Silence of the Lux Class

      «Эдем-7» не был просто кораблем. Он был миром — металлическим, самодостаточным, обреченным на вечное движение сквозь чернильную бесконечность. Сто двадцать лет полета до системы Проксимы Центавра. Три поколения, которые родятся, проживут жизни и умрут, так и не ступив на твердую почву. Тридцать лет уже позади. Девяносто впереди.              Корабль напоминал огромное веретено — полтора километра закаленной стали, титана и композитных материалов, вращающееся вокруг центральной оси, чтобы создавать иллюзию гравитации. Внешняя обшивка хранила шрамы от микрометеоритов — крошечные кратеры, похожие на оспины. Внутри пульсировали мили кабелей, километры труб, тысячи датчиков, следящих за каждым параметром: от уровня кислорода до скорости вращения гироскопов.              На борту находилось 12 487 человек. Только 347 из них никогда не видели криогенных капсул. Это был экипаж — «техники», «обслуга», «шестеренки», как они сами себя называли. Остальные спали. Пассажиры первого класса — в индивидуальных капсулах из полированного титана, с мягкой подсветкой и индивидуальными программами пробуждения. Пассажиры эконом-класса — в общих залах, штабелями трехъярусных капсул, похожих на стеллажи в гигантском морозильнике.              Общество «Эдема-7» было выстроено с безжалостной логикой. Пассажиры первого класса владели будущим. Пассажиры эконом-класса надеялись на него. Экипаж не владел ничем — даже правом на сон дольше шести часов.              В технических отсеках пахло озоном, машинным маслом и перегретым металлом. В секторе «Люкс» — ванилью, сандалом и чем-то неуловимо стерильным, как в дорогих клиниках Старой Земли.              Эти миры никогда не должны были пересекаться. У них не было общих точек соприкосновения, общих интересов, общего языка.              Но у космоса были свои планы.

I. «Сломанный климат-контроль»

      Лалиса Манобан ненавидела ночные смены.              Не потому что было трудно. Наоборот — в часы «тишины», когда большая часть экипажа спала, а пассажиры находились в криогенном сне, корабль становился почти мирным. Гул двигателей стихал до ровного баритона. Переборки не дребезжали от шагов сотен людей. Можно было работать в своем темпе, не оглядываясь на старших инженеров.              Она ненавидела ночные смены потому, что они оставляли слишком много времени для мыслей.              Лиса поправила лямку комбинезона, в который была одета — облегающая черная ткань с укрепленными вставками на коленях и локтях, тонкая, но прочная, как вторая кожа. Материал плотно обтягивал ее тело, подчеркивая каждый изгиб, каждую мышцу, наработанную годами тяжелого физического труда. Комбинезон сидел на ней как влитой — не стесняя движений, но при этом создавая идеальный силуэт: узкую талию, подтянутые бедра, длинные ноги. Сверху — кожаная куртка с металлическими заклепками, старая, потертая, доставшаяся от отца. Куртка была чуть великовата в плечах, но Лиса любила эту свободу, этот легкий объем, контрастирующий с облегающим низом. Кожа пахла маслом, потом и почему-то всегда слегка ванилью — запах, въевшийся за годы работы рядом с вентиляцией кухонного блока.              Она шла по служебному коридору Е-7, и ее ботинки с усиленными носками мягко ступали по рифленому металлическому полу. Звук шагов отдавался эхом от стен — мерный, ритмичный, почти успокаивающий. На поясе висел многофункциональный инструмент — гордость Лисы, собранный собственноручно из запчастей. Гидравлический резак, лазерная отвертка, сканер целостности металла, шесть сменных насадок. Этой игрушкой можно было вскрыть любой люк на корабле или, если понадобится, проломить череп.              В наушнике раздался щелчок, и голос диспетчера — усталый, прокуренный (хотя синтетический никотин давно заменил настоящий) — произнес:              — Манобан, ты где?              — Сектор Е, иду к лифтам, — ответила Лиса, нажимая кнопку на подбородке, активируя микрофон.              — Маршрут меняем. Вызов в сектор «Люкс». Каюта 7-Альфа-12. Система увлажнения, падение давления. Код срочности три.              Лиса остановилась.              — В «Люкс»? Сейчас? У них там тихий час. Криофаза восстановления.              — Я в курсе, что такое тихий час, Манобан. Не учи ученого. Вызов поступил от системы автоматически. Если пассажир проснется от сухости воздуха, пока мы ждем утра, Совет директоров снимет скальпы со всего отдела. Иди и делай тихо. Как мышка.              — Как мышка, — эхом повторила Лиса и отключила связь.              Она выругалась сквозь зубы. Сектор «Люкс». Место, куда людям вроде нее вход был заказан под страхом дисциплинарного взыскания. Конечно, технически экипаж имел право доступа в любой отсек для ремонта. Но негласное правило гласило: ты должен сделать свою работу так, чтобы ни один пассажир тебя не увидел, не услышал и даже не почувствовал твоего запаха.              Лиса подошла к лифту, приложила браслет к считывателю. Секунду прибор сомневался — доступ в «Люкс» требовал дополнительного подтверждения, но система ночной смены пропустила запрос. Лифт пискнул, открывая двери. Внутри пахло дезинфектором — резковато, химически, но чисто. Она нажала кнопку уровня «Люкс» — единственную, подсвеченную золотом на панели управления.              Кабина дрогнула и поплыла вверх.              Лиса закрыла глаза. Она знала этот маршрут наизусть, хоть никогда им не пользовалась. Технические этажи — серые, неприметные, с низкими потолками и открытой проводкой. Этажи экипажа — чуть лучше, с крашеными стенами и редкими табличками. Этажи пассажиров эконома — там уже появлялся намек на уют, синтетические ковры на полу, репродукции на стенах. И наконец — «Люкс». Вершина пищевой цепочки. Там жили те, кто купил себе будущее. Кто никогда не держал в руках гаечного ключа, не чистил фильтры, не менял прокладки. Чья кожа пахла не машинным маслом, а кремами, синтезированными из стволовых клеток редких растений.              Лифт остановился с едва слышным шипением. Двери открылись в коридор, который Лиса видела только на голографических схемах во время инструктажей.              Здесь не было металла. Совсем. Пол устилал мягкий ковролин бежевого цвета — такой пушистый, что ноги утопали в нем по щиколотку. Стены были отделаны деревянными панелями — настоящим деревом, не синтетикой. Лиса провела пальцем по одной из них, ощущая тепло и едва заметную текстуру. Настоящее дерево. Она читала, что такое существовало. Но чтобы прикоснуться...              Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Работа. Она здесь работать, а не экскурсии проводить.              Коридор уходил в обе стороны плавной дугой, напоминая, что корабль все-таки круглый, просто здесь это искусно скрыто дизайном. Через каждые несколько метров — двери. Не стандартные герметичные створки, а настоящие двери — с ручками, с номерами, гравированными на латунных табличках. Лиса насчитала шесть табличек с цветами — роза, орхидея, лилия... и сакура. Каюта 7-Альфа-12 находилась в конце коридора, и дверь ее была украшена именно сакурой — тонкая гравировка, ветви с цветами, тянущиеся от ручки к косяку.              Лиса постояла секунду, собираясь с духом. Потом приложила браслет к считывателю, получила доступ и бесшумно скользнула внутрь.              Первое, что она почувствовала — запах.              Не ваниль, не сандал, не стерильная чистота. Что-то тонкое, едва уловимое, но присутствующее везде. Духи. Дорогие, сложные, с нотами жасмина и чего-то цитрусового — бергамота, определила Лиса, вспоминая редкие уроки парфюмерии в школе экипажа. Запах был не резким, а обволакивающим, теплым. Запах присутствия. Запах женщины, которая живет здесь, даже когда спит.              Каюта была огромной — метров пятьдесят, не меньше. Лиса никогда не была в таких больших помещениях в одиночку. Гостиная с диваном из светлой кожи — настоящей, судя по виду, с журнальным столиком из полированного камня — мрамора? гранита? — с настоящими цветами в вазе. Орхидеи. Живые, не синтетика. Как они здесь растут без солнца? Наверное, есть специальные лампы, имитирующие спектр. В углу — маленький фонтанчик, вода журчала тихо и успокаивающе, создавая иллюзию природного источника. Картины на стенах — репродукции Ван Гога, Лиса узнала «Звездную ночь» по урокам искусства в школе экипажа, куда их водили раз в неделю для «общего развития». Подлинник, конечно, не мог быть здесь — он остался на Земле, в музее. Но копия была идеальной, даже мазки казались объемными.              За гостиной угадывалась спальня, отделенная раздвижной перегородкой из рисовой бумаги с рисунком бамбука. А за ней — ванная комната. Лиса представила себе ванну — настоящую, глубокую, в которой можно лежать, вытянув ноги, и смотреть на звезды через иллюминатор. У них в кубрике был только душ — тесная кабинка, где вода подавалась по минутам, экономя ресурсы.              Лиса тряхнула головой, заставляя себя сосредоточиться. Она здесь не экскурсовод. Она техник. У нее работа.              Панель климат-контроля находилась у входа, замаскированная под зеркало в полный рост. Лиса провела пальцем по краю, активируя скрытые сенсоры, и зеркало с тихим шипением ушло в стену, открывая доступ к внутренностям системы.              — Так, что у нас тут... — пробормотала она, подсвечивая себе налобным фонариком.              Диагностика показала сбой в клапане подачи воды. Какая-то мелочь — засорился микрофильтр. Десять минут работы, не больше. Лиса достала инструмент из поясной сумки, отключила подачу воды основным вентилем, начала откручивать крепления. Работа шла быстро — пальцы знали свое дело, двигались привычно, на автомате.              Она так ушла в процесс, что не услышала, как за ее спиной зажегся свет.              — Ты кто?              Голос был тихий, с хрипотцой — голос человека, который только что проснулся. Но в нем не было страха. Только любопытство. И еще — усталость. Глубокая, давняя, въевшаяся в интонации.              Лиса замерла. Медленно, очень медленно, она выпрямилась и повернулась.              В дверях спальни стояла девушка.              На ней была шелковая пижама — топ на тонких бретельках и свободные шорты до середины бедра. Цвета слоновой кости, с легким перламутровым отливом. Ткань струилась при каждом движении, ловя свет мягкими бликами, обтекая фигуру, словно вторая кожа — но не обтягивая, а именно струясь, оставляя пространство для воздуха. Топ был достаточно глубоким, чтобы видеть начало груди, достаточно закрытым, чтобы не быть вызывающим. Бретельки чуть сползали с плеч — то ли так задумано, то ли от сна.              Девушка была невысокой, изящной, с точеной фигурой. Шелк не скрывал, а подчеркивал: узкую талию, округлые бедра, тонкие ключицы. Темные волосы рассыпались по плечам тяжелыми волнами, слегка спутанные после сна — несколько прядей упали на лицо, и она машинально убрала их за ухо, открывая линию скулы. Лицо — кукольное, с большими глазами, пухлыми губами и нежной кожей, которая, казалось, светилась изнутри. Без косметики, без прикрас — просто лицо молодой женщины, только что проснувшейся.              Но самое главное — глаза. В них не было надменности, которую Лиса ожидала увидеть. Не было раздражения от того, что кто-то посмел потревожить сон. Было что-то другое. Глубокое, темное, тоскливое. Глаза человека, который не спит уже очень давно — не физически, а душой.              — Я... — Лиса сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Техник. Устраняю неполадку. Система увлажнения. Давление упало.              Она говорила слишком быстро, слишком сбивчиво. И ненавидела себя за это. Руки ее, только что уверенно державшие инструмент, вдруг показались чужими и неуклюжими.              — Система увлажнения, — повторила девушка, и уголки ее губ дрогнули в улыбке. Не насмешливой, а почти понимающей. — И поэтому ты здесь. В три часа ночи по корабельному времени.              — Тихий час, — ответила Лиса, стараясь взять себя в руки. Голос звучал хрипло, пришлось откашляться. — Пассажиры должны спать. Мы не имеем права беспокоить. Но если система сломана, чинить надо сейчас, чтобы к пробуждению всё работало.              — Я не сплю, — просто сказала девушка.              Лиса посмотрела на нее. Действительно, не спит. Глаза ясные, хоть и с тенью усталости в глубине. Она стояла, опираясь плечом о дверной косяк — поза расслабленная, даже ленивая, но во взгляде была такая острота, такой голод, что у Лисы мурашки побежали по коже.              — Вам нужно спать, — сказала Лиса, возвращаясь к панели. Она не могла смотреть в эти глаза — слишком много в них было. — Криофаза восстановления. Если прервать цикл...              — Я знаю, что такое криофаза, — перебила девушка. Голос ее стал чуть резче, но тут же смягчился. — Извини. Я не хотела грубить. Просто... я не могу спать.              Лиса промолчала. Она продолжила работать, но теперь каждое движение давалось с трудом. Она чувствовала взгляд девушки на своей спине, на своих руках, на своей старой кожаной куртке. Чувствовала, как та изучает каждую деталь — потертости на локтях, масляное пятно на плече, заклепки, тускло блестящие в полумраке. От этого взгляда кожа начинала гореть.              — Тебя как зовут? — спросила девушка.              Лиса на секунду замерла. Пассажиры не спрашивали имена экипажа. Для них экипаж был просто функцией — уборщик, техник, официант. Без лица, без имени, без истории. Часть корабля, не более.              — Лалиса, — ответила она, сама удивляясь тому, что сказала правду. — Можно Лиса.              — Лиса, — повторила девушка, пробуя имя на вкус. — Красиво. Коротко и... остро. Подходит тебе. А я Дженни. Дженни Руби Джейн Ким.              — Я знаю, — вырвалось у Лисы, и она тут же прикусила язык. Идиотка. Зачем ты это сказала?              — Знаешь? — Дженни подошла ближе, теперь она стояла всего в двух шагах. Лиса чувствовала запах ее духов — жасмин, бергамот, и еще что-то теплое, ванильное, что смешивалось с естественным запахом ее кожи. — Откуда?              — На двери написано, — соврала Лиса, не поднимая глаз. Она смотрела на свои руки, которые вдруг задрожали. — Имя пассажира. Протокол безопасности.              — А, — разочарованно протянула Дженни. — А я уж думала, ты обо мне слышала. Глупо, да? Думать, что техники обсуждают имена пассажиров в своих кубриках.              Лиса ничего не ответила. Она не могла сказать правду: что она действительно слышала это имя. Что Дженни Руби Джейн Ким была той самой «принцессой Эдема», дочерью члена Совета директоров, невестой наследника другой влиятельной семьи. Что ее фотографии иногда мелькали в инфосводках, которые транслировали экипажу для «повышения мотивации» — смотрите, кого мы везем, ради кого вы работаете. На тех фото Дженни всегда была идеальной — причесанной, накрашенной, улыбающейся правильной улыбкой. Сейчас, без всего этого, она была... настоящей. И от этого еще более красивой.              — Я не мешаю? — спросила Дженни, присаживаясь на подлокотник дивана. Шелк шортов задрался чуть выше, открывая гладкую кожу бедер. Лиса заставила себя смотреть в панель.              — Мешаете, — буркнула она. — Но если скажу уйти, вы можете пожаловаться, и меня вышвырнут в шлюз.              Дженни тихо рассмеялась. Смех у нее был мелодичный, как журчание того фонтанчика в углу — легкий, переливчатый, заразительный.              — Ты всегда такая прямолинейная?              — Всегда.              — Мне нравится. Здесь все вокруг ходят на цыпочках и говорят загадками. Боятся сказать лишнее, боятся обидеть, боятся, что я расскажу папе. А ты просто говоришь, что думаешь.              Лиса рискнула поднять глаза. Дженни смотрела на нее с улыбкой, но в глубине ее глаз Лиса увидела что-то, от чего сердце пропустило удар. Одиночество. Такое же глубокое, такое же всепоглощающее, как у нее самой. Только у Лисы была работа, были товарищи, была цель — выжить. А у этой девушки в золотой клетке не было ничего, кроме иллюзии счастья.              — Почему вы не спите? — спросила Лиса, сама не зная, зачем это спрашивает. — Правда. Не потому, что я мешаю. Почему?              Дженни отвела взгляд. Провела пальцем по подлокотнику дивана, словно изучая текстуру кожи. Палец двигался медленно, почти лаская поверхность. Лиса проследила за этим движением и почувствовала, как что-то теплое разливается в груди.              — Потому что мне снятся сны, — тихо сказала Дженни. — А когда я просыпаюсь, я не понимаю, что реально, а что нет. Во сне я летаю. Во сне я бегаю по настоящей траве, под настоящим солнцем. Во сне я... свободна. А потом открываю глаза и вижу этот потолок. Снова. И так каждый раз. Уже тридцать лет.              Она замолчала. В комнате стало тихо — только фонтанчик журчал и где-то далеко гудели двигатели.              — А что вам снится? — спросила Дженни, поднимая глаза. — Если не секрет.              Лиса пожала плечами.              — Мне ничего не снится. Я сплю как убитая. Шесть часов — и вставать.              — Совсем ничего?              — Иногда... иногда я вижу звезды. Близко-близко. Можно рукой достать. Но это не сон. Это я вспоминаю обсерваторию, куда лазила в детстве.              — Обсерваторию?              — Да. С-12. Там экран на всю стену, трансляция с внешних камер. Я туда часто хожу. Когда хочется побыть одной.              Дженни смотрела на нее с таким выражением, будто Лиса открыла ей тайну вселенной.              — Возьмешь меня как-нибудь? — спросила она. — Посмотреть на звезды?              Лиса замерла. Это было невозможно. Технически, юридически, физически невозможно. Пассажиры первого класса не ходят в технические отсеки. Их кожа не приспособлена к запахам масла, их легкие — к воздуху без дополнительной фильтрации, их глаза — к грубому освещению.              — Нельзя, — сказала Лиса.              — Почему?              — Потому что вы — пассажир первого класса. А я — техник. Это разные миры.              — А если я не хочу быть пассажиркой первого класса? Если я хочу просто посмотреть на звезды?              Лиса посмотрела на нее. В глазах Дженни стояла такая мольба, такое отчаяние, что отказать было невозможно.              — Я починила, — сказала Лиса вместо ответа, затягивая последний болт и закрывая панель. Зеркало бесшумно встало на место, скрывая все следы ее работы. — Система заработает через минуту. Можете не благодарить.              Она встала, убрала инструмент в поясную сумку и направилась к выходу.              — Подожди, — окликнула Дженни.              Лиса остановилась у двери, не оборачиваясь. Рука ее уже лежала на ручке.              — Ты придешь завтра?              — Зачем?              — Сломаю что-нибудь еще.              Лиса обернулась. Дженни улыбалась, но в улыбке этой не было кокетства или игры. Была мольба. Почти отчаяние. Руки ее сжимали край топа, пальцы побелели от напряжения.              — Не надо ничего ломать, — сказала Лиса. — Системы здесь дорогие.              — Я заплачу. У меня много денег.              — Мне не нужны деньги. Мне нужен сон.              — Тогда... тогда просто приходи. Пожалуйста. Я буду ждать.              Лиса смотрела на нее и не могла отвести взгляд. Внутри боролись страх и что-то другое — теплое, тягучее, что разливалось по венам, заставляя сердце биться чаще.              — Я подумаю, — сказала она наконец и вышла в коридор.              Дверь бесшумно закрылась за ее спиной.              Она шла к лифту, и сердце ее колотилось где-то в горле. Она не знала, что только что произошло. Но знала одно: она вернется. Обязательно вернется. Даже если для этого придется сломать что-то самой.

II. «Сломанная тишина»

      Следующие два дня Лиса провела как в тумане.              Она работала, ела, спала — всё на автомате. Мысли ее были не здесь. Они были там, в каюте 7-Альфа-12, с девушкой в шелковой пижаме, которая смотрела на нее так, будто Лиса была единственным живым человеком во всей вселенной.              Она вспоминала каждую деталь той встречи. Как свет от ночника падал на лицо Дженни, высвечивая скулы и оставляя в тени глаза. Как шелк обтекал ее фигуру, открывая ровно столько, чтобы хотелось увидеть больше. Как пахли ее духи — жасмин и бергамот, и что-то теплое, ванильное, что, наверное, было запахом ее кожи. Как она сказала: «Во сне я свободна». Голос ее при этом дрогнул, совсем чуть-чуть. Если бы Лиса не смотрела на нее так пристально, она бы не заметила.              Чеён, ее соседка по кубрику, заметила неладное на второй день.              — Ты чего витаешь? — спросила она, пихая Лису локтем в столовой. — В реактор собралась шагнуть? На тебе лица нет.              — Всё нормально, — буркнула Лиса, ковыряясь в синтезированной каше. Каша была пресной, безвкусной — как всегда. Но сегодня она казалась особенно невыносимой.              — Ага, конечно. Я тебя сто лет знаю, Манобан. Ты когда в последний раз влюблялась, точно так же выглядела.              Лиса поперхнулась. Каша попала в дыхательное горло, пришлось кашлять, прикрывая рот рукой. Чеён хлопала ее по спине — сильно, по-дружески, чуть не сбивая с табуретки.              — С ума сошла? В кого мне влюбляться? В гидравлический пресс?              — Ну мало ли, — Чеён пожала плечами. — Гидравлический пресс, говорят, очень надежный. Не то что некоторые.              Она засмеялась своей шутке, и Лиса выдавила улыбку. Но внутри всё сжалось. Влюблялась. Разве это называется влюбленностью? Она видела девушку один раз. Десять минут. Они почти не разговаривали. И теперь Лиса не могла думать ни о чем другом.              Ночью она не спала. Лежала на своей койке — узкой, жесткой, с тощим матрасом, слушала, как посапывает Чеён на соседней, и смотрела в потолок. Там, на потолке, кто-то из предыдущих жильцов нацарапал гвоздем маленькую звезду. Лиса смотрела на эту звезду и думала о другой — о той, что ждала ее в каюте с сакурой на двери.              На третью ночь она не выдержала.              В два часа ночи, когда весь кубрик спал, Лиса бесшумно оделась. Натянула свой облегающий комбинезон — черный, как космос за бортом, кожаную куртку поверх. Проверила инструмент на поясе — на всякий случай, для алиби. Выскользнула в коридор.              Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно во всем отсеке.              Она шла к лифту, и каждый шаг отдавался в висках. Диспетчерская ночной смены — там обычно дремлют, камеры наружного наблюдения можно обойти, если знать как. Лиса знала. Она родилась на этом корабле, она выросла в этих коридорах. Каждая вентиляционная шахта, каждый служебный лаз, каждая слепая зона были ей знакомы.              Лифт пришел быстро. Лиса нажала золотую кнопку и зажмурилась на время подъема.              Двери открылись в тот же коридор с ковролином и деревянными панелями. Тишина здесь была другой — не гулкой, как в технических отсеках, а мягкой, ватной, будто звуки умирали, не родившись.              Лиса подошла к двери с сакурой. Постояла секунду, собираясь с духом. Подняла руку, чтобы постучать.              Дверь открылась раньше, чем ее костяшки коснулись поверхности.              Дженни стояла на пороге.              На ней был тот же шелковый топ, те же шорты. Волосы растрепаны — видно, теребила их руками, потому что несколько прядей торчали в разные стороны. Глаза красные, припухшие — она плакала. Плакала недавно, может быть, только что перестала. Но увидев Лису, она улыбнулась. Улыбнулась так, будто Лиса была ответом на все ее молитвы.              — Ты пришла, — выдохнула Дженни.              — Системы... — начал Лиса.              — К чёрту системы, — перебила Дженни и взяла ее за руку. Пальцы ее были теплыми, чуть влажными от слез, и такими нежными, что Лиса боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это ощущение. — Заходи.              Лиса переступила порог. Дверь закрылась, отрезая их от всего корабля.                            Они сидели на полу в гостиной.              Дженни принесла одеяла — настоящие, пушистые, невероятно мягкие. Шерсть? Кашемир? Лиса не знала таких материалов. Расстелила их на ковре — толстым слоем, создавая уютное гнездо. Поставила между ними две чашки с чаем — пар поднимался тонкими струйками, пахло травами и медом. Чашки были из тончайшего фарфора — почти прозрачного, с золотым ободком по краю.              — Откуда у тебя это? — спросила Лиса, рассматривая чашку. Свет от лампы проходил сквозь фарфор, делая его теплым, янтарным.              — Запасы. У нас тут целый склад всего. Мой отец говорит, цивилизованный человек должен уметь пить чай из настоящей посуды, даже в космосе.              — Цивилизованный, — повторила Лиса. — А мы пьем из металлических кружек. Чтобы не разбились, если гравитация отключится. У нас даже кружки с магнитным дном — чтобы к столу прилипали.              — Тебе нравится? — Дженни кивнула на чай.              Лиса сделала глоток. Чай был горьковатый, с цветочным послевкусием, и медовой сладостью, которая оставалась на языке. Она никогда такого не пробовала. В столовой экипажа давали синтезированный чай — теплую жидкость, отдаленно напоминающую травяной настой, но без души, без характера.              — Странно, — честно сказала она. — Но вкусно. Очень.              Дженни улыбнулась. Сидела она, подобрав под себя ноги, одеяло укутывало ее плечи. Шелк пижамы сполз с одного плеча, открывая гладкую кожу и родинку на ключице. Лиса смотрела на эту родинку и думала о том, что никогда не видела ничего красивее.              — Почему ты плакала? — спросила Лиса.              Дженни отвела взгляд. Пальцы ее теребили край одеяла — нервное движение, которое она не могла контролировать.              — Сны. Опять. Сегодня мне снилось, что я бегу по полю, а вокруг цветы. Миллионы цветов. Красные, желтые, синие. И солнце греет кожу. Настоящее солнце, не лампы. Я чувствовала его тепло — вот здесь, на плечах. — Она коснулась своего плеча, там, где сполз шелк. — А потом я проснулась.              — И что?              — И поняла, что никогда этого не увижу. Что умру здесь, на этом корабле. Или на новой планете, но в таком же золотом гробу. И никогда не побегу по полю. Никогда.              — Почему? — Лиса не понимала. — Ты же пассажир первого класса. Ты будешь жить на новой планете. У тебя будет всё.              — Всё, — горько усмехнулась Дженни. — Кроме права выбирать. Знаешь, зачем я лечу на Проксиму? Не потому, что хочу. А потому, что мой отец вложил деньги в эту колонию. И я должна выйти замуж за сына его партнера, чтобы объединить капиталы. У нас уже всё расписано. До самой смерти. Каждый день. Каждый час. Даже дети — сколько их будет и как их назовут.              Она замолчала. В комнате стало тихо — только чай остывал в чашках и где-то далеко гудели двигатели, работающие на пределе.              — Я даже не знаю, люблю ли я вообще цветы, — сказала Дженни тихо. — Может быть, я ненавижу их. Может быть, я люблю камни. Или пустыни. Или дождь. Я никогда не видела дождя. Настоящего, с неба. Только в голограммах.              Лиса молчала. Ей нечего было сказать. Ее собственная жизнь была расписана не менее жестко — работой, сменами, обязанностями. Но у нее хотя бы не было иллюзий. Она знала, что она — шестеренка. А Дженни вырастили с мыслью, что она — принцесса. И только теперь она поняла, что принцесса — это тоже клетка. Просто с золотыми прутьями.              — Расскажи мне о корабле, — попросила Дженни. — О местах, где не бывают пассажиры. Расскажи, как ты живешь.              И Лиса начала рассказывать.              Она говорила о технических отсеках, где пахнет озоном и маслом, и где гул реактора заглушает мысли. О ферме водорослей, где вода пахнет йодом и жизнью, и где можно сидеть на краю бассейна, свесив ноги в теплую жидкость, и смотреть, как пузырьки воздуха поднимаются со дна. О кубриках экипажа, тесных, на восемь коек, но своих — с фотографиями на стенах, с рисунками детей, с потертыми пледами, привезенными с Земли еще первым поколением. О столовой, где по праздникам дают настоящий соус — редкость, деликатес, который ждут месяцами. О школе, куда их водили раз в неделю и где она впервые увидела репродукцию «Звездной ночи».              — Я тоже люблю Ван Гога, — сказала Дженни, кивая на картину на стене. — Эта копия — моя любимая. Я смотрю на нее, когда не могу уснуть.              — Я знаю, — вырвалось у Лисы. — Я видела ее, когда заходила в прошлый раз.              — Ты разбираешься в искусстве?              — Нет. Просто запомнила. У нас в школе висела такая же. Дешевая копия, конечно, на пластике. Но я любила на нее смотреть. Думала, как это — жить там, где звезды такие большие. Где они закручиваются спиралями и падают в реку.              — А здесь они какие? — спросила Дженни.              Лиса посмотрела на нее. В полумраке гостиной, при свете единственной лампы, Дженни казалась еще красивее. Тени ложились на ее лицо, подчеркивая скулы, делая глаза глубже, обводя контур губ мягкой линией. Шелк пижамы отливал перламутром, ловя каждый блик.              — Здесь они другие, — тихо сказала Лиса. — Хочешь посмотреть?                            Они крались по служебным коридорам, как две заговорщицы.              Лиса знала каждый закоулок, каждую вентиляционную шахту, каждый закуток, где камеры слепнут. Она вела Дженни за руку — та сжимала ее пальцы так крепко, будто боялась потеряться в этом лабиринте из металла и труб.              Дженни шла за ней, стараясь ступать бесшумно, но ее тонкие туфельки всё равно цокали по металлическому полу — тихо, но в гулкой тишине коридоров этот звук казался оглушительным.              — Тише, — шикнула Лиса. — Здесь начинается зона экипажа. Если нас увидят...              — Я скажу, что заблудилась.              — А я скажу, что веду тебя обратно. Только нас всё равно не увидят.              Они подошли к массивной гермодвери с предупреждающей надписью: «Доступ только для персонала. Опасно для жизни. Строго запрещено для пассажиров». Красные буквы светились в полумраке, как предупреждение.              — Это здесь? — спросила Дженни. В голосе ее не было страха, только любопытство.              — Почти. Дальше будет лестница. Много лестниц. Справишься?              — Я не такая нежная, как кажусь.              Лиса усмехнулась и открыла дверь. Та отворилась с шипением пневматики, выпуская облачко прохладного воздуха.              За ней начинался настоящий корабль.              Не стерильные коридоры «Люкса» с ковролином и деревянными панелями, не уютные каюты с мягким светом. Голый металл, толстенные трубы, пульсирующие кабели, датчики давления, манометры, вентили, предохранительные клапаны. Здесь пахло железом и электричеством. Здесь было жарко от работающих двигателей — температура поднялась сразу на несколько градусов. Здесь было шумно — гул, шипение, ритмичные удары насосов создавали какофонию, к которой Лиса давно привыкла, но которая для Дженни была, наверное, оглушительной.              Дженни замерла на пороге, оглядываясь. Глаза ее расширились — не от страха, от изумления.              — Это... это невероятно, — прошептала она. — Как будто внутри живого существа.              — Так и есть, — ответила Лиса. — Корабль живой. Он дышит, он пульсирует, он чувствует. Если прислушаться, можно услышать его сердце.              — Где?              — Пойдем.              Они поднимались по вертикальным лестницам. Дженни — в своем шелке и тонких туфельках, Лиса — в коже и грубых ботинках. Несколько раз Дженни оступалась — туфли скользили по металлическим перекладинам, и Лиса подхватывала ее, чувствуя под пальцами тепло ее тела сквозь тонкую ткань. Сердце каждый раз замирало, когда руки смыкались на талии Дженни, ощущая, как тонка эта талия, как легко Дженни умещается в ее объятиях.              — Осторожнее, — говорила Лиса, и голос ее звучал хрипло.              — Я стараюсь, — отвечала Дженни, и в голосе ее слышалась улыбка.              Наконец они добрались.              Обсерватория С-12.              Это был небольшой отсек в верхней части корабля, почти у самой внешней обшивки. Тесный, заставленный старым оборудованием, с низким потолком и гудящими вентиляторами. Здесь не было иллюминаторов в привычном смысле — слишком опасно, слишком близко к вакууму. Вместо этого — панорамный экран во всю стену, на который транслировалось изображение с внешних камер в реальном времени.              Лиса включила экран, и космос ворвался в тесную комнату.              Миллиарды звезд. Россыпи алмазов на черном бархате. Туманность вдали — розово-голубая, похожая на распустившийся цветок, с прожилками газа, светящегося изнутри. И тишина. Абсолютная, оглушающая тишина, потому что в космосе нет звуков — только здесь, внутри, гул оборудования напоминал, что они все еще на корабле.              Дженни замерла. Медленно подошла к экрану, протянула руку, коснулась пальцами изображения, будто пытаясь поймать звезду. Свет от экрана падал на ее лицо, делая кожу фарфоровой, а глаза — бездонными.              — Боже, — прошептала она. — Какая красота.              Лиса смотрела не на звезды. Она смотрела на Дженни. На то, как свет играет на ее лице, высвечивая каждую эмоцию. На то, как дрожат ее губы. На слезу, скатывающуюся по щеке — медленно, тяжело, как настоящая драгоценность.              — Ты плачешь, — сказала Лиса.              — Я никогда... никогда не видела такого. В моем секторе есть окна, но там просто чернота. Иногда звезда мелькнет, но далеко, безлико. А здесь... это же живое всё. Оно дышит. Оно движется. Оно существует.              — Оно не дышит. Это просто газ и пыль. Результат взрывов, которые были миллионы лет назад.              — Для тебя — просто газ и пыль. Для меня — жизнь. Для меня это — доказательство того, что мир больше, чем этот корабль. Что есть что-то за пределами.              Она обернулась. Посмотрела на Лису. И в этом взгляде было столько благодарности, столько нежности, столько чего-то такого, чего Лиса не умела назвать, что у нее перехватило дыхание.              — Спасибо, — прошептала Дженни. — Спасибо, что показала мне это. Спасибо, что ты есть.              Лиса не ответила. Она не умела говорить красиво. Она умела только смотреть. И смотреть. И чувствовать, как внутри нее что-то растет, распускается, цветет — как те цветы, о которых говорила Дженни, как та туманность на экране, розово-голубая, живая.              Дженни сделала шаг к ней. Еще один. Теперь они стояли так близко, что Лиса чувствовала тепло ее тела, слышала ее дыхание — частое, неровное. Видела, как расширяются зрачки, поглощая радужку.              — Можно? — спросила Дженни, поднимая руку.              Лиса кивнула, хотя не понимала, о чем речь. Она вообще перестала что-либо понимать с того момента, как вошла в эту каюту три дня назад.              Дженни коснулась ее лица. Провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по губам. Пальцы ее были прохладными, нежными, пахли жасмином и бергамотом. От этого прикосновения по коже Лисы побежали мурашки — тысячи маленьких иголочек, заставляющих каждую клеточку тела проснуться.              — У тебя кожа пахнет металлом, — сказала Дженни.              — Я знаю. Масло, озон, пот. Это от работы.              — Мне нравится. Это пахнет настоящим. Это пахнет жизнью. Это пахнет тобой.              Она привстала на цыпочки, потому что Лиса была выше. Приблизила свое лицо к ее. Губы их почти касались. Лиса чувствовала дыхание Дженни на своих губах — теплое, сладкое от чая, которое смешивалось с ее собственным дыханием.              — Можно? — снова спросила Дженни.              Лиса не выдержала. Она сама сократила расстояние. Поцеловала ее.              Поцелуй был неумелым, немного грубым. Лиса никогда никого не целовала — не до этого было, не с кем. Она не знала, как это делается правильно, просто прижалась губами к губам Дженни и замерла, боясь дышать.              Но губы Дженни были мягкими, податливыми, и они отвечали. Двигались в такт с ее губами, приоткрывались, впуская, приглашая. Руки Дженни обвили шею Лисы, пальцы зарылись в ее короткие волосы на затылке. И Лиса почувствовала, как тает.              Она углубила поцелуй, уже смелее, уже увереннее. Язык ее коснулся губ Дженни, и те раскрылись навстречу, впуская. Вкус Дженни был сладким — чай, мед, и еще что-то, что невозможно было описать, что было только ее, уникальное, неповторимое.              Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Дженни улыбалась сквозь слезы. Глаза ее блестели, щеки раскраснелись, губы припухли от поцелуя.              — Я не знаю, что это, — прошептала она. — Но я хочу еще.              — Я тоже, — ответила Лиса. — Я тоже не знаю, что это. Но я хочу быть с тобой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.              Они стояли, прижавшись лбами, глядя друг другу в глаза, и за их спинами горели миллиарды звезд.

III. «Точка невозврата»

      Их встречи стали ритуалом.              Каждую ночь, когда корабль погружался в тишину, Лиса пробиралась в сектор «Люкс». Она знала теперь расписание камер наизусть, знала, в какие коридоры можно заходить, а в какие нельзя, знала, где слепые зоны датчиков движения. Она двигалась как тень — бесшумно, быстро, уверенно.              Дженни ждала ее. Всегда у двери, всегда в своем шелке, всегда с улыбкой, от которой у Лисы подкашивались колени. Иногда она стояла, прислонившись к косяку, иногда сидела на полу, обняв колени, иногда кружилась по комнате под музыку, которую никто не должен был слышать.              Они говорили. Часами.              О жизни. О мечтах. О страхах.              Дженни рассказывала о детстве, проведенном в стерильных интерьерах космических станций — сначала на орбитальной, потом на «Эдеме-7». О матери, которую видела раз в год на официальных приемах. Об отце, который общался с ней через секретарей и никогда не спрашивал, как у нее дела. О том, как ее готовили к роли идеальной жены — учили этикету, танцам, умению поддерживать светскую беседу, игре на фортепиано, но никогда не спрашивали, чего хочет она сама.              — Я даже не знаю, какая еда мне нравится, — призналась она однажды. Они лежали на одеялах в гостиной, голова Дженни покоилась на плече Лисы. — Мне всегда подавали то, что «положено». То, что едят люди моего круга. Я никогда не пробовала просто взять и съесть то, что захотелось.              — А чего бы тебе захотелось? — спросила Лиса.              Дженни задумалась. Водила пальцем по грубой ткани куртки Лисы, изучая каждую заклепку.              — Не знаю. Мороженого. Настоящего, не синтезированного. С шоколадной крошкой. И чтобы есть его, сидя на бортике фонтана, болтая ногами в воде.              — Здесь нет фонтанов с водой, в которой можно болтать ногами.              — Знаю. Но мечтать-то можно?              — Можно.              Лиса слушала, и внутри нее всё сжималось. Она думала о своей жизни — грубой, простой, но своей. О том, что она может выбрать, что съесть в столовой (пусть выбор невелик — каша или каша с соусом), может выбрать, как провести выходной (поспать или пойти в тренажерный зал), может выбрать, с кем дружить. У нее была свобода — маленькая, но своя. А у Дженни не было даже этого.              — У тебя есть свобода, — сказала она однажды. — Ты просто не понимаешь этого. Ты можешь сказать «нет». Можешь отказаться выходить замуж. Можешь...              — Не могу, — перебила Дженни. В голосе ее зазвенела горечь. — Если я откажусь, отец лишит меня всего. Денег, статуса, даже доступа к криосну. Я стану никем. Пассажиром эконома. Или хуже — членом экипажа.              — А что плохого в том, чтобы быть членом экипажа? — в голосе Лисы зазвенела обида. Она сама не ожидала этой обиды, но она была — глубокая, давняя, въевшаяся.              Дженни сразу поняла, что сказала что-то не то.              — Прости. Я не то имела в виду. Я просто... я не умею ничего делать. Я не смогу работать, как ты. Я не выживу там, внизу. Я слишком слабая.              — Ты не слабая, — твердо сказала Лиса. — Ты просто не знаешь своей силы. Ты выжила здесь, в этом золотом гробу, тридцать лет. Ты сохранила способность мечтать. Ты не стала такой, как они — пустой, бездушной. Это сила. Огромная сила.              Она взяла руку Дженни в свою — шершавую, мозолистую, с въевшейся в кожу графитовой пылью. Провела большим пальцем по ее нежной ладони, чувствуя, какая она мягкая, какая теплая.              — Смотри. У меня руки грубые, как наждак. У тебя — мягкие, как лепестки. Но это не значит, что я сильнее. Просто мы разные.              — Мне нравятся твои руки, — прошептала Дженни, переплетая свои пальцы с ее. — Они... настоящие. Они делали что-то полезное. Они чинили, строили, работали. А мои только гладили шелк и листали книги.              — Твои руки умеют другое. Они умеют касаться так, что у меня сердце останавливается.              Дженни покраснела — легкий румянец разлился по щекам, делая ее еще прекраснее.              — Правда?              — Правда.              Лиса учила Дженни тому, что умела сама.              Показывала, как работает система вентиляции, как чинить простейшие механизмы, как отличать предохранитель от конденсатора. Дженни слушала, кивала, но Лиса видела — ее мысли далеко. Она смотрела на Лису, на ее руки, на ее лицо, и в глазах ее было что-то, от чего у Лисы плавилось сердце.              Однажды Дженни принесла старый планшет — допотопный, но работающий. Включила музыку. Странные ритмы, незнакомые мелодии — медленные, тягучие, с глубокими басами и воздушными верхними нотами.              — Что это? — спросила Лиса.              — Музыка. Настоящая. С Земли. Джаз. Экипажу запрещено слушать такое?              — Запрещено. Чтобы не отвлекало от работы. Говорят, музыка расслабляет, а мы должны быть всегда наготове.              — А хочешь, я научу тебя танцевать?              Лиса отшатнулась.              — Я не умею.              — Я тоже не умею. Но это не танец, которому учат. Это танец, который чувствуют. Закрой глаза и просто двигайся так, как велит музыка.              Дженни встала, протянула руку. Лиса колебалась секунду, потом встала и взяла ее за руку.              Они двигались неуклюже. Лиса наступала на ноги, не попадала в ритм, Дженни смеялась, запрокидывая голову. Смех ее был таким звонким, таким живым, что Лиса забывала, где находится, забывала о запретах, о страхе, о всем на свете.              — Расслабься, — шептала Дженни. — Чувствуй музыку. Чувствуй меня.              Она положила руки Лисы себе на талию. Обвила своими руками ее шею. Они качались в такт мелодии — медленно, почти не двигаясь с места. Лиса чувствовала тепло тела Дженни через тонкий шелк, чувствовала, как бьется ее сердце — часто, неровно, в унисон с ее собственным.              — Спасибо, — сказала Дженни.              — За что?              — За то, что делаешь меня живой. За то, что рядом с тобой я забываю, кто я. Я просто... я просто есть. И этого достаточно.              Лиса наклонилась и поцеловала ее. Медленно, нежно, чувствуя, как губы Дженни раскрываются навстречу. Как ее руки скользят по затылку Лисы, зарываются в волосы. Как она прижимается всем телом, ища тепло, ища защиту, ища любовь.              Они танцевали, целуясь, под музыку, которой не должно было быть, в мире, где им не должно было быть места друг для друга.

IV. «Тишина и свет»

      Это случилось не в ту ночь. И не в следующую.              Это случилось тогда, когда обе поняли — ждать больше нельзя. Когда слова стали лишними. Когда единственным языком, на котором они могли говорить, осталось прикосновение.              Ночь была особенной. За бортом бушевала магнитная буря — корабль предупреждал об этом сиренами, но пассажирам «Люкса» не положено было слышать сирены. Только экипаж знал, что где-то там, в черноте, солнечный ветер треплет защитные поля, и двигатели работают на пределе, отдавая всю энергию щитам. Красные лампы аварийного освещения мигали в коридорах, но здесь, в каюте Дженни, было тихо и спокойно.              Лиса пришла, как всегда. В своей кожаной куртке, в облегающем черном комбинезоне, с инструментом на поясе — на случай, если кто спросит, зачем она здесь. Но в этот раз Дженни встретила ее не у двери. Она сидела на полу гостиной, среди разбросанных одеял, при свете единственной лампы. В ее руках была старая фотография — распечатка на настоящей бумаге, пожелтевшая от времени, с загнутыми уголками.              — Что это? — спросила Лиса, садясь рядом. Одеяла были мягкими, пушистыми, они пахли Дженни — жасмином и бергамотом.              — Моя мать. Настоящая. Не та, что в официальных записях.              На фото была молодая женщина, очень похожая на Дженни, с такими же большими глазами и пухлыми губами. Она стояла в поле, среди высокой травы, и смеялась. Солнце освещало ее лицо, волосы развевались на ветру. За ее спиной было небо — голубое, с белыми облаками, настоящее земное небо.              — Где это?              — На Земле. До того, как всё началось. Она была... не из элиты. Простой человек. Работала в кафе, кажется. Отец встретил ее случайно, когда был в командировке. Влюбился. Она родила меня. А потом... потом ему сказали, что такой союз невозможен. Что ему нужна партия, соответствующая статусу. Он отослал ее. А меня оставил. У нее не было денег судиться, не было связей. Она просто исчезла из моей жизни.              — Ты помнишь ее?              — Нет. Мне было два года. Но эта фотография — всё, что у меня есть. Я смотрю на нее и пытаюсь вспомнить. Запах, голос, прикосновения. Ничего. Только это фото.              Лиса взяла фото, всмотрелась. Женщина на снимке улыбалась так же, как улыбалась сейчас Дженни, когда была по-настоящему счастлива — открыто, беззащитно, всей душой.              — Ты похожа на нее.              — Ты правда так думаешь?              — Правда. Та же улыбка. Те же глаза. Та же... душа. Видно, что она была хорошим человеком.              Дженни взяла фото, спрятала его обратно в тайник — маленькую нишу за картиной Ван Гога. Повернулась к Лисе.              — Сегодня странный день, — сказала она. — Я чувствую... что-то. Как будто мир может кончиться в любую секунду. Как будто всё, что было до, — неважно. А важно только сейчас. Только здесь. Только ты.              — Магнитная буря, — объяснила Лиса. — Корабль на пределе. Если щиты не выдержат...              — Что тогда?              — Тогда мы умрем. Быстро. Разгерметизация. Сначала завоют сирены, потом погаснет свет, потом воздух уйдет в космос за несколько секунд. Мы даже не успеем ничего почувствовать.              Дженни не испугалась. Наоборот, в глазах ее загорелся какой-то странный огонь — не страх, не отчаяние, а что-то другое. Освобождение.              — Если мы умрем сегодня... — начала она.              — Мы не умрем, — перебила Лиса. — Щиты держат. Я проверяла перед выходом. Все системы в норме. Просто буря сильная, но мы проходили и не такое.              — Но если... Если бы мы могли умереть в любую секунду, что бы ты сделала прямо сейчас?              Лиса посмотрела на нее. Долго, пристально. В свете лампы лицо Дженни казалось светящимся — кожа фарфоровая, глаза огромные, губы чуть приоткрыты. Она была прекрасна. Самая прекрасная вещь, которую Лиса видела в своей жизни.              — Это, — сказала она.              И потянулась к ней.              Поцелуй в этот раз был другим. Не нежным, не робким, как те первые разы. Глубоким, отчаянным, жадным. В нем был страх потерять, была благодарность за каждую минуту, проведенную вместе, была надежда на будущее, которого у них, возможно, не будет. Вкус друг друга, смешанный со слезами и тишиной.              Дженни тянула Лису на себя, на одеяла, расстеленные на полу. Лиса поддалась, нависая над ней, опираясь на локти, чтобы не раздавить своим весом. Она смотрела в лицо Дженни — такое близкое, такое родное — и не могла поверить, что это происходит на самом деле.              — Я боюсь, — прошептала Дженни, глядя ей в глаза. В зрачках ее плясали отблески лампы.              — Чего?              — Что сделаю что-то не так. Что ты... разочаруешься. Что я не оправдаю твоих ожиданий.              Лиса улыбнулась. Улыбнулась так, как не улыбалась никогда — мягко, почти нежно, с бесконечной нежностью во взгляде.              — Ты не можешь сделать ничего не так, — сказала она. — Ты — идеальна. Для меня. С первого момента, как я тебя увидела, ты была идеальна. Твои глаза, твой голос, твой запах. Всё в тебе — идеально.              Она провела рукой по лицу Дженни — по лбу, разглаживая морщинку между бровями, по закрытым векам, чувствуя, как дрожат ресницы под пальцами, по кончику носа, по губам. Губы Дженни были мягкими, теплыми, они приоткрылись под ее пальцем, и Дженни поцеловала этот палец — легко, едва касаясь. А потом второй, третий. Один за другим, не спеша, с какой-то благоговейной медлительностью.              От этого простого движения у Лисы перехватило дыхание. Тепло разливалось по руке, поднималось выше, к груди, к сердцу. Она чувствовала, как внутри нее что-то тает — ледяная корка, которой она была покрыта всю жизнь, защита от боли и разочарований. Сейчас эта корка исчезала, оставляя ее беззащитной, открытой, живой.              — Можно? — спросила Лиса, касаясь края ее топа. Голос ее дрожал — она не узнавала его, такого тихого, такого неуверенного.              Дженни кивнула, прикусив губу. Глаза ее блестели.              Лиса стянула тонкий шелк медленно, почти благоговейно. Ткань скользнула по плечам, обнажая их — гладкие, фарфоровые, с родинкой на левой ключице. Лиса замерла, рассматривая эту родинку, эту совершенную кожу, этот изгиб плеча, переходящий в шею.              — Ты красивая, — выдохнула она. — Самая красивая.              — Не смотри так, — смутилась Дженни, пытаясь прикрыться руками. — Я стесняюсь.              — Не надо. Не надо стесняться. Ты — совершенство.              Лиса отвела ее руки, поцеловала сначала одну ладонь, потом другую. Потом перевернула их и поцеловала запястья — там, где бился пульс, часто и неровно. Чувствовала, как под губами бьется жилка, как ускоряется ритм от ее прикосновений.              Потом поцеловала родинку на ключице. Дженни вздрогнула — всем телом, как от электрического разряда.              — Холодно? — спросила Лиса.              — Нет. Просто... никто никогда не касался меня так.              — Как?              — Будто я — сокровище. Будто я — самая важная вещь в мире. Будто я — хрупкая и бесценная.              — Ты и есть сокровище, — сказала Лиса. — Ты — мое сокровище.              Она целовала ее плечи, медленно, не торопясь, изучая каждый миллиметр кожи губами. Чувствовала, как Дженни выгибается навстречу, как пальцы ее сжимают плечи Лисы, оставляя следы — тонкие, едва заметные полумесяцы ногтей. Как дыхание ее становится чаще, прерывистее.              Лиса спускалась ниже, целуя ключицы, грудину, ложбинку между грудей. Остановилась на мгновение, глядя на Дженни снизу вверх. Та смотрела на нее — глаза расширены, губы приоткрыты, щеки пылают.              — Ты уверена? — спросила Лиса. — Мы можем остановиться. Мы можем просто лежать и говорить. Мы можем...              — Не останавливайся, — перебила Дженни. Голос ее звучал хрипло, непривычно низко. — Пожалуйста. Не останавливайся.              Лиса кивнула и продолжила.              Она целовала каждый сантиметр ее тела, не торопясь, смакуя. Грудь — сначала осторожно, потом смелее, чувствуя, как твердеет под губами сосок, как Дженни втягивает воздух сквозь зубы. Ребра — считая их губами, проводя языком по каждой впадинке. Живот — гладкий, теплый, вздрагивающий от каждого прикосновения. Пупок — обводя его языком, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются.              Дженни была тихой. Они обе были тихими — знали, что стены здесь тонкие, что любой звук может выдать их. Но тишина эта была наполненной — дыханием, вздохами, шепотом имен друг друга. В ней слышалось всё — страх и желание, нежность и страсть, надежда и отчаяние.              — Я хочу видеть тебя, — прошептала Дженни, когда Лиса оторвалась от ее живота. — Всю. Пожалуйста.              Лиса отстранилась, села. Расстегнула куртку, сбросила ее на пол. Потянула вверх край облегающей майки — медленно, давая Дженни возможность рассмотреть, привыкнуть.              Дженни ахнула — тихо, но в тишине комнаты этот звук прозвучал громко.              Тело Лисы было прекрасным — не той стерильной красотой, к которой привыкла Дженни, не гладкостью моделей с рекламных голограмм. Это была красота труда, красота жизни. Рельефные мышцы, поджарый живот, узкая талия, сильные руки. И шрамы. Множество мелких шрамов на руках — от ожогов, от порезов, от инструментов. Один длинный, наискосок через ребра — след от неудачного сварочного аппарата, когда Лиса была еще подростком. Другой — на плече, круглый, похожий на ожог.              — Это... — начала Дженни, протягивая руку.              — Работа, — перебила Лиса. — Ничего страшного. Профессиональные риски.              — Можно потрогать?              Лиса кивнула, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения.              Пальцы Дженни коснулись ее живота — легко, почти невесомо. Провели по линии мышц, по шраму, по коже, которая горела под этим прикосновением. Лиса зажмурилась, боясь открыть глаза, боясь, что это сон и она сейчас проснется в своем кубрике, одна, с пустотой внутри.              — Ты дрожишь, — сказала Дженни.              — Да.              — От страха?              — От тебя. От того, как ты касаешься. От того, что я чувствую.              Дженни приподнялась, потянулась к ней, прижалась губами к ее груди. Поцеловала там, где билось сердце — часто, неровно, отчаянно. Чувствовала, как стучит, как ускоряется ритм под ее губами.              — Ложись, — прошептала она. — Я хочу касаться тебя.              Лиса легла на спину, глядя, как Дженни склоняется над ней. В полумраке гостиной, при свете единственной лампы, ее лицо казалось ликом мадонны — прекрасным, отрешенным, полным любви. Волосы упали вперед, касаясь кожи Лисы, щекоча, дразня.              Дженни целовала ее живот, ее бока, ее руки. Каждый шрам, каждую мозоль, каждую отметину тяжелой работы. Она целовала их так, будто это были не шрамы, а драгоценные отметины, делающие Лису уникальной. И с каждым поцелуем Лиса чувствовала, как тает лед, сковывавший ее сердце всю жизнь.              — Ты такая красивая, — шептала Дженни между поцелуями. — Самая красивая во вселенной. Твое тело — как карта. Карта твоей жизни. И я хочу изучить ее всю.              — Не говори так, — хрипела Лиса. — Я не...              — Тсс. Не спорь. Дай мне просто любить тебя.              Она поднялась выше, замерла над ее лицом. Глаза ее блестели — от слез или от света лампы. Лиса не знала. Да и не важно было.              — Я люблю тебя, — сказала Дженни просто. — Я знаю, это безумие. Мы знакомы всего ничего. Но я люблю тебя, Лалиса. Всей собой. Всем сердцем. Всей душой. Ты — первое настоящее, что случилось в моей жизни.              Лиса не ответила. Она не умела говорить красиво. Она просто притянула Дженни к себе и поцеловала — долго, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не могла выразить словами. Всю благодарность, всю нежность, всю любовь, которая заполнила ее до краев.              Их тела сплелись на одеялах. Кожа к коже, дыхание к дыханию, сердце к сердцу. Лиса перевернулась, накрывая Дженни собой, чувствуя под собой ее мягкость, ее тепло, ее дрожь. Она оперлась на локти, чтобы не давить всем весом, и посмотрела в глаза Дженни.              — Ты готова? — спросила она.              — Да, — ответила Дженни. — Я ждала этого всю жизнь. Сама не зная, что жду тебя.              Лиса вошла в нее медленно, осторожно, боясь причинить боль. Смотрела в лицо Дженни, ловя каждую эмоцию, каждое изменение выражения. Видела, как расширяются ее зрачки, как приоткрываются губы, как на лбу выступает легкая испарина.              Дженни выдохнула, прикусила губу, чтобы не закричать. Глаза ее расширились еще больше, зрачки поглотили радужку, оставив только бездну.              — Больно? — испугалась Лиса, замирая.              — Нет, — выдохнула Дженни. — Не больно. Просто... ты внутри меня. Ты — часть меня. Я чувствую тебя. Так глубоко. Так полно.              Лиса замерла, давая ей время привыкнуть. Целовала ее лицо — лоб, глаза, кончик носа, щеки, губы. Шептала что-то бессвязное, ласковое — слова, которых никогда раньше не произносила. Слова на языке, которого не существовало — языке любви, понятном без перевода.              — Двигайся, — попросила Дженни. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя. Всю.              И Лиса начала двигаться. Медленно, плавно, прислушиваясь к каждому вздоху Дженни, к каждому ее движению, к каждому сокращению мышц вокруг пальцев. Это был танец — такой же, как тот, под джаз, только теперь без музыки, только под ритм их сердец.              Вокруг них гудел корабль, отражая магнитную бурю. Где-то выли сирены, мигали красные лампы аварийного освещения в коридорах. Но здесь, в этой маленькой комнате, в этом убежище из одеял и полумрака, был только их мир. Только они.              Лиса чувствовала, как внутри Дженни пульсирует жизнь, как сжимаются мышцы в такт ее движениям, как тепло разливается по телу Дженни, передаваясь ей. Она чувствовала каждую клеточку их соприкосновения — там, внизу, где они стали одним целым.              Ритм ускорялся сам собой, ведомый древним инстинктом, которому не нужны слова. Дженни выгибалась навстречу, пальцы ее впивались в спину Лисы, оставляя следы, губы ловили ее губы в темноте. Она была тихой — они обе были тихими, но тишина эта была наполненной.              Дыхание Дженни участилось, стало прерывистым. Она закусывала губу, чтобы сдержать звуки, но сквозь зубы все равно прорывались тихие всхлипы — не боли, а нарастающего чувства, которое заполняло ее до краев.              — Лиса, — выдохнула она. — Лиса, я...              — Я знаю, — прошептала Лиса в ответ. — Я здесь. Я с тобой. Я всегда буду с тобой.              Она ускорилась совсем чуть-чуть, чувствуя, как тело Дженни начинает дрожать под ней, как напрягаются мышцы, как пульс бьется где-то в самом центре их соединения.              И когда волна накрыла Дженни, та замерла на мгновение, выгнувшись дугой, запрокинув голову, закусив губу до крови. А потом выдохнула — долго, прерывисто, со всхлипом:              — Лалиса...              Имя ее прозвучало как молитва. Как заклинание. Как единственное слово, имеющее смысл во всей вселенной.              Лиса чувствовала, как сжимается вокруг нее тело Дженни в ритмичных пульсациях, как бьется ее сердце, как дрожат ее мышцы. И это зрелище — Дженни, раскрасневшаяся, с мокрыми от слез щеками, с припухшими губами, с расширенными зрачками, — было самым прекрасным, что она видела в своей жизни.              Она позволила себе упасть следом, растворяясь в Дженни, в ее тепле, в ее любви. Волна накрыла и ее — мягко, но сильно, вышибая дыхание, заставляя сердце биться где-то в горле.              После они лежали, сплетясь, на влажных от пота одеялах. За стенами бушевала буря, но здесь было тихо. Только два сердца бились в унисон, постепенно замедляя ритм.              Лиса первой нарушила молчание.              — Ты как? — спросила она, проводя рукой по волосам Дженни, убирая влажные пряди со лба.              — Я... — Дженни попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Я не знаю, что сказать. Я никогда... я никогда не думала, что это может быть так.              — Как?              — Так полно. Так... правильно. Будто все мои тридцать лет я была слепая, а сейчас вдруг прозрела. Будто я только что узнала, что такое жить по-настоящему.              Она повернулась, посмотрела на Лису. В глазах ее стояли слезы, но она улыбалась — той самой улыбкой, с фото ее матери.              — Я люблю тебя, — сказала Дженни. — Это не просто слова. Я люблю тебя.              — Я тоже люблю тебя, — ответила Лиса. — И не знаю, что с этим делать. Но знаю одно — я не хочу тебя терять.              — Не потеряешь. Я никуда не уйду. Даже если весь Совет директоров будет против. Даже если отец лишит меня всего. Ты — единственное, что у меня есть по-настоящему.              Лиса притянула ее ближе, поцеловала в макушку.              — Ты пахнешь металлом, — сказала Дженни, уткнувшись носом в ее плечо.              — Ты уже говорила.              — И мне всё равно нравится. Это пахнет тобой. Это пахнет домом.              — А ты пахнешь жасмином и морем. Я никогда не видела моря, но уверена — именно так оно и пахнет. Солью и свободой.              — Море, — мечтательно повторила Дженни. — Я тоже никогда не видела. Может быть, когда-нибудь...              — Когда-нибудь, — согласилась Лиса. — Обязательно.              Они заснули под утро, так и не разжав объятий. А когда проснулись, буря стихла, и корабль снова летел сквозь тишину.

V. «Тени наступают»

      Их счастье длилось три недели.              Три недели тайных встреч, украденных поцелуев, разговоров до рассвета. Три недели, когда Лиса забывала, кто она, а Дженни — кто она. Они были просто двумя девушками, влюбленными друг в друга посреди бескрайнего космоса.              Каждая ночь была новой. Иногда они говорили — до хрипоты, до изнеможения, перебирая темы, словно пытаясь наговориться на всю жизнь вперед. Иногда молчали — просто лежали, обнявшись, слушая дыхание друг друга и гул корабля. Иногда занимались любовью — медленно, нежно, исследуя тела друг друга, словно карты неизведанных земель.              Лиса показывала Дженни новые места. Ферму водорослей, где пахло йодом и жизнью, и где можно было сидеть на краю бассейна, свесив ноги в теплую воду, глядя, как пузырьки воздуха поднимаются со дна. Машинное отделение, где гудели гигантские турбины, создавая вибрацию, от которой закладывало уши. Заброшенный грузовой отсек, где они устроили тайное убежище — притащили старый матрас, нашли проектор и смотрели старые земные фильмы, скачанные из архивов.              Дженни приносила еду из своих запасов — настоящий сыр, шоколад, фрукты, выращенные в гидропонных теплицах «Люкса». Лиса впервые пробовала авокадо, манго, настоящий хлеб. Всё это казалось ей невероятным — не столько на вкус, сколько самой возможностью есть то, что выросло, а не синтезировано из пробирки.              — Ты будешь баловать меня, — говорила Лиса, жуя клубнику. Сок тек по подбородку, и Дженни смеялась, вытирая его пальцем, а потом облизывала этот палец. — А потом я не смогу есть синтезированную кашу.              — Значит, будешь есть только клубнику, — улыбалась Дженни. — Я буду тайком приносить тебе.              — И кто кого балует?              Они смеялись, валялись на матрасе, целовались, смотрели фильмы. «Титаник», «Ла-Ла Ленд», «Интерстеллар». Дженни плакала на всех трагических моментах, Лиса утешала ее, хотя сама едва сдерживала слезы.              — Почему все фильмы про любовь такие грустные? — всхлипывала Дженни, утирая слезы краем одеяла.              — Потому что любовь — это риск, — отвечала Лиса. — Особенно такая, как у нас. Потому что, когда любишь по-настоящему, всегда есть что терять.              — Не говори так. Не говори о нас в прошедшем времени. Мы будем вместе. Я придумаю что-нибудь. Я поговорю с отцом, я...              — Тихо, — Лиса прикладывала палец к ее губам. — Не надо ничего придумывать. Просто будь здесь. Со мной. Сейчас.              Дженни замолкала, прижималась ближе, и они снова смотрели фильм, или целовались, или просто лежали, глядя, как на экране проектора мелькают кадры чужой, невозможной для них жизни.              Но Лиса чувствовала — тени сгущаются.                            Всё началось с мелочей.              Сначала Лиса заметила, что ее браслет доступа стал срабатывать с задержкой. Раньше он открывал любую дверь мгновенно — прикоснулся, и пошло. Теперь приходилось ждать секунду, две, три. Словно кто-то проверял ее перемещения, прежде чем дать добро.              Потом она увидела, что дверь в их тайный отсек — грузовой С-12 — слегка приоткрыта. Они всегда закрывали ее герметично, проверяли замок. А тут — щель с палец шириной. Лиса заглянула внутрь, но ничего не изменилось. Матрас на месте, проектор на месте, одеяла, пахнущие Дженни, на месте. Но ощущение, что здесь кто-то был, не отпускало.              Потом Чеён сказала, что к ним в кубрик приходили «какие-то типы из Совета» и расспрашивали о Лисе. Задавали вопросы: где она бывает по ночам, с кем общается, не замечали ли за ней странностей.              — Я сказала, что ты отличный работник и никогда не нарушаешь режим, — говорила Чеён, хмурясь. Она сидела на своей койке, поджав ноги, и крутила в руках старый брелок. — Но Лиса, что происходит? Ты во что-то вляпалась? Если проблемы, я могу помочь. У меня есть связи в...              — Нет, — перебила Лиса. — Всё нормально. Просто... просто у них ко всем вопросы. Проверка какая-то.              Но внутри у нее всё холодело. Она знала: Совет директоров не занимается рядовыми техниками просто так. Для этого есть служба безопасности экипажа, есть начальники смен, есть система слежки. Если Совет заинтересовался ею лично, значит, что-то уже всплыло.              Она попыталась предупредить Дженни.              В ту ночь она пришла в «Люкс» раньше обычного, надеясь застать Дженни до того, как та ляжет спать. Но дверь каюты 7-Альфа-12 была заперта. Не просто закрыта, а заблокирована по высшему уровню доступа. Ее браслет даже не пискнул, когда она приложила его к считывателю.              Лиса простояла перед дверью час, глядя на гравировку сакуры, чувствуя, как сердце разрывается на части. Она звонила по внутренней связи — гудки уходили в пустоту. Стучала — никто не отвечал.              Потом ушла.              На следующий день ее вызвали к главному инженеру.              Кабинет главного инженера находился в административном секторе — чистом, стерильном, с искусственными растениями в кадках и табличками на дверях. Лиса никогда здесь не была. Она чувствовала себя чужой — комбинезон ее был в масляных пятнах, куртка потертая, ботинки оставляли следы на блестящем полу.              Главный инженер — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и сединой в висках — сидел за столом и даже не предложил ей сесть.              — Манобан, — сказал он, не глядя на нее. — Ты переводишься в сектор F. Будешь работать на внешней обшивке. Смена графика — теперь только дневные. С сегодняшнего дня.              Лиса замерла.              Сектор F — это внешние работы. Самые опасные, самые тяжелые. Выходы в открытый космос, ремонт обшивки под прямым воздействием радиации. Туда отправляли или самых опытных, или тех, от кого хотели избавиться. Или тех, кого хотели убрать подальше от «Люкса».              — За что? — вырвалось у Лисы.              Главный инженер поднял глаза. В них не было злости. Только усталость и предупреждение.              — За то, что забыла свое место, Манобан.              Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как свинец.              — Ты умная девочка, — продолжил он. — Хороший специалист. Мне не хочется тебя терять. Поэтому я даю тебе шанс. Не лезь туда, куда не просят. Забудь, что было. Работай. И живи.              — Но я...              — Никаких «но». Ты знаешь правила. Пассажиры первого класса — не для нас. Никогда. Забудь ее имя. Забудь, что видела. Иначе... сама знаешь, что бывает с теми, кто забывает свое место.              Лиса поняла. Ее не уволили, не наказали публично. Просто убрали подальше. Отрезали доступ к «Люксу». Перевели на другую смену, чтобы она никогда больше не встретила Дженни.              Она вышла из кабинета на ватных ногах. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Она жива? С ней всё в порядке?»                            Она попыталась бороться.              В первую же ночь после перевода Лиса попробовала проникнуть в «Люкс» через вентиляцию. Она знала все ходы, все лазы, все обходные пути. Но система просто не пускала ее — везде, где раньше был доступ, теперь горел красный. Ее биометрию заблокировали для всего сектора первого класса.              Она попыталась подкупить диспетчера — старого знакомого, с которым работала в одной смене. Тот отказался, испуганно замотал головой.              — Ты с ума сошла, Манобан? Меня же вышвырнут. И тебя тоже. Забудь. Что бы там ни было — забудь.              Она попыталась связаться с Дженни через внутреннюю сеть — отправила зашифрованное сообщение через старый терминал в грузовом отсеке. Ответа не было.              Дни тянулись, как резиновые. Лиса работала на внешней обшивке — выходила в открытый космос, чинила повреждения от микрометеоритов, проверяла стыки плит. В скафандре, в безмолвии вакуума, глядя на бесконечные звезды, она думала только об одном: о Дженни.              Жива ли она? Здорова ли? Может быть, ее тоже наказали? Заперли в каюте, лишили связи? Или она просто забыла о Лисе, как только их поймали?              Последняя мысль была самой страшной. Лиса гнала ее, но она возвращалась снова и снова.              Ночи стали адом. Лиса лежала в своей новой койке — теперь она жила в другом кубрике, ближе к сектору F, с чужими людьми, которые на нее косились — и смотрела в потолок. Вспоминала. Запах Дженни. Ее смех. Ее шепот: «Я люблю тебя». Ее тело под своими руками. Ее глаза в момент наивысшей близости.              Она гнала от себя мысли, что всё кончено. Но с каждым днем надежда таяла.              Через месяц Лиса уже почти смирилась.              Она работала как зомби, не чувствуя ни усталости, ни голода. Чеён, которая узнала о ее переводе и пришла проведать, пыталась ее растормошить, таскала в столовую, заставляла есть, но Лиса была как стеклянная — смотрела сквозь людей, отвечала односложно, жила только прошлым.              — Очнись, — трясла ее Чеён. — Мир не рухнул. Ты жива, здорова, работа есть. Что еще надо?              — Ничего, — отвечала Лиса. — Мне ничего не надо.              И это было правдой. Без Дженни ей действительно ничего не было нужно.                            Однажды, возвращаясь с внешних работ, Лиса проходила мимо информационного терминала в коридоре сектора F. На экране крутили новости колонии — стандартную пропаганду: какие успехи у пассажиров первого класса, какие достижения у экипажа, какая погода на новой планете (пока еще только прогнозы).              Она уже хотела пройти мимо, когда изображение сменилось.              И вдруг — ее лицо.              Дженни.              В элегантном костюме цвета слоновой кости, с идеальной укладкой, с улыбкой, которая не касалась глаз. Она стояла рядом с молодым человеком — высоким, красивым, с правильными чертами лица и пустыми глазами. Они держались за руки — ритуальный жест, отрепетированный до автоматизма.              Лиса замерла. Сердце пропустило удар.              Голос диктора — сладкий, официальный — лился из динамиков:              «...рады сообщить о помолвке Дженни Руби Джейн Ким и наследника семьи Чон, которая состоится по прибытии на Проксиму Центавра. Это событие укрепит союз двух влиятельнейших семей и станет основой для будущего процветания колонии. Церемония бракосочетания запланирована на первый месяц после высадки...»              Лиса смотрела на экран, и мир вокруг нее рушился.              Она знала, что это должно было случиться. Знала, что у них нет будущего. Знала, что Дженни принадлежит не ей, а этому миру, этим правилам, этой клетке. Но видеть это своими глазами, слышать эти слова...              На фото Дженни улыбалась. Красиво, правильно, идеально. Только глаза... глаза были пусты. Такими глазами смотрят на вещи, которые не имеют значения. Такими глазами смотрят в никуда.              — Она не хотела, — прошептала Лиса. — Она не хотела.              — Конечно, не хотела, — раздался голос сзади.              Лиса обернулась. Чеён стояла за ее спиной, тоже глядя на экран.              — Но это не меняет дела. Она — пассажир первого класса. Ты — техник. Между вами — пропасть. И тебе ее не перепрыгнуть.              — Я знаю.              — Тогда иди отсюда. Не смотри. Забудь.              — Я не могу забыть.              — Придется. Иначе сломаешься.              Лиса не заметила, как по щекам потекли слезы. Впервые за много лет. Впервые с тех пор, как умерла мать.              — Пойдем, — Чеён взяла ее за руку. — Пойдем отсюда.              Она увела Лису в кубрик, усадила на койку, дала воды. Лиса сидела, глядя в одну точку, и молчала. Внутри нее было пусто. Так пусто, как бывает только в открытом космосе — без воздуха, без тепла, без жизни.              Она думала о том, что теперь Дженни будет жить в другом мире. Что они никогда больше не увидятся. Что ее запах металла заменит запах дорогих духов ее мужа, а ее шершавые руки — мягкие ладони аристократа. Что их ночи, их разговоры, их любовь станут просто воспоминанием — прекрасным, но бесполезным.              И еще она думала о том, что несмотря ни на что, она не жалеет. Ни об одной минуте, ни об одном поцелуе, ни об одной ночи. Потому что Дженни подарила ей то, чего у нее никогда не было — чувство, что она живая. Что она не просто шестеренка в огромной машине, а человек. Со своим сердцем. Со своей любовью.              — Спасибо, — прошептала Лиса в пустоту. — Спасибо, что была в моей жизни.              И продолжила жить. Работать. Дышать. Потому что выбора не было.

Год спустя.

      «Эдем-7» приближался к Проксиме Центавра.              Корабль готовился к выходу на орбиту. Системы работали на пределе, экипаж сутками не выходил из смен, проверяя каждый узел, каждый механизм. Через три недели начнется высадка. Пассажиры первого класса улетят первыми — на шаттлах, в комфорте, с шампанским и поздравлениями. Потом эконом. А экипаж останется на «Эдеме-7», чтобы готовить его к обратному рейсу. За новой партией колонистов. За новой надеждой. За новой жизнью, в которой им не будет места.              Лиса стояла в обсерватории С-12, глядя на приближающуюся звезду.              Проксима Центавра. Красный карлик, светящий тусклым оранжевым светом. Вокруг нее вращались планеты — три скалистых мира в зоне обитания. На одну из них через три недели ступит Дженни.              Лиса не думала об этом. Вернее, думала постоянно, но уже без боли. С тихой, светлой грустью, как думают о чем-то прекрасном и навсегда ушедшем.              Год прошел. Год работы на внешней обшивке, год ночей в одиночестве, год воспоминаний, которые стали частью ее, срослись с кожей, как те шрамы, что целовала Дженни. Она привыкла к пустоте внутри. Научилась жить с ней.              Чеён говорила, что ей нужно с кем-то познакомиться, завести отношения, что жизнь продолжается. Лиса только качала головой. Она не могла объяснить, что после Дженни никто не нужен. Что Дженни была не просто любовью — она была откровением. Она показала Лисе, что такое быть живой по-настоящему. Этого не заменит никто.              Сегодня был особенный день. День, когда Лиса решила прийти сюда в последний раз. Попрощаться.              С-12 скоро закроют на реконструкцию — оборудование устарело, экран заменят на новый, более совершенный. Старая обсерватория исчезнет, как исчезло столько всего.              Лиса стояла, глядя на звезду, и думала о Дженни. О ее улыбке. О ее голосе. О ее руках. О том, как она пахла — жасмином и морем.              — Прощай, — прошептала Лиса. — Счастливой тебе жизни на новой Земле.              Она уже собиралась уходить, когда дверь за ее спиной открылась.              Лиса замерла. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось где-то в горле.              Она не оборачивалась. Боялась, что если обернется, видение исчезнет. Что это просто игра уставшего мозга, очередной сон наяву, от которого она проснется в своей холодной койке.              — Я знала, что найду тебя здесь, — раздался голос.              Тот самый. С хрипотцой. С нотками жасмина и тоски. С той самой интонацией, которую Лиса помнила каждую ночь в течение года.              Она медленно, очень медленно повернулась.              Дженни стояла в дверях.              На ней был облегающий черный костюм — не из шелка, из более грубой ткани, почти такой же, как у членов экипажа. Комбинезон обтягивал ее фигуру, подчеркивая каждый изгиб — и Лиса с удивлением заметила, что Дженни похудела, осунулась, но стала еще прекраснее в этой новой, более жесткой красоте. Волосы стянуты в небрежный хвост — ни следа от идеальных укладок, которые были на том официальном фото. Ни грамма косметики на лице. И глаза — такие же, как тогда, в первую их встречу. Глубокие, темные, полные того же одиночества.              Но сейчас в них было что-то еще. Решимость. И любовь. Та же самая любовь, которую Лиса помнила.              — Ты... — голос Лисы сорвался. — Как ты...              — Сбежала. — Дженни улыбнулась. Улыбнулась той самой улыбкой — настоящей, живой, той, что была только для Лисы. — Забрала свои накопления, подкупила охрану, перепрограммировала идентификатор. Теперь я официально — член экипажа. Техник-стажер. Направлена в твой сектор.              Лиса смотрела на нее, не веря. Не могла поверить.              — Но помолвка... твой отец... будущее...              — Мое будущее — здесь, — перебила Дженни. — С тобой. Я не хочу золотой клетки. Не хочу мужа, которого не люблю. Не хочу жить чужую жизнь. Я хочу быть свободной. И единственный раз в жизни я была свободна — с тобой.              Она шагнула вперед. Еще один. И вот они уже стояли друг напротив друга, как год назад, в этой же обсерватории.              — Я не умею ничего делать, — сказала Дженни. Голос ее дрожал. — Я не умею чинить, не умею работать руками, не умею жить как экипаж. Но я научусь. Ради тебя. Ради нас. Если ты, конечно, захочешь... Если ты еще...              Она не договорила. Лиса закрыла ей рот поцелуем.              Долгим, глубоким, отчаянным. Вкус ее губ был тем же — жасмин, бергамот, ваниль. И в то же время другим — теперь в нем была сталь, решимость, свобода. Вкус человека, который сделал выбор. Который выбрал ее.              Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, обе плакали. Слезы текли по щекам, смешивались на губах — соленые, теплые, живые.              — Ты сумасшедшая, — выдохнула Лиса.              — Знаю.              — Тебя будут искать.              — Будут. Но корабль большой. А мы маленькие. Мы спрячемся. Ты же знаешь все тайные места.              — Ты потеряешь всё.              — Я уже потеряла всё, когда думала, что больше никогда тебя не увижу. Остальное не важно. Ты — мое всё.              Лиса смотрела на нее и не верила своему счастью. Дженни смотрела на Лису и улыбалась сквозь слезы.              — Я люблю тебя, — сказала Дженни. — И больше никогда никому не позволю разлучить нас.              — Я тоже люблю тебя, — ответила Лиса. — И никогда никому не отдам.              Они обнялись, прижавшись друг к другу так крепко, будто хотели стать одним целым. За иллюминатором сияла новая звезда. Корабль летел к новой жизни.              — Ты пахнешь металлом, — прошептала Дженни, уткнувшись носом в шею Лисы.              — А ты пахнешь жасмином и морем.              — Мы будем вместе. Всегда.              — Всегда.              И они стояли так, обнявшись, в обсерватории С-12, и чувствовали, как внутри них зажигается своя звезда — та, что будет гореть всегда, что бы ни случилось.              Потому что настоящая любовь сильнее любых законов, любых запретов, любых расстояний. Даже таких огромных, как космос.

Конец.