Придётся отстреливаться от поклонников. — Справишься. Он наклонился, поцеловал её в обнажённое плечо. — Поехали. А то опоздаем. --- Особняк графини К. сиял огнями. Сотни свечей в хрустальных люстрах, тысячи огней, отражающихся в зеркалах и золоте лепнины. Цветы — белые розы, гортензии, лилии — стояли в огромных вазах, источая тяжёлый сладкий запах. Музыка гремела из бального зала, смешиваясь с гулом голосов, звоном бокалов, шорохом платьев. Карета остановилась у подъезда. Лакей распахнул дверцу, подал руку. Аделия ступила на красную дорожку, опираясь на руку Волконского. Они вошли в вестибюль — и всё замерло. Взгляды скользили по ним, останавливались, возвращались. Шепотки взлетали, как стая воробьёв. — Чёрное? Какая дерзость... — Княгиня Волконская, та самая... — Но как красива! Боже, как красива... Аделия улыбалась холодной улыбкой, кивала знакомым, шла, не замедляя шага. Волконский рядом — высокий, спокойный, опасный. Идеальная пара. В бальном зале было ещё жарче. Музыка гремела, пары кружились в вальсе, дамы смеялись, мужчины пили шампанское. Аделия отпустила руку мужа и растворилась в толпе. Первый танец — с молодым князем, который смотрел на неё с обожанием. Она улыбалась, щебетала, а сама краем глаза следила за залом. Кто с кем говорит, кто пьёт слишком много, кто нервно оглядывается. Второй танец — с пожилым генералом, от которого пахло табаком и потом. Он говорил о политике, о войне, о том, что «немцам не видать Петрограда». Она кивала, поддакивала, запоминала. Третий танец — с тощим чиновником из министерства. Он был пьян и пытался шептать ей комплименты, путая слова. Она вежливо улыбалась и думала о том, что этот — бесполезен, пьян, ничего не знает. Волконский стоял у колонны, потягивая шампанское, и разговаривал с какими-то генералами. Но она знала, что он следит за ней. Чувствовала этот взгляд каждой клеткой. А потом появился Курт. Он вышел из толпы, как всегда, безупречный, во фраке, с ледяной улыбкой на тонких губах. Подошёл, склонился в поклоне. — Княгиня, вы ослепительны. Чёрное — это вызов. Мне нравится. — Я не спрашивала вашего мнения, — ответила она холодно. — И тем не менее. Разрешите пригласить вас на вальс? Она хотела отказаться. Но вокруг были люди. Отказ — это подозрение. Она кивнула и вложила свою руку в его. Он повёл её в круг, обнял за талию — чуть ниже, чем следовало. Она напряглась, но не подала виду. — Расслабьтесь, княгиня, — шепнул он, кружа её в вальсе. — Вы как натянутая струна. Ваш муж и так смотрит на нас, как будто хочет убить меня на месте. — Заткнись, — прошептала она сквозь улыбку. — Мы на людях. — Я знаю. Именно поэтому ты не можешь меня отшить. Он крутанул её, прижимая ближе. Его рука скользнула по открытой спине ниже, чем позволяли приличия — прямо по ягодицам, нагло, собственнически. Она дёрнулась, но он удержал. — Руку убрал, — процедила она сквозь зубы. — А то что? Закричишь? Позовёшь мужа? — усмехнулся он, но руку всё же убрал. — Документы, — продолжил он, улыбаясь партнёрше из соседней пары. — Когда? — Я работаю. — Работай быстрее. У нас мало времени. Через две недели — крайний срок. Или я публикую твои письма. — Ты сволочь. — Я твой спаситель, дорогая. Не путай. И кстати... — он наклонился к самому уху, почти касаясь губами мочки. — Твой муж сегодня особенно красив. Но я бы хотел увидеть тебя без него. Одну. Приходи завтра в "Северную гостиницу", номер 7. В три. — Ни за что. — Придёшь, — усмехнулся он. — Или завтра же твой милый полковник получит анонимное письмо с подробностями твоей работы на нас. Вальс закончился. Он задержал её руку у губ, поцеловал — слишком долго, почти неприлично, и при этом провёл языком по её пальцам. Аделия отдёрнула руку, как от ожога. — Жду, — сказал он и растворился в толпе. --- Волконский подошёл через минуту. Лицо его было спокойным, но в глазах плескалась ярость. — Что он тебе сказал? — Ничего. Просто угрожал. — Аделия... — Позже. Не здесь. Он сжал её руку, притянул к себе. — Наш вальс, княгиня. --- Он вёл жёстко. Не танцевал — командовал. Каждое движение было точным, властным, не допускающим возражений. Она подчинялась, кружилась в его руках, и мир исчезал. Они летели по залу, и вокруг не было никого — только он, только его руки, только его глаза, смотрящие прямо в душу. — Ты в опасности, — шепнул он, наклоняясь к её уху. — Я знаю. — Доверься мне. — Не могу. — Сможешь. Ты должна. Она посмотрела ему в глаза. В них было что-то, отчего сердце пропустило удар. Не ревность, не гнев — страх. За неё. — Саша... — Молчи. Просто танцуй. Они кружились, кружились, и музыка несла их, и свечи мерцали, и мир исчезал. А потом вальс кончился. Он замер, держа её в объятиях. Смотрел долго, не отпуская. — Едем домой, — сказал он. — Но бал... — К чёрту бал. --- В карете было тихо. Аделия смотрела в окно на заснеженные улицы, на редкие фонари, на тёмное небо. Волконский смотрел на неё. Молчание длилось всю дорогу. Дома, в прихожей, он молча помог ей снять шубу. Потом развернул к себе, посмотрел в глаза. — Ты знаешь, что он с тобой сделает, если получит документы? — спросил тихо. — Ты знаешь, что ты ему больше не нужна? Ты — расходный материал. — Я знаю. — И ты всё равно идёшь к нему? — У меня нет выбора. — Есть. — Он взял её лицо в ладони. — Я твой выбор. Всегда был. Она хотела ответить, но он не дал. Подхватил на руки и понёс в спальню. --- Он опустил её на кровать, но вместо того чтобы нависнуть сверху, вдруг опустился на колени перед ней. Аделия смотрела на него сверху вниз, не понимая. — Саша?.. — Ты хоть представляешь, — начал он, глядя на неё снизу вверх, и голос его дрожал, — как я боюсь тебя потерять? Она протянула руку, коснулась его лица. Щетина колола пальцы. — Я здесь, — сказала она тихо. — Я никуда не денусь. — Ты врёшь, — усмехнулся он. — Ты каждый день уходишь. К нему. В свои игры. А я сижу и жду, когда ты не вернёшься. — Саша... — Дай мне сказать. — Он взял её руки, прижался губами к ладоням. — Я старый дурак, который влюбился в девчонку. Я должен был тебя арестовать в первый же день. Должен был сдать начальству. А вместо этого... вместо этого я готов убить любого, кто посмеет тебя тронуть. — Ты уже убивал? — спросила она тихо. — Буду, — ответил он просто. — Если придётся. Она смотрела на него — на этого сильного, властного мужчину, стоящего перед ней на коленях, и в груди разливалось что-то горячее, болезненное, сладкое. — Иди ко мне, — сказала она. Он поднялся, лёг рядом. Целовал её — долго, медленно, будто впервые. Губы, шея, ключицы, плечи. Платье с шелестом сползло на пол, и она осталась в одних чулках и подвязках. Он смотрел на неё, не отрываясь. — Повернись, — попросил он хрипло. Она перевернулась на живот. Он целовал её спину — каждый позвонок, каждую ямочку. Руки гладили бёдра, ягодицы, сжимали, разводили в стороны. Она выгибалась под его ласками, тихо постанывая. — Хочешь меня? — спросил он, наклоняясь к самому уху. — Да, — выдохнула она. — Как? — Вся. Целиком. Он усмехнулся и вошёл в неё сзади — медленно, глубоко, до самого предела. Она застонала, впиваясь пальцами в подушку. Он двигался плавно, но мощно, и каждое движение отдавалось в ней вспышкой. — Смотри, — шепнул он, разворачивая её лицом к высокому зеркалу у стены. — Смотри, как я тебя беру. Она смотрела. На себя — раскрасневшуюся, с разметавшимися волосами, с чёрными перьями, всё ещё запутавшимися в прядях. На него — тёмного, сильного, вбивающегося в неё снова и снова. Зрелище было запретным, почти неприличным, и от этого возбуждало ещё сильнее. Он перевернул её на спину, закинул её ноги себе на плечи и вошёл ещё глубже. Она закричала, выгибаясь дугой, чувствуя, как внутри закипает волна. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, и в этом взгляде было всё — и любовь, и ненависть, и отчаяние, и надежда. — Кончи для меня, — приказал он. — Сейчас. И она кончила — с криком, с дрожью, с ощущением, что умирает и рождается заново. Он кончил следом, с глухим стоном уткнувшись лицом в её шею, содрогаясь всем телом. Они лежали, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Он гладил её по спине, целовал в висок, в закрытые глаза. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже тебя люблю. Идиот. Он засмеялся, прижал её крепче. — Вместе идиоты. — Зато какие красивые. Он поцеловал её — нежно, долго, закрывая глаза. И они лежали, обнявшись, слушая, как за окном метёт метель, и им было тепло. --- Утром она проснулась от того, что он целовал её плечо. — Вставай, — шептал он. — Я заказал завтрак в постель. Она открыла глаза. За окном было серо, но в комнате горел камин, и пахло кофе и свежими булочками. — Ты ещё здесь? — удивилась она. — Сегодня воскресенье. Никуда не еду. — Совсем? — Совсем. Она улыбнулась и потянулась к нему. — Тогда иди сюда. Завтрак остыл. Но им было всё равно.