Слухи, которым не стоит верить

      С неба сыпется мелкая морось. Бледное вечернее солнце затянуло серыми облаками, и глаза наконец получают передышку от яркого света. Даже спустя пару лет на поверхности Леви все еще преследуют головные боли от полуденного солнца.       Он дышит тяжело и вытирает дождь со лба, оглядывая отряд. Чуть поодаль его солдаты, привалившись к лошадям, переводили дух. В километре за их спинами дымился труп аномального титана, истлевший до самых костей. Леви громко свистнул, подзывая свою лошадь.       Старые синяки на левом боку неприятно ныли, форма взмокла под подмышками. В нагрудном кармане лежала кровавая нашивка, которую он оторвал с трупа Криса — кадета из последнего набора.       — Капитан.       Леви обернулся. Нина и Люк, пожалуй, самые способные из его отряда, подводили своих лошадей ближе.       — Мы собираемся взять пропуск в город, как вернемся. Хотите с нами?       — А не слишком ли вы молоды, чтобы ходить по барам, а, щенки?       Нина зарделась и замотала головой.       — Все не так, сэр! Мы просто хотим отдохнуть. Присоединитесь?       — Все пойдут, — подтвердил Люк, тряхнув светлой шевелюрой.       Эти двое обладали какой-то удивительной детской непосредственностью и бесстрашием, а может, запредельной глупостью. Как бы то ни было, они умели убивать титанов и не слишком гордились этим, и Леви этого хватало. Он отрицательно покачал головой и поймал за поводья подошедшую Грэйс. Синяки противно заныли, стоило взобраться в седло.       — Я занят.       С другого конца поля в серое небо взвился зеленый сигнальный дым — миссия заканчивалась, и им пора вновь принять боевое построение.       — Ну конечно, капитан занят.       Мимо проехал Скот. Лицо парнишки сморщилось, будто он только что проглотил комара. Тон, с которым он это сказал, Леви не понравился.       — У капитана ужин с командующим, — Скот странно хмыкнул и отвел взгляд, оставляя их позади. — Это все знают.       — Не понял.       — Захлопнись, придурок! — взревел Люк и бросился в погоню, неаккуратно подшпорив лошадь.       Леви нахмурился и перехватил поводья, разворачиваясь в сторону сигнального дыма. Эти детишки начинали все больше раздражать. С тех пор, как он стал капитаном, ему приходилось иметь дело с людьми больше, чем он рассчитывал. И первый состав его отряда не был таким удачным, как ему бы хотелось. Во всяком случае, когда он не отдавал приказов.       — Не обращайте внимания, капитан, — Нина вела свою лошадь рядом.       — Драться удумали? Я не потерплю…       — Мы не деремся! Скот придурок, вот и все! — она вдруг понизила голос и наклонила голову, и короткие темные волосы закрыли лицо. — Понимаете, он верит в эти дурацкие слухи.       — Слухи?       — Ну, что вы, — ее уши вдруг покраснели, — что вы с командующим совсем не чаи гоняете после экспедиций, — она тут же отвернулась и прокашлялась, будто что-то мешало ей говорить. — Как-то так.       Смысл сказанного дошел до него сразу. Леви сжал губы в тонкую полоску и раздраженно щелкнул языком, пришпорив лошадь. Мокрая земля чавкала под копытами. Он натянул капюшон и напоследок повернулся к Нине.       — Если ему нравится трепаться о личной жизни капитана, я могу доходчиво объяснить, почему это небезопасно для его зубов. Так и передай.       — Есть, сэр!       Впереди показался основной строй. Две большие повозки, накрытые брезентом, ехали в центре. На одной — трупы. В другой, связанный бечевкой и металлическими шнурами УПМ, находился четырехметровый титан. Стоило его поймать, как на них вышло несколько титанов, будто они пытались вернуть собрата, и отряду Леви пришлось отделиться от строя, чтобы разобраться с ними.       Прямо за повозкой с титаном шли две знакомые лошади — коричневая и белая. Ханджи и Эрвин о чем-то переговаривались, но стоило Леви приблизиться, Ханджи обратила на него внимание и радостно закричала.       — Леви! Леви, посмотри сюда! Мы это сделали! Мы и правда поймали титана!       Сам Леви, впрочем, не испытывал большой радости от этого достижения. Ввозить титана за стены — радикальное решение, которое им еще аукнется. О деталях миссии, помимо солдат, знало только несколько людей из верхушки, тех, кому Эрвин в какой-либо степени мог доверять.       Если титан вырвется из-под контроля, Леви может убить его в любой момент. Но намного опаснее будет, если об их плане узнают те, кому не следовало. О чем Эрвин только думал?       — Не ори так, очкастая.       От ее голоса вновь заболела голова. Леви болезненно нахмурился и выровнял лошадь параллельно коню Эрвина.       — У тебя осталась вода?       Эрвин бросил на него внимательный, сканирующий взгляд и вытащил из внутреннего кармана куртки фляжку.       — У вашего отряда закончилась вода?       — Черта с два я буду делить бутылку с кем-то из этих слюнявых щенков.       Металлическая фляжка была теплой. Леви открутил крышку и в несколько больших глотков опустошил ее почти в половину. Едва теплая вода потекла по пищеводу, и он понял, что был так голоден, что был бы не против прямо на ходу открыть свой сухой паек, так и не тронутый днем. Он сделал еще один маленький глоток и шумно выдохнул, вытирая мокрые губы. Так было намного лучше.       Протянул фляжку Эрвину, и тот, вместо того, чтобы убрать ее обратно, тоже открыл крышку и приложился к горлышку, допивая оставшуюся воду. Смотря на него, Леви вспомнил слова Нины и сощурился. Эрвин допил воду, — его кадык двигался вверх-вниз в такт глоткам, — и закрыл фляжку, пряча ту обратно под куртку. Его губы блестели от воды. В уголке челюсти остался легкий след от грязи, который медленно смывал мелкий дождь. Ну, хотя бы Эрвин был достаточно привлекательным, чтобы эти слухи не вызвали у Леви отвращения. Если бы на его месте был командор Пиксис, это было бы намного абсурднее, чем уже есть.       Командующий казался серьезнее, чем обычно. Темные брови не переставая хмурились, наглядно показывая, откуда у мужчины эти морщины, не соответствующие возрасту.       — Когда войдем в город, Леви, — Эрвин наклонился и понизил голос, — я хочу, чтобы ты шел впереди повозки, один. Скинь капюшон и… — он замолчал.       — И?       Эрвин внимательно посмотрел, будто видел все его внутренности — взгляд ясных голубых глаз вызывал в животе незнакомое ощущение, которое Леви старательно скрывал.       — Это все. Веди себя как обычно.       — Понял.       Леви нахмурился и посмотрел вперед, где предположительно была стена Мария. Эрвин устроил какое-то показательное выступление, и он в нем участвовал.       Что ж, похоже, у него есть какой-то план.       Они вошли в город без опознавательных флагов и объявлений, когда время близилось к полуночи. Обоз прошел по пустым темным улицам почти незамеченный. По бокам солдаты держали тусклые фонари, в свете которых едва угадывались очертания ближайших домов. Но хотя бы дождь закончился. У выезда из города их встретила карета — шторы внутри были подняты, но пассажира не удалось разглядеть. За ними наблюдали. Проверяли. Леви крепче сжал поводья и отвел плечи, в голове осталось лишь желание принять ванну и нормально поесть. Того куска засохшего хлеба, который он все-таки перехватил по дороге, хватило ненадолго.       Строй вышел из города и двинулся вдоль засаженного поля — дальше, в лес, за которым скрывалась их часть.       — Кто это был? — спросил Леви, когда конь Эрвина нагнал его.       — Это не важно. Все прошло хорошо.       Леви кивнул. Если Эрвину нужно использовать его, чтобы выполнить миссию, то так тому и быть.       Выражение лица командующего казалась намного спокойнее — даже в темноте Леви отлично различал, как опустились и расслабились его плечи. Значит, экспедиция официально закончена. В воздухе пахло прохладой и прошедшим дождем — давно не ощущалось такого умиротворения.       Показался забор военной части. Когда Леви заводил лошадь в конюшню, животное тяжело дышало и, наконец, встав в стойле, отказалось больше двигаться с места.       Все тело чесалось от грязи и пота, и когда подошел конюх, Леви отдал поводья без лишних слов.       Выжить в экспедиции считалось самым сложным, но никто не предупреждал, что после пересечения стен все заканчивается. Путь от стены до военной части — всегда самый длинный. Собрать последние силы, чтобы принять ванную, когда мышцы ослабли от усталости и покинувшего тело адреналина — тоже задачка не из легких.       Возможно, Леви просто был слишком стар. Он помнит, как всего пару лет назад, после экспедиций он был еще полон сил и долго выматывал себя на тренировочном поле, чтобы хоть как-то заснуть. Сейчас же в приоритете — горячая ванная и хороший ужин. И капелька спокойствия.       Возможность, наконец, опустить броню и глубоко вздохнуть и попытаться убедить себя, что ему не понадобятся ни клинки, ни УПМ этим вечером.       В комнате Эрвина тепло и светло — на столе мягко горит керосиновая лампа. Две тарелки со столовыми приборами стоят напротив друг друга. Пахнет овощным рагу и вареной картошкой — приемы пищи, перед экспедицией и после возвращения, всегда самые хорошие. Кажется, так повара пытаются поднять их боевой дух.       Леви захлопывает за собой дверь и ставит на стол поднос с двумя чашками чая.       — Отложи документы и поешь нормально.       Эрвин уже обложился бумажками и что-то сосредоточенно выписывает своим идеально ровным почерком. Сложно не засмотреться. Он поднимает голову и устало моргает несколько раз, затем его взгляд медленно проходит по Леви с ног до головы, будто он не может остановиться высматривать несуществующие повреждения.       — Спасибо.       Леви падает на свободный стул и поднимает чашку, отпивая немного горячего чая, надеясь, что это убережет его измученный желудок от боли после ужина. Над картошкой еще поднимается пар — значит, Эрвин тоже пришел совсем недавно. То, как он из раза в раз накрывает стол для них, заставляет Леви чувствовать себя желанным гостем. Это не приказ и не необходимость.       Они ужинают вместе, потому что оба так хотят, вот и все. Это желание Эрвина, как человека, а не командующего батальоном Разведки. И Леви переступает порог не как солдат. Но как друг?       Он проглатывает еду, почти не чувствуя вкуса, и только позже, когда на тарелке остается одна картошина и половинка помидора, позволяет себе откинуться на спинку стула и отложить вилку, сделав перерыв на глоток чая. Эрвин, заметив, что капитан больше не похож на голодного зверя, подает голос:       — Эта миссия прошла вполне удачно, даже в сравнении потерь, — задумчиво начинает он. — Но я слишком много взвалил на тебя в этот раз, это не рационально.       — Это было твое решение как командующего. И оно было правильным.       Эрвин вылавливает с тарелки кусочек картошки и посылает в рот. На несколько секунд комната вновь погружается в тишину, и Леви без стеснения оставляет свой взгляд на его лице и дожидается продолжения разговора. Тонкая рубашка на плечах командующего местами влажная — как и светлые волосы как висках. Кажется, сквозь запах рагу побивается аромат мыла. На крупном гладко выбритом подбородке осталось пятнышко соуса. Взгляд Эрвина на мгновение уплывает обратно к бумагам на столе, но тут же возвращается к Леви, и тот все-таки отворачивается к окну.       — Я не должен полагаться на навыки одного человека.       — Миссия выполнена. Чего еще ты хочешь?       — Пытаюсь понять, насколько далеко я могу зайти, разумно используя тебя. Если я когда-нибудь просчитаюсь в этом, ошибка будет стоить слишком дорого.       Леви дергает плечами, мол, какая разница? Если Эрвин считает, что его навыки способны изменить положение вещей в сторону человечества, он станет его оружием. Он был им всегда. Кинжалом, который умеет убивать и бороться-бороться-бороться, и сейчас, когда его рукоять вложена в ладони Эрвина, это наконец ощущается правильно.       — Ты все сделал правильно. Веди свою игру так, как посчитаешь нужным. Используй пешки, как пожелаешь, — он морщится и добавляет: — или что ты там собираешься делать. Я так и не понимаю эти твои шахматы.       Эрвин пытался научить его играть, но пока что его навыки остаются где-то на середине, с которой он не может запомнить все хитрые ходы, которые иногда так мастерски демонстрирует командующий. Эрвин, тем временем, качает головой и задумчиво смотрит в окно.       — Ты никогда не был пешкой. Ты знаешь.       Он произносит это мягко, как-то доверительно и с хорошо скрываемой гордостью, которую Леви так или иначе считывает. Он, конечно, знает, что занимает место выше простого солдата, но и в должности капитана он совсем недавно, а потому то, как уверенно звучит голос Эрвина, заставляет понять, что речь идет не только о званиях.       Когда человек, столь одержимый одной целью, выбирает его в качестве своего инструмента, это похоже на признание.       Леви смотрит сначала на свою тарелку, потом в лицо напротив, пытаясь найти что-то… Он не уверен.       — Кажется, весь легион считает, что мы трахаемся.       — Ты удивлен? Или это отвращение?       Эрвин поднимает брови, как если бы был удивлен, но не новостью, а, скорее, тем, что Леви об этом заговорил.       Он знал. Он, конечно же, знает все, происходит в их части.       Это открытие поднимает кипящую волну раздражения в солнечном сплетении. Леви щелкает языком и отводит взгляд, поднимая кружку.       — А ты как думаешь? — злобно цедит из-под краев кружки, отпивает уже прохладный чай. — Конечно, я удивлен. Как они вообще додумались до этого?       — Ну, это не такое редкое явление, как тебе кажется, — деловито. — В армии по статистике больше мужчин, чем женщин. Мы рискуем своими жизнями, наверное, многим не хватает человеческого тепла.       Леви собирается остановить поток откровенностей, пока не понимает, что командующий решил прочитать ему лекцию по толерантности.       — Да я не об этом.       — Так тебя задело, что они говорят про нас?       Эрвин продолжает вылавливать со своей тарелки маленькие кусочки картофеля, выглядя при этом так невозмутимо, что Леви чувствует, как горячая кровь приливает к груди и поднимается куда-то к горлу. Он не понимает, зачем вообще начал этот разговор — и как теперь остановить его, тоже.       — А тебя нет? Может, для тебя нормально потрахивать своих подчиненных, а я и не знаю?       Казалось, за столько лет они узнали друг о друге почти все, но Леви никогда — никогда — не задумывался, есть ли у Эрвина кто-то.       Пару раз он встречал командующего в коридоре казарм поздно вечером, и от него пахло улицей, алкоголем и женскими духами. Такой очевидный, резкий аромат, по которому сразу становится понятно, откуда мужчина возвращается поздней ночью. И все-таки Леви делал вид, что не замечает этого. Эрвин был взрослым мужиком, и, вообще-то, мог делать все, что ему угодно — но в эти дни он никогда не звал Леви поиграть в шахматы.       Когда Эрвин уезжал из казарм вечером, у него всегда начинало тошнотворно крутить живот, и каждый раз это, конечно же, было из-за слишком жирной еды в столовой.       Но Леви никогда не задумывался, есть ли Эрвина кто-то, может, на гражданке, о ком он думает по ночам. К кому обращается мыслями перед боем. А, может, этот человек был намного ближе, среди офицеров, а он не заметил?       Во рту появился неприятный горький привкус.       — Не извращай мои слова, — пригрозил Эрвин и серьезно посмотрел из-под бровей, отложив вилку. Леви скрестил руки на груди, с вызовом зыркнув в ответ. — Я говорю, — его голос внезапно понизился, — если по какой-то причине мы когда-нибудь окажемся в подобных обстоятельствах, — Эрвин сглатывает слюну словно от тревоги, — отвращение — не то чувство, которое я буду испытывать.       Эрвин делает паузу и внимательно вглядывается в его лицо. Напряжение, с которым он делает это, наконец, позволяет Леви понять смысл его слов.       По спине пробегают мурашки.       — Ты хочешь трахнуть меня? Ты башкой ударился?       — Леви, — он рвано вздыхает и облокачивается локтями о стол, кажется, можно увидеть, как шестеренки крутятся в его голове, пока он подбирает слова. — Я не собираюсь скрывать, что твоя персона вызывает у меня восхищение. И интерес. В широком смысле. И к тому же мне показалось… Прости, если я ошибаюсь.       — Говори уже.       Голос вздрагивает. Только сейчас Леви замечает, что его ладони мелко дрожат, а пульс быстрой дробью звучит где-то за ушами. Он смотрит на чужие руки и замечает, что Эрвин сжал кулаки.       — Мне казалось, я тоже получал от тебя знаки.       Леви молча пялится на его руки. Сухие, большие ладони в мелких шрамах и свежих царапинах. На среднем пальце правой руки мозоль от пера. Он знает.       В горле пересохло.       — Я извиняюсь еще раз, если понял все превратно.       — Да без разницы, — перебивает Леви. — Без понятия, о каких там знаках ты говоришь.       Эрвин смотрит так растерянно, будто впервые не может найти ответ к задаче. В шаге от поражения, от добровольной капитуляции — а он так не любит проигрывать. Леви решает кинуть еще одну подсказку, надеясь, что это поможет ему самому разобраться, что к чему.       — Интерес. Остановимся на этом слове, — перекатывает его на языке и проглатывает вместе с глотком остывшего чая. — Меня никто не интересовал.       — Ты девственник? — брови удивленно ползут вверх.       — Нет. Эрвин. Включай голову.       Эрвин подпирает подбородок рукой и вдруг улыбается уголком губ, как если бы смог найти ответ к давно мучившей загадке. Как победитель. Смотрит прямо — уверенно и хитро-хитро.       — Теперь я понял. Ты говоришь, что никогда раньше не испытывал влечения к людям, с которыми спал. Тебе не кажется, что это немного странно?       — Так. Остановись прямо тут. Я не просил твоего экспертного мнения.       Леви недовольно хмурится и вдруг чувствует себя почти уязвленно, пока не замечает, как уголки чужих губ изгибаются в полуулыбке в знак того, что Эрвину весело, и он и не думает использовать новую информацию против него. Внезапно его самого накрывает какой-то непонятный азарт.       — Хорошо. Тогда можешь продолжить говорить.       — Говорить что?       — Как ты это делал?       Леви бросает на него быстрый взгляд, чтобы убедиться, что слух его не подвел. Что-то ухает под ребрами, разносит горячую кровь до кончиков пальцев. В голове становится абсолютно пусто, и когда он пытается подобрать слова для ответа — их не находится.       — Зачем тебе это?       — Я хочу понять.       Леви открывает рот, закрывает. Хмурится еще сильнее. В животе скручивается тугая спираль напряжения, но оно не похоже на тревогу — скорее на выброс адреналина перед дракой. Он может отказаться от этого разговора, но он этого не делает. Эрвин продолжает копать вглубь его разума, а значит, Леви сможет сделать то же самое в ответ. Когда придет его очередь.       — Я зашел слишком далеко?       — Нет.       Леви поднимает голову и вгрызается взглядом в чужой, упрямо. Вздергивает подбородок, отвечая вызовом на вызов. В ответ вопросительно поднимают брови, предлагая продолжить, и по горящему взгляду Леви окончательно понимает, что Эрвина возбуждает этот разговор. Воздух в комнате становится слишком густым и горячим, чтобы дышать.       — Была только одна девушка, — начинает он вкрадчиво. — Она была единственной, к кому было не неприятно прикасаться. У нее были чувства ко мне.       — Но ты не ответил на них.       — Нет. Не ответил. Она предложила встречаться раз в неделю. И я согласился.       — И зачем?       Леви поднимает ладони на стол перед собой и сжимает кулаки. Он понимает, что Эрвин знает ответ, но все равно хочет услышать это вслух. Они снова играют в игру, но на этот раз она намного сложнее шахмат — и намного интереснее. Игра, в которой нет проигравшего, но в которой, возможно, получится выиграть.       — Я все-таки человек, ты в курсе? Иногда нужно снимать напряжение, — пододвигает к себе кружку с чаем, темно-коричневая жидкость идет рябью. — Это было быстро. Она все время хотела целоваться, поэтому я просил ее вставать на колени. Чтобы спиной ко мне. Возможно, я был слишком груб. Поэтому мы перестали встречаться.       Закончив предложение, он поднимает голову. Воздух в комнате — густое, раскаленное марево, но взгляд Эрвина, совсем почерневший, кипящий, обжигает сильнее. Мелкие, рваные выбросы адреналина при вдохе — белый шум в голове на выдохе. Эрвин ловит каждое его слово, считывает с губ, прикасается к ним взглядом, почти дотрагивается.       Леви вжимается лопатками в спинку стула и держит лицо, держит хорошую мину при плохой игре против самого себя, потому что весь жар его теле сосредотачивается в одном конкретном месте внизу таза. Он раздумывает, есть ли у него право взять то, что хочется — или в этой глупой игре он обдурил сам себя, и в качестве награды получит лишь правый хук. Наконец, Эрвин прокашливается и едва заметно наклоняет голову в сторону.       — Ты знаешь, с мужчиной можно быть грубее.       — Ты намекаешь на что-то конкретное? Или просто говоришь, что вздумается?       Эрвин улыбается одними уголками губ, щурится сыто, но как-то не по доброму, задумав одному ему известный гениальный план.       — Я предлагаю тебе удовлетворить свой интерес. Если он все-таки есть.       Леви внимательно всматривается в этот хитрый прищур, выискивая намеки на то, что это все — галлюцинация его больной башки. Ему нечего ответить. Эрвин выложил на стол все карты и ждет его хода, и Леви может делать все, что захочется, но не может предсказать, какой выбор в конечном итоге сделает его победителем.       Он не знает, насколько это было разумно — вообще начинать этот разговор.       Но он знает, что всегда есть шанс, что через полгода он будет мертв. Или Эрвин. Или они оба — это в лучшем случае.       А еще он знает, что прямо сейчас его тело мечется в ебанной горячке, не в силах ни дышать, ни соображать нормально, и его тянет вперед, через этот дурацки стол с одной-единственной целью. Он знает, что нуждается в тепле Эрвина как умирающий путник посреди пустыни — в глотке воды.       Он знает, что Эрвин — единственный человек на всем чертовом свете, к которому он хочет прикоснуться.       Леви поднимается из-за стола, со скрипом отодвинув стул. Он обходит стол в два широких шага и хватает белую рубашку Эрвина за воротник, заставляя того наклониться в его сторону. Второй рукой скользит под затылок, сжимая короткие волосы. Секунда — бросает взгляд на сухие губы. Вторая — накрывает их своими.       Это тепло и мягко. Эрвин пахнет мылом и теплотой кожи. Он поворачивается, не разрывая поцелуй, и кладет ладони Леви на бедра, заставляя встать ближе меж его разведенных коленей.       Леви не уверен, что ему нравится целоваться. Он просто стоит рядом с Эрвином и сминает их губы снова и снова, вдыхая чужой запах. Эрвин позволяет сжать волосы на затылке еще сильнее и охотно открывает рот шире, пропуская чужой язык. Он ластится в ответ как довольный кот, но в какой-то момент Леви это надоедает. Он освобождает чужой воротник от захвата и сжимает гладкий подбородок, заставляя Эрвина замереть. Теперь-то, когда ему ничего не мешает, Леви облизывает свои губы и еще раз прижимается к другим — в заметно более грубом, небрежном движении. Он обводит языком ровный ряд зубов, гладит мягкий язык, залезает под него, вылизывая уздечку. Он не умеет целоваться. Он голоден, впервые в жизни, и все, что он хочет сейчас — впиваться в эти горячие губы и вылизывать рот Эрвина как мартовский кот, до потери сознания.       Эрвин сильнее сжимает его бедра и вдруг издает какой-то жалобный вздох-стон — этот звук встряхивает все нутро, звонко пробегает изнутри по каждому ребру и падает горячим камнем в пах. Леви разрывает поцелуй и заставляет себя оторваться от Эрвина. Тем не менее, его ладонь все еще остается у мужчины на затылке и лишь слегка разжимает волосы, чтобы перестать причинять боль.       Когда он открывает глаза, Эрвин уже ловит его взгляд и облизывает губы — весь растрепанный, разгоряченный. Кажется, они дышат в унисон. Может, Леви лишь так кажется.       В любом случае, он точно знает, что Эрвин безоружен, а значит, в ногу сейчас упирает совсем не ствол пистолета.       — Хочешь продолжить? — хрипло произносит Эрвин       — Прямо за столом? — Леви отворачивается и вытирает губы. — Тебе сперма в голову ударила?       Эрвин загадочно хмыкает и опускает голову, прижимаясь лбом к его животу, ближе к солнечному сплетению.       — Да. Наверное, да.       Леви рассматривает его макушку с внезапной нежностью. Ни у кого в Разведке нет будущего. Люди здесь не заводят семьи и не доживают до старости. Леви никогда на это и не надеялся — он всегда знал, что его жизнь, странная и жестокая, похожая скорее на чей-то горячечный бред, никогда не будет как у обычных людей.       Он отдал свою жизнь батальону разведки. Он сделал свое тело оружием и отдал его Эрвину. И если вместе с телом он отдаст и свою душу, наверное, это будет правильно. Наверное, из всех возможных вариантов, даже в другой жизни, он выбрал бы именно этот.       Поэтому он отступает в сторону, прислоняясь бедрами к краю стола и говорит:       — Садись на кровать.       Эрвин непонимающе хмурится, и Леви повторяет, надеясь, что его голос не задрожит:       — Ты можешь подрочить себе. На кровати, — и добавляет с ухмылкой: — если не стесняешься.       Он наблюдает за тем, как Эрвин резко вдыхает воздух сквозь зубы, наконец осознав, что от него хотят. Кивает коротко, по-солдатски. Понял.       Эрвин поднимается со стула и медленно доходит до кровати, садясь лицом к Леви. Его ладонь едва заметно подрагивает, когда он расстегивает свои брюки и приспускает, освобождая стоящий член. Крупный, болезненно красный, с блестящей от смазки головкой. Леви стискивает зубы, наблюдая, как Эрвин растирает смазку по голове с глухим измученным стоном.       Его собственный член, зажатый в не слишком свободных брюках, напоминает о себе ощущением, граничащим с болью. Леви дышит через раз и полностью замирает, когда замечает, что Эрвин опускает взгляд на его пах. Проводит рукой по члену, верх-вниз, шумно дыша и хлюпая смазкой — Эрвин дрочит себе, смотря на его член, смотря внимательно и сосредоточенно с четким намерением кончить. Леви шумно вдыхает через нос и проводит дрожащей рукой по волосам, убирая те от лица.       Затем — он решает сыграть по крупному.       Леви облокачивается о стол и, не отрываясь наблюдая за выражением лица Эрвина, расстегивает собственные брюки и без комментариев начинает медленно ласкать себя. Собственный член кажется непривычно горячим и твердым. Он никогда не был так возбужден. Леви проводит по нему ладонью, медленно, на показ, и это требует всей его выдержки. Он хочет зажмуриться, потому что даже от такого легкого прикосновения в голове взрываются маленькие искрящиеся звездочки, но перед ним — нечто более интересное.       Эрвин крепко сжимает зубы, вдыхает рвано, сбивается с ритма. Проводит по собственному члену несколько раз, сжав кулак так сильно, что болеет костяшки пальцев. Эрвин хмурится болезненно и смотрит так разбито, что Леви готов кончить прямо сейчас, даже не прикасаясь к себе.       — Леви, — хрипит Эрвин, и в его голосе — мольба. — Леви.       — Блять.       Леви подлетает к нему в несколько больших шагов, седлает чужие колени.       Эрвин впивается в его губы как обезумевший и прижимает их члены, и тот такой же мучительно твердый и горячий, как и Леви. Он не выдерживает — стонет в чужие губы, хватается за плечи, шею, затылок, прижимает к себе, вбивается в широкую ладонь.       — Блять, — ругается, еще раз чертыхается, кусает чужую губу так, что затем чувствует металлический привкус крови.       Эрвин громко вздыхает от неожиданности, и Леви делает первое, что приходит в голову — ласково зализывает рану, смачивает слюной, извиняясь. Эрвин — горячий, потный, дрожащий под ним, вместе с ним в одном безумии — вдруг наклоняется и одобрительно шепчет:       — Вот так. Правильно.       И Леви ведет нещадно. Размазывает как букашку по стеклу. Крепкая ладонь прижимает его к чужому члену — пульсирующему, влажному, и он толкается в него снова и снова, вцепляется Эрвину в плечи, царапает короткими ногтями, едва не рвет рубашку.       — Блять. Как хорошо. Эрвин.       Слова смазываются, он прижимается щекой к гладкой скуле и хрипит куда-то в уголок челюсти. Выгибается. Вырывается. Эрвин громко дышит ему на ухо, кажется, что-то говорит, но Леви в бреду оглушающего оргазма не разбирает ни слова. Он сам говорит что-то, повторяет ругательства, которые сливаются в один рваный стон.       Его ломает прямо на твердых коленях, почти падает спиной на пол, но Эрвин ловит его и за плечи прижимает к себе, все еще в забытьи вновь учащегося дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Леви разлепляет глаза и вцепляется в чужое плечо дрожащей ладонью. Эрвин поднимает ладонь, сухую, ту, которой прижимал его к себе, и помогает убрать волосы, залезшие в глаза.       — Скажи, — хрипит он, — что мы сделаем это еще раз.       — Ладно, — горло странно саднит. — Но учти, — приходится сделать паузу, чтобы собраться с мыслями, — если ты будешь трахать еще кого-нибудь, я это не приму.       — Принято.       Эрвин опускает голову между их телами и шевелит ладонью, на которой смешалась их общая подсыхающая сперма. Леви тут же морщится.       — К счастью, кроме тебя, я тоже больше никого не хочу.       Пора вставать. Леви заставляет себя слезть с чужих бедер и с удивлением замечает, что его колени превратились в куски бесполезной ваты. Эрвин расстегивает грязную рубашку. Леви оглядывает свою водолазку и, к сожалению, понимает, что она тоже испачкалась. Стащив ту через голову, он отвечает:       — Тогда это сделка. Ты и я.       Эрвин кивает. Кажется, он понимает ход его мыслей.       — Дай мне чистую рубашку. Пойду замочу грязные вещи.       — Уже поздно.       Леви окидывает его взглядом, которому лучше не перечить. Эрвин сдается и идет к шкафу искать одежду, которая могла бы подойти Леви. Конечно, такой не находится. В итоге Леви закатывает рукава рубашки чуть ли не в половину и старательно собирает грязные вещи, пока Эрвин убирает давно остывшую еду со стола.       На пороге Леви бросает «спокойной ночи», но тут его ловят в кольцо чужие руки. Эрвин все еще голый по пояс, и Леви может чувствовать жар его тело.       — Хочу убедиться, что ты понимаешь, что я не играю с тобой в игрушки, — звучит неожиданно серьезно.       Леви оборачивается и ловит его взгляд, продолжая слушать.       — Я хочу, чтобы это была честная сделка. В моей жизни нет ничего постоянного, и тебе это известно. Мое тело принадлежит гарнизону. Все, что я могу предложить тебе, это мое сердце. То, что от него осталось. Ты примешь его, Леви?       Леви прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Собственную грудь простреливает болью.       — Дурак. Чего сопли развел? Я ж не девица, чтобы мне сердце предлагать, — ворчит не зло, больше для приличия, но и так выходит слишком устало и измотано.       Принять сердце Эрвина Смита, значит, отнять его у человечества. Значит допустить, что все это серьезно, и надолго, и ничем хорошим точно не закончится.       — Ты примешь его? — переспрашивает Эрвин.       Глухо, так же устало, так же обреченно. У них нет права говорить о чувствах. У них нет права мечтать о чем-то другом, кроме бесконечных битв. У них, у человечества, почти нет надежды. Почти. Но для Леви этого достаточно.       — Приму.       Он прижимается лбом к широкому плечу и сжимает зубы, стараясь перетерпеть боль от возвращения в реальность.       Принять сердце Эрвина Смита, значит, навсегда отдать ему свое.