Отпуск

Отпуск

Вторая глава

3 марта 2020 года, вторник

Город Дейр-эз-Зор, Сирия

Время: 10:15

      Снаружи конспиративная квартира выглядела так же, как и всё вокруг: обглоданный войной двухэтажный дом на окраине жилого квартала, с просевшей крышей и выбитыми окнами, задрапированными изнутри плотной тканью. Один из тысяч домов, которые война пережевала, но не проглотила. Стены — в оспинах от осколков. Дверной проём завешен пыльным ковром, за которым начиналась узкая лестница вниз, в полуподвальное помещение. На улице — ни одного указателя, ни единого признака жизни, кроме облезлого пикапа с сирийскими номерами, припаркованного так, чтобы блокировать прямую линию наблюдения с перекрёстка.              Внутри — другой мир.              Не другой в смысле комфорта. Полуподвал оставался полуподвалом: низкий потолок с обнажённой арматурой, бетон, запах старой сырости и масла для чистки оружия. Но пространство было организовано — жёстко, функционально, по-военному. Четыре светодиодных панели на аккумуляторах заливали помещение ровным белым светом, от которого каждая деталь становилась резкой, как на операционном столе. Вдоль дальней стены — стеллажи с пеликейсами и рюкзаками. В углу — два защищённых ноутбука и спутниковая станция связи, мягко мерцавшая зелёными индикаторами. Посередине — раскладной стол, и на нём разложено то, ради чего все они здесь собрались.              Вокруг стола стояли девять человек.              Пять — из Оперативно-тактической группы «6-1-6». Четверо — из ЧВК «Blackridge Group».              Капитан Джон Пирс опирался обеими руками о край стола, чуть наклонившись вперёд, и рассматривал разложенные перед ним распечатки спутниковых снимков. Его лицо было спокойно — той особой разновидностью спокойствия, которая приходит не от отсутствия тревоги, а от многолетней привычки к ней. Усы — аккуратно подстриженные, чуть подёрнутые сединой — в этом свете казались почти белыми. Рукава закатаны до локтей. На столе, у его правой руки, — термос с кофе и толстый маркер без колпачка.              Итан стоял по левую руку от Пирса, скрестив руки на груди. Он уже изучил снимки — дважды, — но продолжал смотреть на них, потому что так было проще, чем смотреть на людей в чёрной форме, с которыми он до недавнего времени не работал.              Рядом с Итаном — Марк Уоррен.              Марк был из тех людей, чьё присутствие легко не заметить, и в его профессии это считалось комплиментом. Невысокий — метр и семьдесят пять сантиметров, — жилистый, с узким подвижным лицом и тёмными глазами, которые постоянно что-то обрабатывали. Он отвечал за связь и разведывательное обеспечение группы. Руки у него были тонкие — не руки бойца, а руки человека, который паяет платы и разбирает радиостанции, — но недооценивать его не стоило: Марк прошёл тот же отбор, что и все остальные, и стрелял лучше половины взвода. Сейчас он сидел на перевёрнутом пластиковом ящике, положив на колени раскрытый защищённый ноутбук, и время от времени выводил на экран новые слои спутниковой съёмки, которые проецировались через портативный проектор на побелённый кусок стены справа от стола.              За Марком, привалившись плечом к стеллажу, стоял Рауль Эрнандес — штурмовик группы, широкоплечий, с короткой чёрной бородой и шрамом, тянувшимся от левого уха к скуле. Рауль жевал незажжённую сигарету и слушал молча, только изредка кивая — словно подтверждая какие-то свои внутренние расчёты.              Пятым был Дэвид Нунан — снайпер, — долговязый, с вытянутым веснушчатым лицом и рыжеватой щетиной. Он стоял чуть поодаль, у стены, и вертел в пальцах колпачок от маркера, который стянул у Пирса. Глаза его были прикрыты, но это ничего не значило: Нунан слушал всегда. Профессиональная деформация снайпера — бесконечное терпение и внимание к мелочам.       

***

             Четверо от Blackridge Group держались компактной группой по другую сторону стола — не демонстративно, не враждебно, но отчётливо обособленно. Чёрная тактическая форма, снаряжение, по которому нельзя определить принадлежность ни к одной стране мира. Ни флагов, ни армейских нашивок — только логотип Blackridge на липучке, стилизованный силуэт горного хребта.              Их командир — Алек Мерсер — стоял прямо напротив Пирса.              Ему было около тридцати пяти, может, чуть больше — из тех людей, чей возраст трудно определить, потому что лицо не выдаёт ничего, кроме того, что он сам решит показать. Коротко стриженные тёмные волосы, тяжёлая линия бровей, чисто выбритый подбородок с ямочкой. Глаза — светло-серые, почти прозрачные — смотрели на Пирса ровно и без выражения. Не холодно. Не тепло. Никак. Он стоял с идеально прямой спиной и сложенными за спиной руками — поза человека, который привык давать инструктажи, а не получать их.              Пирс поднял голову.              — Ладно, — сказал он негромко, и в полуподвале мгновенно стало тише, хотя и до этого никто не шумел. — Все здесь. Давайте начнём. Марк.              Уоррен, не поднимая взгляда от ноутбука, нажал клавишу. На побелённой стене проявилось спутниковое изображение — вид сверху, хорошее разрешение. Комплекс строений в аридном ландшафте: несколько зданий, обнесённых бетонным забором, с двумя вышками по углам и внутренним двором.              — Объект «Гранит», — начал Пирс, взяв маркер и подойдя к проекции. — Тридцать два километра юго-восточнее нашей текущей позиции. Бывший нефтеперерабатывающий комплекс. Малая мощность, но построен капитально — иранские инженеры в восьмидесятых. Бетонные стены, усиленные перекрытия. Семь основных строений. Вот здесь, здесь и здесь, — маркер ткнулся в стену трижды, оставляя жирные красные точки на побелке. — Два административных корпуса — север и юго-запад. Цех переработки — центр. Генераторная — восток. И три технических строения вдоль южной стены.              Он помолчал, давая время рассмотреть.              — Комплекс заброшен с четырнадцатого года. Официально. Фактически — три месяца назад наше разведывательное управление зафиксировало возобновление активности. Марк, дай хронологию.              Уоррен переключил слайд. На стене появилась серия снимков с временными метками.              — Первое подтверждённое наблюдение — двенадцатое декабря прошлого года, — заговорил Марк. Голос у него был ровный, чуть гнусавый, лекторский — голос человека, привыкшего переводить хаос в структурированные данные. — Термальная съёмка с беспилотника зафиксировала от восьми до двенадцати тепловых сигнатур. К середине января — уже двадцать-двадцать пять. По состоянию на двадцать шестое февраля — оценка от тридцати до сорока человек. Плюс транспорт: минимум четыре единицы, включая два бронированных внедорожника. Генератор работает круглосуточно. Ночная активность высокая — перемещения между корпусами, ротация постов. Организовано. Не партизанщина.              — Ансар аль-Хилафа, — сказал Пирс.              Название повисло в воздухе, как пороховой дым.              «Ансар аль-Хилафа» — «Сторонники Халифата». Отколовшаяся ячейка. То, что осталось после того, как ИГИЛ растеряло территорию и распалось на десятки фрагментов — каждый со своим полевым командиром, своей идеологией, своими деньгами и своими мертвецами. Большинство этих осколков были мелкими, дезорганизованными, обречёнными. «Ансар аль-Хилафа» — нет.              — Лидер группировки — Абу Юсуф аль-Хадари, — продолжил Пирс. Марк вывел на стену фотографию: зернистое изображение мужчины лет пятидесяти с густой седой бородой, глубоко посаженными глазами и узким, аскетичным лицом. — Бывший офицер иракской разведки при Саддаме. После вторжения в две тысячи третьем ушёл в подполье. Всплыл в четырнадцатом — уже как эмир среднего звена в ИГИЛ. Отвечал за логистику и финансирование в провинции Анбар. После падения Мосула исчез. Мы считали его мёртвым. Но, увы... он не мёртв.              Пирс посмотрел на стоящих вокруг стола людей — медленно, каждому в глаза.              — Разведка NSA перехватила его голос семнадцатого февраля. Радиоперехват плюс привязка к объекту «Гранит» через SIGINT. Подтверждено повторным перехватом двадцать третьего. Он — там.              — И он не один, — подал голос Мерсер.              Все повернулись к нему. Мерсер не двинулся — даже положение рук за спиной не изменил. Только чуть приподнял подбородок.              — Наши источники на земле — не буду уточнять, какие именно, — дополнил Мерсер спокойно, — дали нам три имени рядом с аль-Хадари. Двое — бывшие командиры «вилаята Дейр-эз-Зор». Третий — специалист по изготовлению СВУ, которого мы отслеживали ещё в Мосуле в семнадцатом году. Они собирают не просто ячейку, капитан. Они собирают командную структуру. Если не снять их сейчас, через три месяца у нас тут будет полноценная сеть с ресурсами, логистикой и оперативным охватом от Дейр-эз-Зора до иракской границы.              — Я в курсе, — ответил Пирс без раздражения. Так отвечают человеку, которого слышат, но которому не собираются уступать инициативу. — Именно поэтому мы здесь.              Мерсер едва заметно улыбнулся — не улыбка, скорее тень улыбки — и коротко кивнул.              Пирс вернулся к проекции.              — Задача операции: захват аль-Хадари живым. Это приоритет номер один. Живым — подчёркиваю. У разведки к нему вопросы, на которые мёртвый не ответит. Ликвидация — только при прямой угрозе жизни оператора. Остальное руководство группировки — при невозможности захвата, работаем на поражение. Параллельная задача: изъятие любых носителей информации — ноутбуки, телефоны, жёсткие диски, бумага, всё. Марк и его люди отвечают за сбор. Не стрелять по электронике, если есть выбор.              Нунан, стоявший у стены, тихо хмыкнул. Пирс не обратил внимания.              — Теперь по схеме. Подход — двумя группами. Группа «Альфа» — мы, «шесть-один-шесть», пять операторов. Входим с северо-запада, — маркер прочертил линию на стене, — через вади, вот здесь, — дальше вдоль ирригационного канала, который подходит к комплексу на девяносто метров. Канал сухой, глубина полтора метра — хорошее укрытие. Из канала — бросок до северной стены.              Он обвёл северное здание кругом.              — Основная цель: административный корпус «север». По данным SIGINT и наблюдению, именно здесь аль-Хадари проводит большую часть времени. Второй этаж, предположительно. Мы входим через первый, зачищаем, поднимаемся, берём объект.              Он перевёл взгляд на Мерсера.              — Группа «Браво» — Blackridge. Четырнадцать бойцов. Одновременный вход с юго-востока. Ваша задача — блокирование. Южные ворота, технические строения, генераторная. Никто не выходит. Если побежит — останавливаете. Аль-Хадари может попытаться уйти через подсобные помещения. Южная стена — единственный участок, который мы не контролируем с северного подхода.              Мерсер выслушал, чуть наклонив голову. Потом сказал:              — Генераторная.              Это было не вопросом. Скорее — обозначением проблемы.              — Да, — подтвердил Пирс. — Генератор работает круглосуточно. Если мы входим ночью — а мы входим ночью, — есть смысл его вырубить за три-четыре секунды до начала штурма. Ваш сектор, ваше решение.              — Вырубим, — сказал Мерсер. Коротко. Без уточнений.              Рауль Эрнандес вынул незажжённую сигарету изо рта и спросил:              — Какие данные по вооружению?              Марк переключил слайд. На стене появилась таблица — компактная, без лишнего.              — Подтверждённое: стрелковое вооружение — автоматы Калашникова, АКМ и АК-74, несколько единиц ПКМ. Как минимум один ДШК на крыше центрального здания — зафиксирован на снимках от двадцать шестого. Вероятное: РПГ-7, минимум два-три ствола. Возможное: ПТРК, но не подтверждено.              — ДШК на крыше, — повторил Нунан, перестав вертеть колпачок. Глаза его были теперь открыты и очень внимательны. — Расстояние от канала до северной стены — девяносто метров. Я правильно помню?              — Правильно, — сказал Пирс.              — Тогда мне нужна позиция, с которой я сниму расчёт ДШК до вашего броска.              — Вот, — Пирс ткнул маркером в точку к западу от комплекса. — Холм. Расстояние — четыреста двадцать метров. Прямая видимость на крышу.              Нунан посмотрел. Кивнул.              — Годится.              — Дэвид, ты выходишь на позицию за два часа до начала операции. Ложишься, ждёшь. Первый выстрел — по моей команде. Снимаешь расчёт ДШК. Дальше — работаешь цели по приоритету.              — Принял.              Пирс повернулся к Итану.              — Итан. Ты идёшь первым. Входная группа — ты и Рауль. Я за вами. Марк — замыкающий. Дэвид — на холме.              Итан кивнул. Ни слова, ни лишнего жеста. Пирс и не ждал.              — Время «Ч» — ноль-два-тридцать по местному, — продолжил Пирс. — Завтра. Четвёртое марта.              Тишина в полуподвале стала плотнее.              — Эвакуация — вертолётами. Два UH-60 в точке ожидания, здесь, — маркер указал на позицию в нескольких километрах к северу. — Время подлёта после вызова — шесть минут. Резерв — QRF с базы Аль-Омар, но если нам понадобится QRF, значит, мы всё сделали неправильно.              Он положил маркер на стол.              — Вопросы.              Один из людей Мерсера — коренастый оператор с рыжеватой бородой и шеей борца — чуть подался вперёд:              — Гражданские?              — Нет данных о присутствии гражданских на объекте, — ответил Марк, не отрывая глаз от экрана. — Термальные сигнатуры соответствуют боеспособным мужчинам. Женщин и детей не фиксировали. Но гарантировать не могу.              — Никто не может, — сказал Пирс. — Работаем по правилам применения силы. Положительная идентификация угрозы перед открытием огня. Это не авиаудар. Мы идём внутрь, мы видим глаза. Решения — на каждом из вас. Мне не нужно объяснять, что бывает, когда решение неправильное.              Мерсер чуть повернул голову к своему оператору — едва уловимое движение, — и тот отступил назад. Вопрос снят.              — Связь, — сказал Мерсер, обращаясь к Пирсу. — Общий канал или раздельные?              — Общий тактический канал для координации, — ответил Марк вместо капитана. Пирс кивнул, подтверждая. — Частота будет доведена за четыре часа до выхода. Позывные — стандартные. Ваша группа — «Браво». Мы — «Альфа». Контроль — «Оверлорд».              — Нам нужно синхронизировать часы, прогнать радиопроверку и согласовать сигналы, — сказал Мерсер. — Мои люди могут быть готовы через час.              — Через два, — поправил Пирс спокойно. — Сначала — раздельные брифинги по группам. Детали штурма я хочу отработать со своими людьми отдельно. Полагаю, вы — тоже.              Мерсер посмотрел на него, и в его светло-серых глазах на мгновение мелькнуло что-то — не раздражение, нет. Скорее профессиональная оценка: он оценивал Пирса, как оценивают противника перед партией в шахматы. Или — союзника, которому предстоит прикрывать спину.              — Разумно, — сказал Мерсер наконец.              — Хорошо, — Пирс выпрямился, забрал термос со стола и отвинтил крышку. В полуподвале поплыл запах скверного растворимого кофе. — Через два часа — совместная радиопроверка и согласование на крыше. Дэвид — после общего брифинга уйдёшь с Марком, отработаете маршрут до снайперской позиции по карте. Рауль — проверь снаряжение для штурма, полный комплект, включая заряды для дверей.              Рауль молча кивнул и заправил незажжённую сигарету обратно в нагрудный карман.              — Итан, — Пирс повернулся к нему. — Задержись на минуту.              Люди начали расходиться. Операторы Blackridge двинулись к лестнице первыми — тихо, организованно, как стая рыб, меняющая направление одновременно. Мерсер задержался на секунду, скользнул взглядом по Итану — так, словно делал мысленную фотографию, — и вышел последним из своих.              Марк закрыл ноутбук. Нунан вернул колпачок маркера на стол, постучав им дважды — нервная привычка или ритуал. Рауль уже гремел чем-то у стеллажей.              Когда полуподвал опустел наполовину, Пирс отпил кофе и негромко сказал:              — Ты всё это время молчал.              Итан посмотрел на него.              — Я слушал.              — Ты обычно слушаешь громче.              Итан помедлил. Потом опустил взгляд на спутниковые снимки, всё ещё разложенные на столе, — на эти серо-белые прямоугольники зданий, которые завтра ночью перестанут быть абстракцией и станут коридорами, дверьми, лестничными пролётами, темнотой, в которую нужно входить первым.              — Я не в восторге от Blackridge, — сказал Итан тихо.              Пирс не изменился в лице.              — Я знаю.              — Мы с ними работали один раз, отбивая атаку пидоров. Мы не знаем, как они действуют в здании, что делают, когда всё идёт не по плану. А оно пойдёт не по плану, капитан. Оно всегда идёт не по плану.              Пирс сделал ещё один глоток кофе. Потом завинтил крышку — аккуратно, неторопливо. Поставил термос на стол.              — Мерсер, — сказал Пирс, — бывший оператор из «Дельты». Два его оператора — бывший DEVGRU и бывший Рейнджер. Четвёртый — я не знаю, но двигается как человек, который прошёл отбор не в одном месте. Они знают, что делают.              — Они знают, за сколько это делают.              — Итан.              — Капитан.              Они смотрели друг на друга. Потом Пирс чуть качнул головой — не отрицание, скорее усталое признание.              — Мне тоже не нравится, — сказал он. — Но это не моё решение. Приказ пришёл сверху. Blackridge работает в регионе, у них своя разведка, свои каналы. Командование считает, что совместная операция повышает шансы на успех. Я считаю, что командование, возможно, право. А возможно — нет. Но у нас нет другого варианта.              Он помолчал.              — И у нас нет другого окна. Аль-Хадари может сняться в любой момент. Перехваченные переговоры указывают на возможное перемещение к иракской границе в ближайшие пять-семь дней. Если он уйдёт за границу, мы его потеряем. Снова. Мне не нужно объяснять тебе, сколько людей погибло из-за людей вроде него.              Итан молчал.              — Ты идёшь первым, — сказал Пирс. — Это значит, что от тебя зависит всё, что произойдёт в первые пять секунд. А первые пять секунд определяют, как закончится остальное. Мне нужно, чтобы у тебя была холодная голова. Никаких других мыслей и сомнений. Твоя голова должна быть сосредоточена на успешном выполнении задании.              Итан медленно выдохнул.              — Есть, сэр, — сказал он.              Пирс кивнул.              — Хорошо. Иди проверь снаряжение. И поешь. Завтра будет длинная ночь.              Итан развернулся и пошёл к лестнице. У самого выхода остановился, обернулся.              — Капитан.              — Да.              — Мы его возьмём.              Это не было вопросом.              Пирс посмотрел на него — долго, внимательно, тем самым прищуром, который Эмили разглядела даже через плохое разрешение фотографии. Потом уголок его рта под усами чуть дрогнул.              — Я знаю, — сказал Пирс. — И не забывай, что у тебя совсем скоро отпуск. Эмили ждёт и верит, что ты вернёшься домой.       

***

             Итан поднялся по лестнице, миновал пыльный ковёр и свернул в боковую комнату на первом этаже — бывшую кладовую, где стеллажи были сдвинуты к стенам, а на полу лежал расстеленный кусок брезента, служивший чем-то вроде рабочей поверхности. Узкое окно, забитое фанерой, пропускало единственный косой луч, в котором плясала мелкая пыль. Воздух был сухой, неподвижный, густо пропитанный запахом оружейной смазки CLP и нагретого пластика пеликейсов.              Он сел на ящик, стянул бронежилет — Crye Precision JPC 2.0, песочного цвета, с керамическими плитами ESAPI, каждая весом почти три килограмма, — и аккуратно положил его перед собой на брезент. Потом, словно совершая ритуал, которому научился давным-давно и с тех пор ни разу не изменил, начал с самого начала.              Он всегда проверял снаряжение в одной и той же последовательности. Не потому что был суеверен — суеверие для тех, кто не контролирует переменные, — а потому что порядок исключал ошибки. Ошибка в подготовке — это чья-то жизнь. Иногда — твоя. Чаще — того, кто стоит рядом.       

***

             Первое — бронежилет.              Пальцы прошлись по швам плитоносца, проверяя целостность. Велкро-панели — плотно ли сидят. Плиты — на месте, не сместились, не треснули (он бы почувствовал, но привычка есть привычка). Три магазинных подсумка на передней панели — «тройка» от Esstac KYWI, сшитые из кайдекса и кордуры, — каждый проглатывал и отдавал магазин с характерным сухим щелчком. Итан вставил и вытянул пустой магазин трижды, проверяя фиксацию. Правый подсумок чуть ослаб — он подтянул шнур, завязал, обрезал хвостик зажигалкой. Запах палёного нейлона — короткий, едкий — тут же растворился в неподвижном воздухе кладовой.              На левом «камербанде» — подсумок с радиостанцией. AN/PRC-152A — массивная, защищённая, способная работать в диапазонах от VHF до спутниковой связи. Он вытащил радиостанцию, проверил контакты аккумулятора, протёр их рукавом, вставил обратно. Щёлкнул тангентой — мёртвая тишина в эфире, как и должно быть: рабочая частота будет выставлена за четыре часа до выхода, как сказал Марк.              Тангента на нагрудном креплении — вытяжной шнур. Он потянул, отпустил. Пружина вернула шнур с чуть слышным жужжанием. Работает.              Гарнитура Peltor ComTac V. Он надел её, проверил шумоподавление — включил, выключил, включил. Мир снаружи стал ватным, потом вернулся. Микрофон — дунул в него, услышал свой выдох в наушнике. Снял, повесил на край бронежилета.              На задней панели JPC — гидратор, плоский резервуар на два литра. Итан наполнил его утром из канистры. Проверил трубку — не перекручена, не засорена. Прикусил загубник — тёплая, чуть пластмассовая вода. Достаточно.              Левое плечо — турникет CAT. Правое плечо — второй турникет. Оба заправлены так, чтобы их можно было сорвать одной рукой за две секунды. Он потянул за красный хвостик левого — лента послушно выскользнула. Замотал обратно, заправил. То же самое с правым. Хорошо.              На «камербанде» справа, за магазинными подсумками — IFAK. Индивидуальный комплект первой помощи. Итан расстегнул молнию и разложил содержимое на брезенте: ещё один турникет, перевязочный пакет с гемостатическим бинтом QuikClot, назофарингеальный воздуховод в стерильной упаковке, декомпрессионная игла в пластиковом тубусе, грудная пломба Hyfin, бинт-стяжка Ace, две упаковки Combat Gauze, моток пластыря. Он пересчитал предметы и проверил. Всё в порядке. Собрал обратно — в той же последовательности, в какой это учат делать вслепую, на ощупь, в полной темноте, когда рядом кричит раненый, а руки в крови.              В этот момент — пока пальцы механически складывали марлевые пакеты — он вспомнил, как Эмили однажды порезалась на кухне.              Обычный вечер. Октябрь. Она нарезала перец для салата, рассказывала об интервью с каким-то местным политиком для университетской газеты, кажется, и в какой-то момент нож соскользнул. Неглубоко, просто царапина на указательном пальце, но кровь проступила сразу. Эмили подняла руку и посмотрела на порез с выражением скорее обиженного удивления, чем боли — так смотрят на предмет, который только что предал твоё доверие.              Итан был рядом за секунду. Молча взял её за запястье, подвёл к раковине, подставил палец под холодную воду. Она начала говорить — что-то вроде «Итан, ну это же ерунда, не надо...» — но он уже открывал аптечку в ванной, доставал перекись и пластырь.              — У тебя режим боевой готовности из-за пореза в два миллиметра? — спросила она, наблюдая, как он обрабатывает ранку с хирургической тщательностью.              — Инфекция не спрашивает, какой глубины порез, — ответил он, заклеивая палец пластырем. Бежевый, с маленькими мультяшными динозаврами — единственный, что нашёлся в аптечке. Эмили посмотрела на свой палец и расхохоталась — звонко, запрокинув голову. Тёмно-русые волосы скользнули по плечам.              — Стегозавр, — сказала она, рассматривая пластырь. — Мой любимый динозавр теперь защищает меня от сепсиса. Я чувствую себя в безопасности.              Он не улыбнулся тогда. Или нет — улыбнулся, но еле заметно. Эмили поднялась на цыпочки — сто шестьдесят пять сантиметров против его ста девяносто пяти — и поцеловала его в подбородок, единственное место, до которого дотянулась без его помощи.              — Спасибо, сержант, — сказала она серьёзно. — Можете вернуться на пост.              Он мягко забрал нож, молча быстро и профессионально дорезал перец и вернулся к плите, где шкворчала курица. Эмили стояла рядом, прислонившись бедром к столешнице, и смотрела на него с выражением, которое он тогда не мог назвать, а теперь, задним числом, определил бы как нежность. Чистая, бесстрашная нежность.              Итан моргнул. Убрал IFAK в подсумок. Застегнул молнию.       

***

             Второе — оружие.              Он потянулся к чехлу и извлёк свою винтовку.              M4A1 SOPMOD Block II. Верхний ресивер — каштанового оттенка от FDE-покрытия, местами протёртый до серого металла. Цевьё — Daniel Defense RIS II, длинное, с четырьмя планками Пикатинни, на которых было закреплено то, что превращало стандартную винтовку в инструмент профессионального убийцы.              Итан положил винтовку на брезент и начал с неё — сверху вниз, как учили.              Оптика. На верхней планке сидел голографический прицел Eotech EXPS3-0 — компактный, с бронированным кожухом, тусклый в дневном свете, но ночью, через «ноктюрны», его красная марка вспыхивала так чётко, словно была выжжена на сетчатке. Он включил прицел. Кольцо с точкой по центру — на месте, без смещения. Батарея — заменена два дня назад, ресурс — ещё шестьсот часов. Выключил. За голографом, на коротком откидном кронштейне, стоял трёхкратный магнифер G33. Итан откинул его вбок — плавный щелчок — вернул обратно — щелчок. Стекло чистое, без сколов. Хорошо.              Лазерный целеуказатель. LA-5/PEQ — чёрная коробка на правой стороне цевья. Он проверил крепёжные винты — затянуты. Батарейный отсек — контакты чистые. Включать не стал — IR-луч в дневное время бесполезен, а батарею жечь незачем.              Тактический фонарь. SureFire M600V — «Вампир» — с двойным режимом: белый свет на тысячу люмен и инфракрасный, невидимый без ПНВ. Крепился на левой стороне цевья, выносная кнопка — на цевье, под левой рукой. Итан нажал — белый конус ударил в стену, высветив каждую трещину в штукатурке. Выключил. Переключил на IR. Включил — глазу ничего не видно, но через ночник фонарь заливал бы комнату призрачным зелёным светом. Выключил. Кнопка — тугая, не залипает. Хорошо.              Глушитель. Surefire SOCOM556-RC2. Он взял его отдельно, из футляра. Матово-чёрный цилиндр длиной в двадцать сантиметров, с системой быстрого крепления на дульный тормоз. Итан навинтил его — два оборота, щелчок фиксатора. Проверил — не люфтит, сидит мертво. Глушитель не делал выстрел бесшумным — кто бы что ни показывал в кино, — но убивал вспышку и снижал звук от выстрела. В ночном штурме это — разница между жизнью и смертью.              Затворная группа. Итан оттянул рукоятку заряжания, заглянул в патронник. Чисто. Отпустил — затвор вернулся с металлическим лязгом. Нажал кнопку сброса магазина — приёмник пуст, ждёт. Поставил на предохранитель. Проверил ход переключателя «Safe — Semi — Auto» — каждая позиция с отчётливым щелчком, никакого люфта.              Приклад. Magpul CTR — выдвинул на максимум, вернул в рабочее положение. Фиксатор держит. На затылке приклада — резиновый тыльник, стёршийся до матового блеска от тысяч упоров в плечо.              Пистолетная рукоятка. Magpul MOE+, с мелкой текстурой, чуть липковатой на ощупь. Итан обхватил её — ладонь легла привычно, каждый палец нашёл своё место, как слово находит место в заученной наизусть фразе. Указательный — вдоль ресивера, над спусковой скобой. Никогда на спуске, пока перекрестье не на цели. Рефлекс, вросший в мышечную память.              Он отложил винтовку и взялся за пистолет.              Glock 19 — Gen 5, девятимиллиметровый. Компактный, надёжный, лишённый какого-либо романтизма — чисто утилитарная машина. Итан вытащил его из кобуры Safariland на правом бедре. Извлёк магазин — пуст. Оттянул затвор — патронник чист. Проверил ход затвора, сброс, возврат. Прицельные — стандартные тритиевые, Trijicon, три зелёные точки. В темноте они тихо светились, как далёкие звёзды. Проверил фонарь на подствольной планке — Streamlight TLR-1 HL. Включил — белый квадрат на стене. Выключил. Вернул пистолет в кобуру.       

***

      Третье — магазины.              Итан расстелил на коленях чистую тряпку и положил перед собой боеприпасы: коричневый картон с надписью «5.56×45mm NATO, M855A1 EPR, 620 rounds» и два жёлтых картонных блока 9×19mm NATO.              Семь магазинов PMAG — чёрные, полимерные, тридцатизарядные. Лежали в ряд перед ним, как семь одинаковых вопросов, на которые завтра ночью будет дан один ответ.              Он вскрыл картон с 5.56 и начал снаряжать.              Первый патрон лёг в магазин с мягким щелчком — пружина подавателя приняла вес латунной гильзы с покорностью хорошо смазанного механизма. Второй. Третий. Итан работал большими пальцами, вдавливая каждый патрон до характерного щелчка фиксации. Движение было монотонным, почти медитативным: взять патрон из россыпи, положить на губки магазина, нажать вниз, сдвинуть назад. Латунь — прохладная, чуть маслянистая на ощупь, с зеленоватыми стальными наконечниками пуль M855A1.              Четвёртый. Пятый. Шестой.              Пружина подавателя сопротивлялась всё сильнее с каждым последующим патроном — это нормально, так и должно быть. К двадцатому патрону пальцы начинали чуть ныть — не от усталости, а от постоянного давления на ребристый металл. Итан не пользовался ускорителем заряжания. Никогда. Он хотел чувствовать каждый патрон, знать, что ни один не встал криво, что подаватель не заклинит в критический момент.              Двадцать первый. Двадцать второй.              На двадцать третьем патроне он вдруг подумал о её руках.              Не в контексте пореза на кухне — это было раньше. Сейчас он вспомнил другое: как она сидела за столом в их квартире, согнувшись над ноутбуком, и печатала. Он вернулся поздно — в 23:30 — после тренировки на базе. Открыл дверь и увидел её спину: тонкую, чуть сутулую от долгого сидения, в его старой футболке Корпуса морской пехоты, которая висела на ней, как платье. Волосы были собраны в неряшливый пучок, из которого во все стороны торчали пряди. На столе — три пустые кружки из-под кофе, выстроившиеся в шеренгу, и раскрытый блокнот, исписанный её мелким, но красивым почерком.              Она не услышала, как он вошёл. Пальцы летали по клавишам — быстро, яростно, как будто слова убегали от неё и она пыталась их догнать. Итан стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, и смотрел. Минуту, может, две. Он понимал, что наблюдает за человеком в момент полного погружения — в том состоянии, когда внешний мир перестаёт существовать и остаётся только текст на экране. Он узнавал это состояние. Сам испытывал его, но в другом контексте — когда смотрел в прицел и весь мир сужался до перекрестья.              Потом она почувствовала его присутствие — не услышала, именно почувствовала — и обернулась. Лицо было усталым, под глазами залегли тени. Но улыбка — мгновенная, непроизвольная, словно кто-то включил свет в тёмной комнате — была настоящей.              — Ты пахнешь как раздевалка в спортзале, — сказала она.              — Потому что я был в спортзале.              — Ясно, — ответила она. — Кстати, ты ел?              — Нет.              — Так-с. Садись. У меня есть паста. Ты будешь есть пасту, а я буду жаловаться тебе на своего редактора, потому что он идиот и не понимает разницы между лонгридом и некрологом.              Она уже шла к холодильнику, на ходу продолжая говорить — про статью, про редактора, про какой-то городской скандал с застройщиком в Бруклине, который она раскопала. Итан слушал, ел разогретую пасту и смотрел, как она жестикулирует — широко, по-итальянски почти, хотя в ней не было ни капли итальянской крови, — и думал о том, что это, наверное, и есть то, ради чего люди возвращаются домой.              Он не сказал ей этого. Он вообще мало говорил. Но когда она наконец выдохлась и села напротив, подперев щёку кулаком, он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.              Её пальцы — тонкие, с коротко стриженными ногтями, чуть запачканные чернилами у основания указательного — исчезли в его ладони целиком.              — Хорошая статья получится, — сказал он.              Она посмотрела на него — долго, внимательно, тем самым журналистским взглядом, которым она, казалось, просвечивала людей насквозь, добираясь до подтекста.              — Ты ведь вообще не слушал, о чём я говорила, правда?              — Про застройщика. Бруклин. Фальсифицированные разрешения. Редактор — идиот. Кстати, паста — хорошая. Что ещё?              Она прищурилась. Потом рассмеялась — коротко, через нос.              — Ладно, ты слушал. Но это не значит, что ты понял.              — Я понял, что ты увлечена работой, — сказал он просто. — И небольшое наблюдение: ты чертовски сексуальная, когда чем-то увлечена.              Она замолчала. Убрала прядь за ухо — нервный жест, который выдавал её каждый раз, когда она не знала, что ответить. Потом тихо сказала:              — Иногда ты говоришь вещи, от которых я не знаю, куда деваться.              — Деваться некуда. Квартира маленькая.              Она бросила в него салфеткой.              Двадцать четвёртый патрон. Двадцать пятый.              Итан улыбнулся. Во время командировок подобные воспоминания грели душу.              Двадцать шестой. Двадцать седьмой. Двадцать восьмой.              Пружина сопротивлялась уже ощутимо — последние патроны всегда давались тяжелее всего. Он вдавил двадцать девятый. Тридцатый вошёл с усилием, с глухим щелчком финальной фиксации.              Первый магазин готов. Итан положил его справа, донцем от себя, маркированной стороной вверх — на чёрном полимере белел кусок лейкопластыря с цифрой «1». Каждый магазин был пронумерован. Не потому что это требовал устав. А потому что Итан знал, что магазин номер три чуть туже отдаёт первые два патрона, а у номера пять подаватель слегка заедает после двадцатого, и эти вещи нужно помнить, как помнят имена людей, от которых зависит твоя жизнь.              Он взял второй магазин. Первый патрон — щелчок. Второй.       

***

             Где-то на восьмом патроне второго магазина он вспомнил утро, когда уезжал.              Ноябрь. Четыре утра.              Его сумка стояла у двери — одна, камуфляжная расцветка, полностью утрамбованная. Всё, что нужно. Ничего лишнего.              Эмили сидела на кровати. Она не плакала — Итан ещё ни разу не видел, чтобы она плакала при нём перед отъездом. Это было их негласное соглашение, не проговорённое, но соблюдаемое свято, как перемирие: она не плачет, он не извиняется за то, что уходит. Потому что извиняться — значит признать, что есть выбор. А выбора не было. Не потому что кто-то его забрал, а потому что он был сделан давно, задолго до того, как они встретились, и оба это знали.              Она сидела, подтянув колени к груди, в его футболке — другой, серой, с полустёртой эмблемой Рейдеров, — и смотрела, как он застёгивает ботинки. Её волосы были распущены, спутаны после сна. Глаза — в предрассветной темноте — казались почти чёрными.              — Эм, — сказал он, присев перед ней на кровать.              Она протянула руку и положила ладонь ему на щёку. Пальцы были тёплыми — тёплыми, как всё в ней. Он повернул голову и поцеловал её ладонь — в центр, туда, где кожа мягче всего.              — Я буду писать, когда смогу, — сказал он.              — Знаю.              — Если не пишу — значит, не могу. Но это не значит, что...              — Я знаю, Итан.              Она сказала это так, что он замолчал. В её голосе не было обиды или страха. Была — сталь. Та самая сталь, которую он видел, когда она стояла перед микрофоном на университетских дебатах и разносила оппонента по косточкам. Та сталь, которую он уважал больше всего.              Она наклонилась и поцеловала его — медленно, долго, глубоко. Он чувствовал её губы, их мягкость, их настойчивость, вкус мятной зубной пасты. Её пальцы скользнули с щеки на затылок, сжали коротко стриженные волосы.              Когда они оторвались друг от друга, она прижалась лбом к его лбу и прошептала:              — Возвращайся.              Не «будь осторожен» — бессмысленная фраза, пустой звук. Не «я буду ждать» — они оба знали, что будет. Одно слово, содержавшее в себе всё... Возвращайся.              — Обещаю, любимая, — сказал он.              После этого он ушёл.       

***

             Девятый. Десятый. Одиннадцатый.              Руки работали. Латунь ложилась в магазин. Пружина сжималась.              Он снарядил второй магазин, положил рядом с первым. Взял третий и продолжил работу.              Патроны закончились в картоне — он вскрыл второй блок, аккуратно надорвав по шву. Высыпал горсть на тряпку. Латунные цилиндрики со стальными зелёными кончиками — каждый весом двенадцать с половиной граммов — тихо звякнули друг о друга.              Четвёртый магазин. Пятый.              На пятом магазине он подумал о том, что она сейчас, наверное, на лекции. В аудитории на четвёртом этаже — она как-то рассказывала ему про вид из окна, откуда видно Вашингтон-сквер-парк, арку, собачников и так далее.              Записывает лекцию. Или не записывает, а думает о чём-то своём, крутит ручку между пальцами — дурная привычка, от которой колпачки вечно слетали и терялись под партами.              Думает ли она о нём? Прямо сейчас, в эту секунду?              Он знал, что думает. Не потому что был самонадеян, — потому что знал её. Она думала о нём, как он думал о ней — фоном, неостановимым, как кровоток. Не навязчиво. Не мучительно. Просто — постоянно. Она была тем, что пульсировало под всеми остальными мыслями, как бас-линия под мелодией.              Шестой магазин. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Готов.              Седьмой — последний. Итан снаряжал его чуть медленнее. Не от усталости — от того, что с последним магазином подготовка заканчивалась и начиналось ожидание. А ожидание было худшей частью. Всегда.              Последний патрон вошёл с щелчком. Итан положил седьмой магазин в ряд к остальными. Двести десять патронов. Каждый — потенциальная точка в чьей-то истории.              Затем — пистолетные магазины. Три штуки, по семнадцать патронов, девять миллиметров. Снаряжать их было быстрее: патроны мельче, пружина мягче. Тупоносые, в медных оболочках, они ложились в обойму легко, почти услужливо.              Пока пальцы заталкивали девятимиллиметровые в третий магазин, он вспомнил её смех. Не какой-то конкретный — всякий. Она смеялась часто и по-разному: был тихий смех, носовой, для себя — когда читала что-то забавное; был громкий, неожиданный, с запрокинутой головой — когда он невзначай говорил что-то смешное или что-то, чего она не ожидала; и был тот, самый редкий, тихий, сиплый смех-выдох, почти шёпот, когда они лежали рядом и говорили о ерунде, и мир за стенами квартиры переставал существовать.              Этот последний он хранил тщательнее всего. Как хранят в нагрудном кармане фотографию, которую нельзя потерять.       

***

      Всё было готово.              Семь магазинов 5.56. Три магазина 9 мм. Винтовка. Пистолет. Бронежилет с полной загрузкой. Радиостанция. IFAK. Гарнитура.              Итан потянулся к последнему предмету — шлему. Ops-Core FAST SF, высокий срез, тан. На боковой планке — крепление для ПНВ. Он достал из пеликейса очки ночного видения — L3 GPNVG-18, четырёхтрубный панорамный прибор, тяжёлый, уродливый, стоящий как подержанный автомобиль, — и защёлкнул их на креплении. Проверил шарнир: вверх — фиксация, вниз — перед глазами. Включил — комната вспыхнула зернистым зелёным светом, каждая деталь стала резкой, гипер-чёткой. Пылинки в воздухе превратились в медленный снегопад. Выключил. Поднял трубки, зафиксировал.              На противовесе, на затылочной части шлема, — аккумуляторный блок и маркерный IR-маяк. Мигнул — невидимый глазу, но через ПНВ пульсировал, как маленькое холодное сердце. Свой — чужой. Не стрелять.              Он закрепил на поясе нож — Benchmade Nimravus, чёрное тантовидное лезвие, — проверил выход из ножен. Три гранаты M67 — в подсумках на левом боку бронежилета. Две светошумовые M84 — на правом. Flex-cuffs — пластиковые стяжки для задержанных — пачка из десяти штук, заправленная под заднюю панель плитоносца.              Два IR-стика — инфракрасные хемстики, продетые в ячейки MOLLE. Он сломает их и бросит на пол, чтобы пометить зачищенную комнату для идущей следом группы. А для Нунана на холме вполне хватит пульсации маяка на шлеме — светиться в прицелах, как новогодняя ёлка, ни к чему.              Итан оглядел всё разложенное перед ним. Проверил мысленно — пункт за пунктом, как пилот перед взлётом проходит чеклист. Ничего не забыто. Ничего не сломано. Всё — на месте.              Он медленно выдохнул. Прислонился спиной к стене и достал из кармана маленькую фотографию, три на четыре, заламинированную. На ней — Эмили. Снимок сделан прошлым летом, в Центральном парке, на мосту Боу-Бридж. Она стоит, облокотившись на перила, и смотрит не в камеру, а куда-то за его плечо — на уток, на воду, на что-то, что рассмешило её секунду назад. Волосы, подхваченные ветром. На губах — тень улыбки. Глаза — прищуренные от солнца, живые, карие.              Он смотрел на фотографию несколько секунд. Потом аккуратно убрал обратно в карман.              Завтра будет бой. Он не мог знать, как всё сложится. Не мог знать того, что может пойти не так. Не знал, переживёт ли он сражение... Но он точно знал одно: дома его ждёт любимая девушка. Он должен... Нет, обязан победить, чтобы вернуться к Эмили.       

***

      

3 марта 2020 года, вторник

Нью-Йоркский университет

      

Время: 12:15

             Лекция закончилась на десять минут раньше. Профессор Гринберг — седовласый, с вечно сбитым набок галстуком и привычкой обрывать фразу на полуслове, словно проверяя, кто из студентов достроит её сам, — захлопнул ноутбук.              — ...к четвергу — эссе, две тысячи слов, и без халтуры! — бросил он и вышел, прижимая к боку потрепанный портфель с торчащими бумагами.              Аудитория быстро опустела. Следующая пара, «Расследовательская журналистика: методы и инструменты», начиналась только в полвторого. Впереди оставалось больше часа свободного времени, которое стоило бы провести с пользой: дописать черновик для университетской газеты, пробежаться по конспектам или хотя бы выпить четвёртый за день кофе.              Но Эмили осталась на месте.       Аудитория 412 находилась на четвёртом этаже учебного корпуса прямо над Вашингтон-сквер-парком. Отсюда, сверху, он казался акварельным наброском: белая арка, графичные линии дорожек и голые ветви вязов, под которыми уже трусили первые мартовские бегуны в ярких ветровках. У ещё не работающего фонтана переминался мужчина с бульдогом. Двое студентов на скамейке склонились над одним телефоном. Велокурьер пронёсся по аллее, нарушая все мыслимые правила.              Эмили сидела, положив подбородок на скрещенные руки, и смотрела в окно. Перед ней лежал раскрытый блокнот: в центре — аккуратные строчки конспекта, а на полях — бессознательная вязь из спиралей, стрелок и чего-то, подозрительно похожего на схему перекрёстка. Синяя гелевая ручка с изгрызенным колпачком была брошена поверх страниц.              Телефон лежал на парте экраном вниз. Эмили перевернула его: 12:17. Никаких сообщений, только несколько уведомлений и новостей. Она смахнула их и отложила смартфон.              Снова тишина.       В пустой аудитории остались только она и мягкий, робкий свет мартовского полудня, пробивающийся сквозь оконное стекло.       Внезапно телефон зазвонил.              Не завибрировал, а именно зазвонил — резко и громко. В мёртвой тишине аудитории этот звук заставил Эмили вздрогнуть, как вздрагивают люди, застигнутые врасплох за мыслями, от которых они отчаянно пытались убежать. На экране высветилось «Мама» и фотография: светловолосая женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой. В её улыбке безошибочно угадывалось семейное сходство — те же скулы, тот же чуть прищуренный взгляд.              Разве что глаза были не карими, а серо-голубыми.              Эмили секунду смотрела на экран. Потом подняла трубку.              — Привет, мам.       — Эмили! — Голос Кэтрин Харт был тёплым, энергичным и, как всегда, звучал так, будто она только что вспомнила о чём-то крайне важном. — Я не отвлекаю?              — Нет, у меня окно. Сижу в аудитории.              — О, чудесно. А я-то боялась, что оторву тебя от дел. У тебя же вечно всё по минутам расписано.              Эмили слабо улыбнулась.              — Как ты? Как папа?              — Отлично, всё по-старому. Ты же знаешь отца: заперся в кабинете, обложился бумагами и раз в два часа выходит на кухню за очередной чашкой ромашкового чая. Потому что кофе я спрятала.              — Ты спрятала кофе от папы?              — Доктор Уоллес сказал: не больше одной чашки в день. Давление. А для него ведь кофе — не напиток, а система жизнеобеспечения. Пришлось запрятать банку на самую верхнюю полку, за формочки для печенья. Он её, конечно, найдёт — это дело времени, — но пока счёт в мою пользу.              Эмили тихо рассмеялась — почти беззвучно, прикрыв рот ладонью, хотя в аудитории не было ни души.              — Мам, он адвокат. Он найдёт кофе и юридически обоснует, почему ты не имела права его прятать.              — О, попытка уже была. Вчера за ужином. Он сослался на Четвёртую поправку — запрет на незаконный обыск и изъятие имущества. На что я ответила, что Четвёртая поправка не защищает мужей, чей холестерин выше индекса Доу-Джонса.              — И что он?              — Замолчал и съел брокколи. Без единого слова протеста. Я расценила это как капитуляцию.              Голос мамы перетекал из слова в слово плавно, с той ненавязчивой литературной отточенностью, которая выдавала человека, двадцать лет преподающего американскую прозу. Кэтрин Харт разговаривала так, как некоторые люди пишут письма — с абзацами, паузами, с чувством ритма. Эмили и злилась на эту манеру, и скучала по ней одновременно.              — А у тебя? — спросила мама, и тон чуть сместился — из комического регистра в тот мягкий, внимательный, от которого Эмили всегда хотелось одновременно раскрыться и закрыться наглухо. — Как учёба? Как статья?              — Статья... в процессе, — Эмили машинально потянулась к ручке и начала крутить её между пальцами. — Пишу про застройщика в Бруклине, который получил разрешения на возведение жилого комплекса через подставную фирму, аффилированную с одним из членов городского совета...              — Звучит серьёзно.              — Звучит серьёзно, а на деле — три недели я перекапываю открытые реестры недвижимости, корпоративные документы и налоговые записи, и у меня до сих пор нет ни одного человека, который бы согласился говорить на запись. Все «не при исполнении», «без комментариев», «обратитесь к юридическому отделу». Классика.              — Но ты не бросаешь.              Это был не вопрос. Кэтрин знала свою дочь.              — Нет. Не бросаю.              — Вот это правильно, — в голосе мамы мелькнула тихая, сдержанная гордость — не показная, а глубинная, как подземный ключ. — Хорошая журналистика — это терпение. Как хорошая литература.              — Мам, ты каждый разговор сводишь к литературе.              — Потому что литература — это всё. Кстати, ты читала последний роман Джесмин Уорд? Я задала студентам на семинар, и у нас разразилась такая дискуссия...              Эмили слушала. Мама говорила о романе, о студентах, о том, как одна первокурсница расплакалась прямо на семинаре, потому что узнала в тексте историю своей семьи, — и Эмили впитывала этот голос, как впитывают солнечное тепло. Голос мамы был константой. В мире, где Итан молчал, где экраны пестрели тревогой, где город за окном медленно и незаметно сползал к чему-то невиданному — мамин голос оставался прежним.       — ...а потом Дженкинс — ты помнишь, такой заносчивый мальчик из Вермонта — заявил, что это «не универсальная литература», и я подумала: Боже, что мне нужно сделать, чтобы эти дети поняли, что «универсальное» — это слово, которым белые мужчины двести лет прикрывали собственную слепоту...              — Мам.              — Да?              — Ты начинаешь цитировать свою лекцию.       Пауза. Потом — смешок, чуть виноватый:              — Я действительно начала цитировать лекцию, да?              — Слово в слово. Я практически слышу, как студенты конспектируют.       — Профессиональная деформация, — вздохнула Кэтрин. — Двадцать лет в аудитории — и ты уже не различаешь, где лекция, а где нормальный человеческий разговор. Прости, милая.       — Тебе не за что извиняться. Я соскучилась по твоим лекциям.              Это вырвалось непроизвольно — мягче и откровеннее, чем Эмили планировала. Повисла короткая тишина, в которой обе — мать и дочь, разделённые полутора сотнями километров, — как будто на секунду оказались в одной комнате.              — Я тоже скучаю, — сказала Кэтрин тихо. Потом, спохватившись, добавила бодрее: — Кстати, ты приедешь на Пасху? Папа уже спрашивал дважды. Он делает вид, что ему всё равно, но вчера я нашла в его браузере рецепт тыквенного пирога, который ты любишь, а он ненавидит. Так что выводы делай сама.       Эмили представила отца: высокого, худощавого, в очках без оправы, с той вечной складкой между бровями, которая появляется у людей, привыкших вчитываться в мелкий шрифт контрактов. Представила, как он сидит на кухне и изучает пропорции для тыквенного пюре с тем же сосредоточенным выражением, с каким читает апелляционные жалобы.              — Приеду, — сказала она. — Постараюсь на все выходные. Если не навалятся дедлайны.              — Чудесно. Папа будет рад. Хотя, разумеется, он скажет: «А, хорошо» — и вернётся к своим документам.              — Разумеется.              Они обе знали, как выглядит любовь Дэвида Харта: не в словах, а в рецептах тыквенного пирога и в том, что он каждое воскресенье проверял давление в шинах её старенького Honda Civic, хотя машина уже третий год стояла в Коннектикуте.              Пауза — короткая, лёгкая, из тех, что бывают между родными людьми. Не неловкая. Просто — переход.              Потом мама сказала:              — Эмили...              И по этому «Эмили» — чуть затянутому, с восходящей интонацией на последнем слоге — она поняла. Мгновенно. Как понимает журналист по первой фразе пресс-релиза, что дальше будет ложь. Как понимает дочь по тону матери, что следующий вопрос будет не про учёбу.       Пальцы, крутившие ручку, замерли.              — Да, мам?       — Ты... как у тебя вообще с... ну, с жизнью? — Кэтрин произнесла слово «жизнь» с той деликатной расплывчатостью, которая на языке матерей означала одно-единственное: «Есть ли у тебя кто-нибудь?»       — С жизнью всё нормально, мам. Учёба, газета, кофе, сон. Иногда — в обратном порядке.              — Нет, я имею в виду... — Кэтрин осеклась, потом решилась: — Ты с кем-нибудь встречаешься?              Эмили закрыла глаза. Ручка в пальцах сделала два оборота — быстрых, нервных.              — Мам...              — Я знаю... знаю, ты сейчас скажешь, что это не моё дело, что тебе двадцать два и ты взрослая. И так далее. Я всё это знаю. Я просто спрашиваю. Как мама. Мне позволено спрашивать.              — Тебе позволено, — согласилась Эмили осторожно. — Но ответ тот же, что и в прошлый раз. Я сосредоточена на учёбе и на стажировке. Сейчас не лучшее время для...       — Милая, «не лучшее время» — это фраза, которую люди произносят всю жизнь, а потом оглядываются и понимают, что подходящего времени так и не наступило.              — Ты снова цитируешь лекцию?              — Нет, на этот раз — жизненный опыт. Мы с папой познакомились, когда я писала диссертацию, а он готовился к адвокатскому экзамену. У нас на двоих было полторы стипендии и одна работающая конфорка. Если бы мы ждали «подходящего времени», тебя бы не было на свете.              — Мам, эта история становится всё романтичнее с каждым пересказом. В прошлый раз конфорок было две.              — Не меняй тему.       Эмили снова открыла глаза и посмотрела в окно. Мужчина с бульдогом ушёл. На его месте появилась пожилая женщина с двумя продуктовыми пакетами, которая сидела на скамейке и кормила голубей.              — Я не меняю тему. Просто нечего рассказывать.              Ложь. Чистая, гладкая, безупречная — та разновидность лжи, которую Эмили ненавидела больше всего, потому что она давалась легче всего. Внутри что-то болезненно сжалось. Она подумала о пустой половине кровати, о запахе, которого больше нет на подушке, о четырёх словах — «всё хорошо, береги себя» — и о человеке, чьё имя она не могла произнести вслух в этом разговоре.              Кэтрин, словно уловив что-то в паузе — матери это умеют, матери читают паузы лучше, чем любой журналист, — мягко сменила тактику.              — Ну, хорошо, — сказала она примирительно. — Я не настаиваю. Но раз уж мы об этом заговорили...              — Мы не заговорили, мам. Ты заговорила.              — ...раз уж я заговорила, — поправилась Кэтрин без тени смущения, — хочу просто упомянуть одну вещь. Совершенно ни к чему не обязывающую. Чисто информативно.              Эмили медленно положила ручку на стол. Двумя пальцами — как кладут оружие.              — Мам, я уже боюсь.              — Не нужно бояться. Помнишь Маргарет Селден? Мою коллегу с кафедры? Она ведёт курс по британской поэзии...              — Помню. Седая, в очках. Всегда пахнет лавандой.              — Да, это Маргарет. Так вот, у Маргарет есть сын. Оливер.              — Мам...              — Ему двадцать четыре. Окончил Йель, специализация — международные отношения. Сейчас на втором курсе юридической школы Колумбийского университета. Очень, очень перспективный мальчик. Маргарет говорит, его пригласили в правовую клинику при университете — знаешь, они занимаются правами беженцев, гуманитарным правом...              — Мам. Ты пытаешься меня с ним свести?       — Я не свожу тебя, — возразила Кэтрин с интонацией человека, который абсолютно точно сводит. — Я информирую. Это совершенно разные вещи. Оливер — прекрасный молодой человек. Образованный, ответственный, с правильными ценностями...              «С правильными ценностями». Фраза повисла в воздухе.              Эмили знала этот код наизусть. В семье Хартов «правильные ценности» означали строго определённый набор: образование, диалог, эмпатия, социальная справедливость, критическое отношение к институтам власти, скептицизм к любым формам принуждения и насилия. Университет, а не казарма. Книги, а не оружие. Международное право, а не международные операции.       — ...и он, между прочим, волонтёрил прошлым летом в лагере беженцев в Греции. На Лесбосе. Два месяца. Маргарет показывала фотографии — он там с детьми, учил их английскому...       — Мам.       — Что?       — Я ценю твою заботу. Правда. Но мне не нужен Оливер Селден.              — Я не говорю, что он тебе нужен. Я говорю, что было бы неплохо тебе просто познакомиться с ним. Выпить кофе. Поговорить. Ты же сама — журналист, ты любишь разговаривать с людьми.              — Я люблю разговаривать с людьми в профессиональном контексте, мам. Это немного другое.       — Боже, Эмили, я же не прошу тебя выходить за него замуж. Просто кофе. Он живёт в Нью-Йорке, ты живёшь в Нью-Йорке. Два молодых, умных, красивых человека в одном городе. Что в этом страшного?              Эмили прикусила внутреннюю сторону щеки. Привычка, выработанная за годы, — когда нужно было удержать язык и слова за зубами.              Слова, которые она хотела произнести, были простыми. Четыре слова: «У меня есть Итан». Или шесть: «У меня есть молодой человек, мам». Или развёрнуто: «Его зовут Итан Коул, ему двадцать пять лет. Он штаб-сержант спецназа морской пехоты. В данный момент он на задании, а я не знаю, где он, что с ним... и жив ли он вообще».              Но она не произнесла ни один из вариантов.              Потому что ответом на эти слова стало бы молчание. Не привычное выжидательное, а совсем другое — тяжёлое, оценивающее. Молчание, которое разорвал бы голос мамы — чужой, ставший на полтона ниже, — и слова, которые Эмили десятки раз прокручивала в голове:              «Военный?! Эмили, он — военный?»              И дальше — предсказуемо:              Мама замолчит. Переварит услышанное. Потом начнёт задавать вопросы — осторожные, выверенные, в которых за каждым словом будет стоять не любопытство, а идеология. «Какое подразделение? Спецоперации? Где он сейчас — за границей? В какой стране?» И за каждым вопросом — подтекст: «Моя дочь спит с человеком, который по приказу правительства убивает людей в других странах».              Реакция папы будет хуже. Папа — Дэвид Харт, адвокат с тридцатилетним стажем, человек, который в 2003 году написал в Hartford Courant колонку о незаконности вторжения в Ирак, которую перепечатали четыре издания, — папа не будет кричать. Он никогда не кричит. Он будет сидеть в своём кресле, сцепив пальцы, и говорить своим размеренным адвокатским голосом, которым обычно разбирает слабые места в показаниях свидетелей:              «Эмили, я не ставлю под сомнение твой выбор. Но я хочу, чтобы ты подумала о том, частью какой системы является этот человек. Ты будешь журналистом. Ты будешь расследовать злоупотребления власти, военные преступления, нарушения прав человека. Как ты собираешься совмещать это с человеком, который является инструментом этой власти?»              И самое страшное — в его словах была бы своя логика. Холодная, неумолимая логика адвоката, в которую не вписывалось только одно: то, как Итан убирает прядь волос с её лица. Как замирает, глядя на неё. Как его грубые руки, привыкшие к оружию и стёртые жёсткими стропами, становятся до невозможности нежными, когда касаются её кожи.              В логику это не укладывалось. Как невозможно было объяснить логикой и сами чувства.              — Мам, — сказала Эмили ровно, — я правда ценю твою заботу. Но давай оставим Оливера для кого-нибудь, кому действительно нужен такой человек. Я уверена, он замечательный. Просто — не сейчас. Ладно?              Кэтрин вздохнула. Это был особый материнский вздох — не разочарованный, а скорее выжидающий. Вздох, говоривший: «Я отступаю, но не ухожу. Я вернусь к этому разговору через две недели, и ты это знаешь».              — Ладно, — сказала она. — Не сейчас. Но пообещай мне одну вещь.       — Какую?              — Что, если в твоей жизни кто-то появится... или уже появился... ты мне расскажешь. Не обязательно сразу. Не обязательно всё. Но — расскажешь.       У Эмили предательски сжалось горло.              — Обещаю, — сказала она.              И обе знали, что это слово может означать всё что угодно.              — Хорошо, — почувствовав, что подошла к невидимой черте, за которую дочь её не пустит, Кэтрин грациозно отступила, словно опытный фехтовальщик. — Тогда вернёмся к важному. Ты нормально питаешься?              — Мам...              — Это не риторический вопрос. Ты от природы стройная, Эмили. Всегда такой была, но когда ты приезжала на Рождество, мне показалось, что ты совсем исхудала.              — Нормально я питаюсь. Яйца, салаты, йогурты. Иногда даже готовлю.              — «Иногда даже готовлю» — это не ответ, от которого материнское сердце приходит в покой.              — Мамино сердце стало очень подозрительным в последнее время.              — Мамино сердце всегда было подозрительным. Это базовая настройка... Ладно, солнце моё, мне пора — через двадцать минут у меня семинар.       — Поняла. Тогда до завтра, — ответила Эмили. — Я люблю тебя, мам.       — Я тоже тебя люблю, Эмили. Очень-очень. Береги себя. И позвони папе — он не признается, но ждёт.              — Позвоню.              — И подумай насчёт Пасхи.              — Я уже сказала — приеду.              — Чудесно. Целую. Пока, милая.              — Пока, мам.              Экран погас. Тишина вернулась в аудиторию — мягко, как кот, запрыгивающий на привычное место.       Эмили положила телефон на стол и несколько секунд сидела неподвижно.       «Обещай мне, что расскажешь»              Она расскажет. Когда-нибудь. Когда он вернётся. Когда она сможет поставить его рядом с собой и сказать: «Мам, папа, это Итан. Он — мой парень».       

***

3 марта 2020 года, вторник

Город Дейр-эз-Зор, Сирия

Время: 14:15

      К двум часам дня полуподвал нагрелся. Сирийское солнце, раскаляя бетонную коробку дома снаружи, медленно, но верно продавливало духоту внутрь. Воздух стал густым. Пахло кислым потом и резким, химическим ароматом оружейной смазки.              Люди из Blackridge ушли наверх, заняв первый этаж. В подвале остались только «свои».              Атмосфера изменилась. Утром, во время общего брифинга, это была стратегия. Теперь, когда карты были розданы, началась тактика — грязная, детальная механика выживания.              Рауль сидел на корточках в углу, методично нарезая детонирующий шнур. Рядом лежал моток армированного скотча и пластичная взрывчатка. Его пальцы двигались с грацией хирурга. Марк, на котором были наушники, тихо бубнил в микрофон рации, прогоняя частоты через шифратор. Дэвид Нунан, отгородившись от всех, лежал на туристическом коврике спиной к свету и вслепую, на ощупь, собирал и разбирал затвор своей снайперской винтовки — клик, лязг, щелчок — превращая механическое движение в мышечный рефлекс.              Капитан Пирс стоял в центре комнаты. Прямо на пыльном бетонном полу он выклеивал синим малярным скотчем контуры.              — Сюда, — негромко сказал Пирс.              Лязг затвора прекратился. Рауль отложил кусачки. Итан, до этого протиравший линзы своего прибора ночного видения, опустил шлем на ящик и подошёл к командиру. Через десять секунд вся группа «6-1-6» стояла вокруг кривоватого синего прямоугольника на полу.              — Это первый этаж северного корпуса, — Пирс ткнул носком ботинка в выклеенный план. — Иранский бетон, восьмидесятые годы. Строили на совесть. Толщина несущих стен — до пятидесяти сантиметров. Двери, скорее всего, стальные. Рауль?              Эрнандес почесал бороду.              — Линейный кумулятивный заряд на петли и замок, — сказал он, глядя на скотч. — Водяной импусльс использовать не буду, слишком тяжело тащить. Если дверь усилена изнутри баррикадой — сделаю направленный взрыв, вынесем её внутрь вместе с куском стены. Но будет громко.              — Тишина заканчивается ровно в тот момент, когда Дэвид снимает пулемётчика на крыше, — отозвался Пирс.              Снайпер, не поднимаясь с коврика, подал голос:              — Я положу его тихо. Но если он успеет нажать на спусковой крючок падая, или если второй номер поднимет крик — у вас будет секунд тридцать до того, как весь комплекс встанет на уши. Не используйте меня как повод бежать медленнее, парни.              — Мы побежим быстро, Дэйв, — Итан перевёл взгляд на Пирса. — Капитан. Девяносто метров от сухого канала до двери. Открытое пространство.              — Именно, — кивнул Пирс. — Идём цепью, интервал три метра. ПНВ опущены, ИК-лазеры включены. Никакого белого света, пока не войдём в здание. Итан, ты на острие. Твоя задача — довести нас до стены живыми. Если по нам открывают огонь из окон до того, как мы подошли на дистанцию броска гранаты...              — Я не останавливаюсь, — ровным, почти механическим голосом ответил Итан. — Огонь на подавление в движении. Остановка в поле — смерть.              — Верно. Рауль клеит заряд. Мы кроем сектора. Взрыв. Дальше — фатальная воронка, — Пирс шагнул внутрь синего прямоугольника. — Дверной проём. Итан, ты входишь.              Итан шагнул следом, физически занимая место в воображаемой комнате.              — Беру левый угол, — сказал Итан, поворачиваясь корпусом. — Если чисто — смещаюсь по стене.              — Я за тобой, беру правый, — Рауль встал рядом, перекрывая невидимый сектор. — Центр на капитане.              — Марк замыкает, контролирует тыл и коридор, — продолжил Пирс. — Парни, слушайте внимательно. Марк прогнал архитектуру здания по тепловым картам. Внутри — лабиринт из бетонных перегородок.              Марк, стоявший у края «комнаты», поднял руку, привлекая внимание.              — Бетон с плотной арматурной сеткой, — сказал связист. — Как только мы зайдём вглубь коридора или начнём подъём на второй этаж, наши радиостанции могут начать глотать слова. Внутригрупповая связь будет барахлить. Связь с группой Мерсера я обеспечу через ретранслятор на спине, но между собой мы можем оглохнуть.              — Значит, работаем по старинке, — сказал Пирс, глядя на Итана. — Голос, визуальный контакт, тактильное управление. Хлопок по плечу — пошёл. Сжатие плеча — стоп. Никакой самодеятельности. Мы единый организм.              Итан кивнул. Он знал это правило наизусть, оно было вбито в подкорку тысячами часов тренировок в киллхаусах.              — Второй этаж, — Итан посмотрел на Пирса. — Лестница.              Это было самое паршивое место в любом штурме. Лестничный пролёт — это труба, где у того, кто сверху, всегда преимущество.              — Лестница в конце коридора, П-образная, с промежуточной площадкой, — Пирс встал у дальнего края скотчевого контура. — Внимательно смотрим вверх.              — Само собой, — автоматическим эхом отозвался Итан.       — Хорошо. Теперь главное, — лицо Пирса стало жёстким, как старая кожа. Он обвёл взглядом своих людей. — Аль-Хадари.              В комнате повисла тишина. Даже Нунан перестал возиться с винтовкой.              — Мы берём его живым, — раздельно, чеканя каждое слово, произнёс капитан. — Я повторяю это для того, чтобы в адреналиновом угаре никто не нажал на спусковой крючок. В комнате с ним могут быть охранники. Их — валим. Но сам эмир нужен нам дышащим... Итан, Рауль — заходите в комнату, подавляете физически. Валите на пол, пластиковые стяжки на руки, мешок на голову.              Итан чуть нахмурился.              — Сэр. А если на нём будет пояс смертника?              Пирс посмотрел парню прямо в глаза. Никакой уставной бравады. Только холодная, жестокая математика войны.              — Если ты видишь провода. Если он не реагирует на команду лечь и сокращает дистанцию... — Пирс сделал короткую паузу. — Стреляешь в голову. Жизнь оператора приоритетнее жизни объекта. Понятно?              — Так точно, — в один голос ответили Итан и Рауль.              — Капитан, — голос Марка был тихим. — А что насчёт «Браво»?              Пирс перевёл взгляд на связиста. Итан тоже напрягся. То, что они обсуждали утром, всё ещё висело в воздухе.              — Blackridge выполняют свою задачу, — ровно ответил Пирс. — Они блокируют периметр и гасят свет. Если у Мерсера начнутся проблемы, если они увязнут в бою у южных ворот — мы строй не ломаем. Мы не идём их спасать, пока наш объект не будет упакован и готов к эвакуации.              Итан почувствовал укол облегчения. Пирс не собирался рисковать своими парнями ради ЧВК, если всё пойдёт по худшему сценарию.              — Вопросы? — спросил Пирс.              Никто не ответил. Всё было разобрано до молекул.              — Отлично, — капитан стёр ботинком часть синей ленты. — Тогда на этом всё. А пока... отдохните, наберитесь сил перед боем.              Пирс похлопал Итана по плечу — крепко, увесисто — и отошёл к своему снаряжению.              Итан вернулся к ящику. Взял шлем. Провёл пальцем по корпусу ПНВ, чувствуя его холодную тяжесть. Слова Пирса звучали в голове: «Эмили ждёт и верит, что ты вернёшься».       Часы на его запястье беззвучно отсчитали 14:45. До выхода оставалось меньше десяти часов.       

***

      

Время: 17:40

      Солнце ещё висело над горизонтом, но уже не жгло. Тени стали длинными.              Итан поднялся по лестнице, отодвинул пыльный ковёр и вышел наружу.              Капитан Пирс стоял у угла дома, привалившись к стене. Он курил. Медленно, задумчиво, как человек, который точно знает, что это вредно, и точно знает, что его это не волнует. Сигарета — дешёвая, местная, из тех пачек без фильтра, которые продают на каждом рынке от Бейрута до Басры, — дымила между указательным и средним пальцем его правой руки. Левая рука лежала на кобуре. Не на рукоятке — просто на клапане. Привычка.              Пирс стоял так, чтобы видеть и перекрёсток, и участок улицы к востоку. Даже когда он отдыхал, он не отдыхал.              Итан подошёл, встал рядом. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Некоторое время они молчали, глядя на пустую улицу, на которой ничего не происходило              — Не спится? — спросил Пирс, не поворачивая головы.              — Не пробовал, — ответил Итан.              — Зря. Нунан уже дрыхнет. Храпит так, что я за маскировку беспокоюсь.              Итан хмыкнул. Потом помолчал ещё несколько секунд, подбирая не столько слова — слова были простые, — сколько момент. Тот самый момент в разговоре между мужчинами, когда можно перейти от рабочего к личному, не выглядя при этом так, будто ты нуждаешься в разговоре. Хотя он нуждался.              — Капитан, — сказал Итан. — Можно вопрос? Не по заданию.              Пирс затянулся, выпустил дым.              — Валяй.              — Как ваша жена... — Итан запнулся, но не от смущения — от необходимости сформулировать точно. — Как Лиза это переносит? Когда вы здесь.              Пирс не ответил сразу. Докурил сигарету до середины, стряхнул пепел, посмотрел на тлеющий кончик так, словно в нём были какие-то ответы.              — Ты про конкретно «здесь»? — уточнил он. — Или вообще — двенадцать лет командировок?              — Вообще.              Пирс кивнул и снова затянулся.       — Лиза... — начал Пирс и ненадолго замолчал. — Лиза переносит это плохо. Каждый раз — плохо. И я тебе скажу одну вещь, которую никто не говорит в рекламных роликах вербовочных центров: с годами это не становится легче. Становится только тяжелее. Потому что когда вы молоды: она думает, что ты бессмертный, и ты тоже так думаешь. А потом проходит пять лет, семь, десять — и она начинает понимать статистику. Не головой. Вот здесь, — Пирс постучал себя по груди. — Она начинает считать.       — Считать?              — Сколько раз ты уезжал и возвращался. И сколько раз ещё может повезти. Лиза — умная женщина. Она не устраивает истерик, не звонит командиру с просьбами вернуть мужа. Она просто... тихо несёт это. И когда я возвращаюсь, первые два дня она на меня смотрит так, как будто проверяет — весь ли я вернулся.              Пирс щелчком отправил окурок в пыль. Тот покатился, рассыпая искры.              — А Софи? — спросил Итан.              — Софи, — повторил Пирс, и что-то в его голосе изменилось — стало мягче. Не мягче даже — живее. Как будто он на секунду перестал быть капитаном Пирсом и стал просто мужчиной с дочкой. — Софи — другая история. Ей всего-то десять лет, но она уже понимает, что папа уезжает не в некую командировку, а на войну.       Он достал из нагрудного кармана ещё одну сигарету. Покрутил её в пальцах, но не зажёг.              — В последний раз, когда я уезжал — вот сюда, — Софи подошла ко мне и молча сунула мне в карман рюкзака записку. Я нашёл её уже в самолёте. Знаешь, что было написано?              — Что?              — «Пап, вернись, пожалуйста. Мы ещё не достроили домик на дереве». И нарисован домик. Кривой такой. С флагом.              Пирс посмотрел на незажжённую сигарету, потом убрал её обратно в карман.              — Я ношу эту записку с собой. Вот здесь, — он похлопал по карману, что было на руке. — И когда становится совсем хреново, я вспоминаю этот кривой домик. И флаг.              Тишина. Где-то далеко, на другом конце города, коротко простучала автоматная очередь — далёкая, как гром за горизонтом. Оба даже не повернули головы.              — Когда вы в отпуске, — Итан заговорил снова, — как вы... ну, как проводите время? С Лизой.       Пирс хмыкнул.       — Ты когда-нибудь был женат, Итан?              — Нет.              — Но хоть девушка есть.              — Ага.              Пирс кивнул, глядя на улицу.              — Первые три дня — дурдом. Софи от меня не отлипает. Буквально на шее висит. А я и не гоню. — он потер подбородок. — А жена... Лиза эти три дня держит дистанцию. Как с диким зверем. Кормит. Следит, чтобы пиво не кончалось. Улыбается. Но близко не подходит. Будто боится, что если обнимет по-настоящему — придётся снова отпускать. Понимаешь?              Он сделал паузу, а Итан молча кивнул.              — А потом... — Пирс коротко усмехнулся. — Потом, ночи на четвёртой, когда малая наконец засыпает и не лезет к нам в кровать, Лиза просто берет меня за руку. И ведёт в спальню. И вот там, Итан... — Пирс посмотрел на него и присвистнул. — Там происходит то, ради чего стоит возвращаться целым и невредимым.              Итан улыбнулся, услышав продолжение.              — Прямо так?              — Прямо так, — ответил Пирс спокойно. Без тени улыбки. — Я тебе так скажу. Здесь, — он обвёл рукой руины, — ты инструмент. Оружие. А когда возвращаешься домой, закрывается дверь, и ты чувствуешь её руки на своей шее... Это не просто секс. Это как... перезагрузка. Ты снова становишься человеком. Лиза это знает. Знает, что мне нужно вспомнить, каково это — быть живым.              Пирс замолчал. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой и закурил.              — И знаешь, в чем прикол?              — И в чем же?              — На следующее утро я хожу как инвалид. Жена мне такой марафон устраивает, что спину ломит. Вхожу на кухню, а Софи мне выдаёт: «Пап, ты чего такой уставший? Ты же только недавно вернулся».              Пирс глубоко затянулся и выдохнул дым, тихо рассмеявшись.              — А Лиза тем временем стоит у плиты, жарит яичницу... и давится от смеха.              Итан рассмеялся — негромко, коротко, но по-настоящему. Тем смехом, который случается нечасто в местах вроде этого и от этого ценится вдвойне.       Тишина после смеха была другой. Легче. Как воздух после короткого дождя в пустыне — всё та же пыль, всё та же жара, но что-то неуловимо сдвинулось.              Итан прислонился спиной к стене и запрокинул голову. Бетон был ещё тёплый от дневного солнца — приятно, почти по-домашнему, если не смотреть на осколочные выбоины в полуметре от виска.       — У меня есть девушка, — сказал он.       Пирс покосился на него.       — Я в курсе. Я же сам тебе про Эмили напомнил утром.       — Нет, я не в том смысле, — Итан замолчал. Язык не слушался — не оттого, что слов не было, а оттого, что их было слишком много. Он поначалу не знал как сформулировать предложение. — Я хочу сделать ей предложение. Когда вернусь.       Пирс не ответил. Докурил до фильтра, затушил окурок о стену и выбросил. Потом повернулся к Итану и посмотрел на него — не как командир на подчинённого. Иначе.       — Давно решил?       — Не знаю, — сказал Итан честно. — Может, месяц. Может, полгода назад. Я не помню момент, когда решил. Просто в какой-то момент понял, что уже всё решил.       Пирс кивнул. Медленно, с тем особенным весом, который его кивки приобретали, когда он слушал по-настоящему.       — Кольцо есть?       — Нет ещё. Я хотел... — Итан осёкся и усмехнулся. — Я хотел выбрать вместе с ней. Знаю, что так не делают. Знаю, что нужен ресторан, сюрприз, преклонить колено и всё такое. Но Эмили — она... она не из тех, кому нужен спектакль. Она из тех, кому нужно, чтобы по-настоящему.       — Тогда и сделай по-настоящему.       — Как?       Пирс достал очередную сигарету. Посмотрел на неё. Сунул обратно.       — Когда я делал предложение Лизе, — сказал он, — я ничего не планировал. Вообще. Я только вернулся из второй командировки. У меня была дыра в бедре от осколка, которую зашили в полевом госпитале кривыми руками, я хромал, как дед, и от меня пахло больничным йодом. Лиза приехала в аэропорт. Стоит такая в красивом платье. Волосы распущены. Смотрит на меня. Ничего не говорит. И я... — он сделал паузу, — я просто подошёл и сказал: «Выходи за меня, пока я ещё достаточно глупый, чтобы думать, что заслуживаю тебя».       — А она?       — Она сказала: «Ты не заслуживаешь. Но я всё равно выйду», — Пирс качнул головой. — Кольцо я купил через неделю.       Итан слушал, и где-то внутри, в том месте, которое он старательно запирал перед каждым заданием, что-то сдвинулось. Не размякло — он не мог себе этого позволить. Просто обозначило себя. Напомнило, что существует.       — Капитан, — обратился Итан. — Не боитесь?              — Чего?              — Думать о них сейчас. О Лизе, о дочери. Разве это не... расхолаживает? Ну, делает мягким.              Пирс долго молчал. Так долго, что Итан решил — ответа не будет. Но Пирс заговорил, и голос его был тихим и ровным, как линия горизонта.       — Боюсь, — наконец ответил Пирс. Голос прозвучал обыденно, без надрыва. — До одури.       Итан вскинул голову.       — Только не за себя, — продолжил капитан Пирс. — За себя не страшно — погаснет свет и всё. Я боюсь того, как Лиза откроет дверь, а там двое чушпанов в парадной форме. Какими словами они ей это скажут. Боюсь, что Софи будет смотреть на этот чертов недостроенный шалаш на заднем дворе и ждать, пока я вернусь и приколочу последнюю доску.       Пирс сглотнул, уставившись куда-то вдаль. Где-то за развалинами ровно и тяжело гудел дизельный генератор.       — Ты спросил, делает ли это нас мягкими, — Пирс решил закончить речь. — Нет, Итан. Это заставляет цепляться за жизнь руками, ногами и даже зубами.       Пирс выпрямился, оттолкнувшись от стены, и размял шею — сухой хруст позвонков.       — Так что подумай о ней. Прямо сейчас, пока можно. Представь, как ты вернёшься и скажешь ей то, что собираешься сказать. Запомни это. Положи в карман, — он постучал по тому же карману, где лежала записка Софи. — А потом — закрой. Завтра в ноль-два-тридцать у тебя в голове должно быть только задание. Коридоры, двери, углы, секторы. А Эмили подождёт. Она умеет ждать — раз до сих пор с тобой.       Итан кивнул. Горло стянуло — не сильно, но ощутимо.       — Есть, сэр.       

***

Café Reggio, 119 MacDougal Street

Время: 17:40

      Café Reggio существовало на Макдугал-стрит с 1927 года и, кажется, не собиралось обращать внимание на то, что за его стенами наступил двадцать первый век. Тёмные деревянные панели, почерневшие от десятилетий кофейного пара. Картины в массивных рамах — не репродукции, а оригиналы, хотя авторы их давно канули в безвестность. Мраморные столики, тесные, круглые, рассчитанные на ту эпоху, когда людям не нужно было место для ноутбуков. И запах — густой, многослойный, сваренный из поколений обжаренных зёрен, ванильной выпечки и чего-то необъяснимо старого, пропитавшего сами стены, — запах, который невозможно воспроизвести искусственно, потому что он создаётся только временем.              Эмили и Джейд сидели у дальней стены. Это было их место — не официально, конечно, никто его не бронировал, но за три года они оказывались именно здесь с завидной регулярностью.              Перед Джейд стояла глубокая керамическая тарелка с пастой — пенне в густом томатном соусе с базиликом. Рядом — бокал с лимонадом.       Перед Эмили — капучино, от которого осталась половина, и тарелка с брускеттой. Два ломтика: один с помидорами и моцареллой, другой — с авокадо. Она откусила от первого и медленно жевала, глядя, как за окном Макдугал-стрит постепенно перетекает из дневного режима в вечерний. Фонари ещё не зажглись, но свет уже менялся — становился гуще, теплее, приобретал ту медовую тональность, которая бывает только в Гринвич-Виллидже в начале марта.              — Погоди-ка, — Джейд ткнула вилкой в воздух, — То есть ты хочешь сказать, что ты ни разу не смотрела «Нормальных людей»?!              — Я читала книгу.              — Книга — это книга. Сериал — это Пол Мескал.              — Мне казалось, сериал — история о первой любви, взрослении и сложностях молодых отношений.              — Эмили. Послушай меня. Пол Мескал в этом сериале выходит из душа, и в этот момент всё остальное перестаёт иметь какое-либо значение.              Эмили фыркнула — негромко, в кружку, отчего на поверхности капучино подпрыгнула молочная пенка.              — Ты сейчас объективизируешь актёра.              — Я ценю актёра. Это разные вещи. Я ценю его приверженность ремеслу, его актёрский диапазон и его способность носить короткие шорты с достоинством. Всё это — отдельные, самостоятельные формы таланта.              — Ты невыносима.              — Я честна. А это в наше время почти подвиг.              Джейд отправила в рот очередную порцию пенне и блаженно прикрыла глаза. Она принадлежала к тому редкому типу людей, которые получают от еды нескрываемое, почти физическое удовольствие — и совершенно этого не стесняются.              — Ладно, — Джейд открыла глаза и промокнула губы салфеткой. — Давай сменим тему. Ты видела, что Зои выложила в инстаграм?              — Какая Зои?              — Зои Накамура. С потока. Маленькая, с чёлкой, вечно в оверсайзе.              — А, Зои. Нет, не видела. Я второй день не заходила в инстаграм.              — Ты не заходила в инстаграм два дня... — Джейд удивлённо произнесла. — Эмили, ты в порядке?              — Просто не до того было.              — Ну вот. Зои выложила фотографии с какого-то закрытого показа. Не знаю, как она туда попала — у неё, по-моему, нет связей в индустрии моды, — но она стоит рядом с Марком Джейкобсом, и выражение его лица говорит о том, что он понятия не имеет, кто она такая и как она оказалась в кадре.              — Может, она стажируется где-то?              — Может. Или просто обладает особым навыком — проходить в любую дверь с выражением лица «я тут работаю».              — Этому надо учить на парах. Полезнее медиаэтики.              Джейд рассмеялась — открыто, запрокинув голову.       Эмили улыбнулась. С Джейд это происходило само собой: её энергия действовала как обогреватель в холодной комнате — не мгновенно, но неизбежно. Рядом с ней мир слегка отодвигался, острые углы сглаживались, тревоги теряли свой парализующий, химический привкус.              Они замолчали ненадолго. Официант прошёл мимо с подносом, на котором покачивались два эспрессо и кусок тирамису. За соседним столиком парень в вязаной шапке яростно строчил что-то в ноутбуке.              Эмили крутила в руках кружку, водя большим пальцем по тёплому керамическому краю. Она смотрела на Джейд — на то, как подруга задумчиво сматывала пасту на вилку, — и чувствовала, как внутри нарастает то самое давление, которое она носила весь день, с момента маминого звонка.              — Джейд, — начала Эмили.              — М?              — Мне мама звонила сегодня.              — О! И как там она? — Джейд подняла глаза от тарелки.              — У неё всё хорошо. Спрятала от папы кофе, потому что у него давление.              — Классика, — одобрительно кивнула Джейд. — А как там отец?              — У папы тоже всё хорошо.              Эмили сделала глоток капучино. Он уже остыл, но она всё равно пила, оттягивая важный момент. Она поставила кружку на мраморную столешницу.              — Она пыталась меня кое с кем познакомить...              Вилка Джейд замерла на полпути ко рту.              — Она... Что?              — Свести. С сыном коллеги. Оливер какой-то. Закончил Йель. Работал волонтёром в Лесбосе.              — Господи, — Джейд медленно опустила вилку. — Он настоящий?              — По описанию мамы — это помесь Аттикуса Финча с Тимоти Шаламе.              — Я пытаюсь это представить и... нет. Не работает. Слишком много идеализма на квадратный сантиметр. А ты что сказала?              — Что не сейчас. Что сосредоточена на учёбе.              — Такая себе отговорка, если честно.       Джейд откинулась на спинку стула и скрестила руки. Её тёмные глаза — острые, внимательные, глаза человека, который выуживает историю из каждого жеста, — сфокусировались на лице Эмили.       — Ты права, — ответила Эмили.              — И, я так понимаю, ты не рассказала ей об Итане.              Имя повисло между ними. Эмили почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло, словно задели натянутую струну.              — Не рассказала... — тихо подтвердила она.              — Хочешь поговорить об этом?              Эмили молчала несколько секунд. За окном мужчина в кожаной куртке выгуливал двух борзых — длинноногих и невозмутимых, — и они двигались по тротуару с аристократическим безразличием ко всему сущему. Фонари наконец зажглись, и Макдугал-стрит мгновенно изменилась.              — Я не знаю, как это сделать, — сказала Эмили наконец. Голос был ровным, но Джейд уловила в нём ту едва заметную хрипотцу, которая появлялась, когда подруга говорила о чём-то по-настоящему важном. — Я прокручиваю это в голове снова и снова, как будто работаю над статьёй. Ищу правильный вход, правильную подачу. «Мама, пап, я хочу вас кое с кем познакомить». Или: «Мама, папа, у меня есть молодой человек, и он...» — и вот тут всё ломается. Каждый раз. На слове «он».              — Потому что дальше надо сказать «морпех».              — Да. Ты права...              Джейд ничего не сказала.              Эмили подцепила ногтём край салфетки на столе.              — Ты же знаешь моих родителей. Они... хорошие. Правда хорошие. Они любят меня. Они хотят мне лучшего. Но, — она запнулась, подбирая слова, как подбирают формулировку для статьи, где каждое слово может стать юридическим прецедентом, — их представление о «лучшем» — оно очень конкретное. Очень оформленное. Человек с высшим образованием. С «правильными ценностями», как мама говорит. Кто-то, кто задаёт вопросы системе, а не служит ей.              — А Итан, по их логике, — служит системе.              — Итан, по их логике, — и есть система. Он не просто военный. Он — член спецназа. Человек, которого отправляют в места, о которых потом пишут расследования в New York Times. Человек, который... — она замолчала и сглотнула. — Мой папа написал колонку против войны в Ираке, когда мне было пять лет. Она висит в рамочке в его кабинете. Рядом с дипломом. На одной стене. Как ты думаешь, что он скажет, когда узнает, что его дочь — будущий журналист — живёт с человеком, который... который тут и там проливает чью-то кровь?              Джейд медленно повернула стакан с лимонадом.              — Я скажу тебе кое-что, — произнесла она спокойно. — Можешь со мной не согласиться.              — Когда ты так начинаешь, я обычно соглашаюсь.              — Твои родители — взрослые, образованные, думающие люди. Ты их боишься — и при этом ты их уважаешь. Но сейчас ты заранее пишешь за них сценарий, — начала подруга. — Ты решила, что знаешь, как они отреагируют. Ты уже смонтировала их реакцию у себя в голове. Папа скажет то-то. Мама — то-то. И этот воображаемый разговор, который ещё не состоялся, тебя парализует. Правильно?              Эмили замерла. Потом кивнула — коротко, почти незаметно.              — Но вот вопрос, — Джейд чуть подалась вперёд. — А если они тебя удивят?              — Что?              — А если они отреагируют не так, как ты ожидаешь? Ты журналист, Эмили. Ты знаешь, что люди — не алгоритмы. Они не выдают предсказуемых ответов. Твой папа — да, адвокат, да, либерал, да, написал колонку про Ирак. Но он ещё и отец. Твой отец. И когда его дочь скажет ему: «Этот человек делает меня счастливой», — может быть... может быть отец перевесит идеолога. Разве нет?              Эмили уставилась в остатки пенки на дне кружки.              — А если не перевесит? — спросила она тихо. — Если мне придётся выбирать?              — Между Итаном и родителями?              — Да...              Джейд замолчала. Это была не та пауза, которую нужно заполнять. Это была пауза, в которой решалось, что именно сказать — потому что сказанного не вернёшь.              — Ты помнишь, как ты мне рассказала про него в первый раз? — спросила Джейд.              Эмили подняла глаза.              — Смутно.              — Я помню. Было начало осени, мы сидели в «Think Coffee», ты только вернулась из Уилмингтона. Ты была... другой. Тебя как будто подменили. Ты улыбалась так, что я подумала — ты выиграла в лотерею. А потом ты сказала: «Джейд, я, кажется, во что-то вляпалась». И рассказала про Итана.              Эмили непроизвольно улыбнулась — уголком рта, едва заметно.              — Знаешь, что меня тогда по-настоящему поразило? Вовсе не то, что он военный. Плевать на спецназ. Меня поразило то, как у тебя дрожал голос. Ты, со своей вечной логикой, привычкой всё ставить под сомнение... ты не могла связать двух слов. Начинала фразу и тут же обрывала. А потом просто сказала: «Он не такой, как все». Замолчала и посмотрела куда-то сквозь меня. И мне всё стало ясно. Этого было достаточно.              Эмили молча смотрела на подругу. Что-то горячее и болезненное поднималось в горле.              — То, что я хочу сказать, — Джейд выпрямилась и заговорила иным тоном, — ты не обязана выбирать. Это ложная дилемма, и ты, как человек с журналистским образованием, должна уметь их распознавать. Твои родители имеют право на свою реакцию — какой бы она ни была. Но и ты имеешь право на свою жизнь. Это не взаимоисключающие вещи. Это — сложно. Но не невозможно.              Эмили потёрла переносицу. Привычка, выдающая усталость.              — А если... — она запнулась, и голос стал совсем тихим. — А если я расскажу, но он не вернётся? Тогда я открою эту дверь, пущу их в это пространство, и... что? Мне придётся объяснять, кто он. Зачем он там. Что он делает. Мне придётся защищать его перед людьми, которых я люблю, и всё это — пока он молчит. Пока я не знаю, где он и что с ним. Я буду стоять перед ними совершенно голая, понимаешь? Без единого доказательства, что всё это имеет смысл. Только с коротким сообщением: «Всё хорошо, береги себя».              Голос не дрогнул. Но Джейд увидела, как пальцы Эмили, сжимающие кружку, побелели в костяшках.              Джейд протянула руку через стол и накрыла её ладонь своей. Просто — положила. Без давления, без театральности. Тёплая, уверенная ладонь — жест, который не требовал ответа.              — Он вернётся, — сказала Джейд.              — Ты не можешь этого знать.              — Не могу. Но я знаю другое. Ты — самый сильный человек из всех, кого я встречала. И ты справишься. С родителями, с молчанием, со всем этим. Но тебе не нужно справляться одной. Я здесь. И когда ты решишь им рассказать — завтра, через месяц, через год, — я буду рядом. Хоть за соседним столом сяду, если понадобится. Для моральной поддержки и тактических подсказок.              Эмили коротко выдохнула — не совсем смех, но что-то близкое. Хрупкий, шаткий звук на границе между облегчением и болью.              — За соседним столом?              — У твоих родителей же большой обеденный стол? Влезу. Буду притворяться, что пришла на ужин. Очарую отца знанием конституционного права. Подлижусь к маме комплиментом про Тони Моррисон. А когда ты скажешь «морпех», я вступлю с заготовкой — скажем, с речью о том, что любовь не подчиняется идеологическим категориям.              — Ты это серьёзно?              — Ага.              Они посмотрели друг на друга. Вечерний свет, преломлённый стеклом витрины, лежал на их лицах мягко, как акварельная заливка. За стойкой бармен протирал хромированный рожок кофемашины. Парень в вязаной шапке за соседним столиком всё ещё писал — теперь яростнее, грызя колпачок ручки.              Эмили медленно перевернула ладонь и сжала пальцы Джейд — коротко, крепко.              — Спасибо.              — Не за что.              — Нет. Серьёзно. Спасибо.