На каблуках не убежать

Саундтрек: 1. Cigarettes After Sex — «K.» 2. Beach House — «Space Song» В баре было душно. Сынчоль чувствовал это каждой клеткой — липкий воздух оседал на коже, забивался в легкие, делал дыхание тяжелым и неглубоким. Он стоял у стойки, сжимая в пальцах стакан с виски, и просто смотрел. Он не мог не смотреть. Тот парень в углу — в черной бандане, низко сидящих джинсах и на каблуках. Господи, на каких каблуках. Тонкая шпилька, острый носок, ремешок вокруг щиколотки. Каждое движение отдавало вибрацией в икры — Сынчоль почти физически чувствовал это напряжение, этот баланс на грани. Парень смеялся. Запрокидывал голову, открывая шею, и Сынчоль видел, как пульсирует жилка под тонкой кожей. Хотелось прикоснуться. Хотелось провести пальцами — проверить, такая же горячая, как кажется. — Ты пялишься, — сказал кто-то рядом. Сынчоль не ответил. Он пил виски маленькими глотками, чувствуя, как обжигает горло, и продолжал смотреть. Парень танцевал. Не для кого-то — для себя. Двигался лениво, в такт медленному биту, и каблуки делали его движения странными, почти опасными. Каждый шаг — риск. Каждый поворот — падение, которого не случилось. У Сынчоля свело живот. Он поставил стакан на стойку — глухой стук дерева о дерево — и пошел. Ноги несли сами, без участия головы. Голова отключилась в ту секунду, когда парень в бандане повернулся и встретился с ним взглядом. Темные глаза. Влажные от духоты губы. Легкий наклон головы — вопрос без слов. Сынчоль остановился в полуметре. Достаточно, чтобы видеть, как расширяются зрачки. Достаточно, чтобы слышать дыхание — частое, сбитое после танца. — Ты как стоишь на них вообще? — спросил Сынчоль. Голос сел. Вышел ниже, чем обычно. Хриплым, почти чужим. Парень усмехнулся — уголком рта, быстро, будто не всерьез. — А ты как стоишь на своих двоих? — ответил он. — Привычка. Сынчоль посмотрел вниз. На тонкие ремешки, обхватывающие щиколотки. На подъем стопы, напряженный, держащий вес. На то, как джинсы облегают бедра, когда вес переносится с пятки на носок. — Сынчоль, — сказал он, снова поднимая взгляд. — Джихун, — ответил парень. И улыбнулся. Шире. Открытее. У Сынчоля пересохло во рту.                      Они вышли на улицу через десять минут. Воздух снаружи оказался таким же тяжелым, как внутри — теплым, влажным, предгрозовым. Сынчоль чувствовал, как липнет рубашка к спине, как пот стекает по позвоночнику, но ему было плевать. Джихун шел рядом. Цокал каблуками по асфальту — ритмично, уверенно. Ни разу не споткнулся. — Долго тренировался? — спросил Сынчоль, кивая на ноги. — Всю жизнь, — Джихун пожал плечами. — Сначала просто нравилось. Потом привык. Теперь без них странно. — Странно — это как? Джихун остановился. Повернулся к нему — оказался ниже, намного, даже на каблуках. Сынчоль смотрел сверху вниз и видел каждую ресницу, каждую пору на коже. — Странно — это когда чувствуешь себя не в своем теле, — сказал Джихун тихо. — А на них — в своем. У Сынчоля дернулись пальцы. Захотелось коснуться. Просто приложить ладонь к щеке — проверить, горячая ли. Или к шее — почувствовать пульс. Он не стал. Пока не стал. — Можно тебя проводить? — спросил вместо этого. Джихун смотрел на него долго. Темные глаза в темноте — только отблески фонарей, только блики на зрачках. — Можно, — сказал он наконец. — Если не против, что на каблуках идти долго. Сынчоль усмехнулся. — Я не против.                      Они шли по пустым улицам. Город затих — только редкие машины, только гул проводов, только цокот каблуков, отдающий в асфальт, в стены домов, в грудную клетку Сынчоля. Каждый шаг Джихуна отзывался где-то внутри. Ритм, который хотелось ловить. Который хотелось сбить — прикосновением, поцелуем, чем угодно. — Ты смотрел на меня в баре, — сказал Джихун не оборачиваясь. — Долго смотрел. — Да. — Почему? Сынчоль догнал его, поравнялся, заглянул в лицо. — Потому что ты красивый, — сказал просто. — Потому что на каблуках. Потому что двигаешься так, будто танцуешь даже когда стоишь на месте. Джихун остановился. Они стояли посреди тротуара — никого вокруг, только фонари, только ночь, только тяжелый воздух между ними. — А теперь? — спросил Джихун тихо. — Сейчас почему смотришь? Сынчоль сглотнул. Во рту пересохло снова. — Потому что хочу прикоснуться, — сказал он честно. — Можно? Джихун не ответил. Он просто шагнул ближе.

***

Квартира Джихуна оказалась маленькой. Тесной. Заставленной вещами, которые хотелось рассматривать — книги, пластинки, какие-то странные фигурки на полках. Сынчоль не рассматривал. Он смотрел на Джихуна, который скинул кроссовку у порога и теперь возился с пряжкой на щиколотке. Пальцы скользили — то ли от пота, то ли от нервов. — Помочь? — спросил Сынчоль. Голос сел окончательно. Джихун поднял голову. Взгляд темный, тяжелый, влажный. — Помоги, — выдохнул он. Сынчоль опустился на колени. Пол был холодным — плитка отдавала в кости, в коленные чашечки, в позвоночник. Но Сынчоль не чувствовал холода. Он чувствовал только ногу Джихуна в своих ладонях — горячую, напряженную, живую. Пальцы справились с пряжкой не сразу. Дрожали. Слишком близко — кожа, тепло, запах. Сынчоль втянул воздух носом и задержал дыхание. — Тяжело было весь вечер? — спросил он, стягивая ремешок. — Не думал о них, — ответил Джихун сверху. Голос сел тоже — ниже, хриплее. — Думал о тебе. Сынчоль поднял взгляд. Джихун смотрел на него сверху вниз. Стоял на одной ноге, опираясь рукой о стену, и в этом наклоне, в этом напряжении было что-то до мурашек откровенное. — Вторую, — сказал Сынчоль. Джихун переступил, подставляя другую ногу. Сынчоль справился быстрее. Пальцы уже запомнили — как расстегивается пряжка, как скользит ремешок, как горячо под кожей. Он не отпустил ногу. Провел большим пальцем по подъему — медленно, почти невесомо. Джихун выдохнул сквозь зубы. — Щекотно? — Нет. — А что? Джихун молчал. Только смотрел — сверху вниз, темно, тяжело. Сынчоль поднялся. Медленно — чувствуя, как хрустят колени, как тянет спину после неудобной позы. Оказался лицом к лицу. Близко. Слишком близко. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он. — А хочешь не спрашивать? — выдохнул Джихун. Сынчоль поцеловал. Губы были горячими. Сухими в первую секунду — и сразу влажными, когда Джихун ответил. Язык скользнул по нижней губе, прикусил, потянул. Сынчоль выдохнул в рот Джихуна и толкнул его к стене. Спина ударилась о бетон — глухо, тяжело. Джихун не застонал, только выгнулся, прижимаясь сильнее. Руки вцепились в плечи Сынчоля — пальцы давили, впивались сквозь ткань рубашки. — Подожди, — выдохнул Джихун в поцелуй. Сынчоль замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Что? — На пол, — сказал Джихун. — Хочу на пол.                      Они сползли по стене вместе. Плитка встретила спину холодом — резким, отрезвляющим. Сынчоль вздрогнул, но тут же забыл об этом, потому что Джихун был сверху. Сидел на бедрах, смотрел в лицо, дышал часто и рвано. Бандана сбилась набок. Волосы прилипли ко лбу. — Красивый, — выдохнул Сынчоль. Джихун усмехнулся — криво, нервно. — Сними с меня это, — он дернул за край футболки. — Сними всё. Сынчоль сел, стягивая ткань через голову. Джихун поднял руки, помогая, и на секунду Сынчоль увидел его всего — тонкую талию, выступающие ребра, темные соски, сжавшиеся от воздуха. Он прикоснулся. Провел ладонями от талии вверх, по бокам, к лопаткам. Кожа горела — каждый миллиметр, каждый сантиметр. Джихун выдохнул и подался вперед, накрывая его рот своим.                      Сынчоль не помнил, как они оказались голыми. Помнил только руки — везде, губы — на шее, на ключицах, на груди. Помнил, как Джихун выгибался на холодной плитке, как вцепился пальцами в его волосы, когда Сынчоль провел языком по животу. Помнил, как спросил: — Хочешь? И как Джихун ответил: — Если не сделаешь сейчас — я умру.                      Смазка нашлась в кармане джинсов — Джихун, видимо, носил с собой всегда. Сынчоль не спросил почему. Просто выдавил на пальцы, согревая, и коснулся. Джихун выдохнул — длинно, прерывисто. Тело под пальцами дрожало — мелко, часто, неконтролируемо. — Больно? — спросил Сынчоль, замирая. — Нет. Холодно просто. — Сейчас согреется. Он целовал его, пока пальцы работали медленно, осторожно, нащупывая ритм. Джихун дышал в рот, в шею, в плечо — горячо, влажно, отчаянно. — Давай, — выдохнул он наконец. — Давай уже. Сынчоль вошел медленно. До упора. Замер, давая привыкнуть. Под ним Джихун лежал на холодной плитке — раскинув руки, запрокинув голову, открывая шею. Кадык дергался при каждом вздохе. Грудь вздымалась часто и глубоко. Сынчоль смотрел и не мог насмотреться. — Двигайся, — попросил Джихун. — Пожалуйста. Сынчоль двинулся.                      Ритм задавался сам — глубокий, медленный, почти ленивый. Сынчоль чувствовал каждое движение внутри — как сжимается, как пульсирует, как Джихун под ним ловит ртом воздух. Плитка холодила колени. Пот стекал по спине. В комнате было душно, темно, только свет фонарей из окна полосами ложился на тела. Сынчоль смотрел. Смотрел, как Джихун кусает губы, как запрокидывает голову, как вцепился пальцами в собственные бедра, оставляя красные полосы. — Открой глаза, — попросил Сынчоль. Джихун открыл. Темные, влажные, расширенные. — Смотри на меня, — сказал Сынчоль. — Не отводи взгляд. Джихун смотрел. И в этом взгляде было всё — доверие, голод, нежность, отчаяние. Сынчоль чувствовал, как нарастает внутри, как сжимается всё, как невозможно дышать. — Можно? — выдохнул он. — Да, — ответил Джихун. — Давай. Сынчоль кончил глубоко внутри, уткнувшись лицом в шею Джихуна, чувствуя, как бьется пульс под губами. Джихун кончил следом — молча, только выгнувшись и вцепившись ногтями в спину.                      Они лежали на полу. Плитка остывала под спинами. Дыхание возвращалось медленно — тяжелое, рваное, с хрипами. Джихун первый пошевелился. Повернул голову, посмотрел на Сынчоля. — У тебя колени в синяках будут, — сказал он хрипло. Сынчоль усмехнулся. — У тебя спина — вся в следах от плитки. — Красиво будет, — Джихун улыбнулся. Устало, довольно. Сынчоль протянул руку, коснулся его щеки. Провел пальцем по скуле, по губе, по подбородку. — Я думал, любовь с первого взгляда — это сказки, — сказал он тихо. — А теперь? Сынчоль посмотрел на него. Долго. Внимательно. — А теперь я думаю, что просто не встречал тебя раньше. Джихун моргнул. Отвернулся, пряча глаза, но Сынчоль успел увидеть — как дрогнули ресницы, как сжались губы. — Вставай, — сказал Джихун резко, садясь. — Надо в душ. И постель надо. На полу спина отвалится. Он встал, пошатнулся — ноги, привыкшие к каблукам, на холодной плитке подкашивались. Сынчоль поймал его за талию, притянул к себе. — Подожди. Джихун замер. — Что? Сынчоль прижался губами к его животу. Чуть ниже пупка. Просто поцеловал — легко, почти невесомо. — Ничего, — сказал он в кожу. — Просто хотел запомнить. Джихун стоял, не двигаясь. Только дышал — часто, сбивчиво. А потом наклонился, взял лицо Сынчоля в ладони и поцеловал сам. Долго. Медленно. Так, что перехватило дыхание. — Пошли, — выдохнул он в губы. — В душ. Вместе.

***