конец начала

— да ты понимаешь своей башкой, что вообще происходит? хочешь за решёткой просидеть оставшуюся жизнь или чего ты, сука, добиваешься? в ярости кричал хенкин старший, тыча пальцем в лицо бори и сильнее приближаясь тяжёлыми шагами к робеющему сыну, который, к слову, до кровавых отпечатков вжимает слегка отросшие ногти в мягкую кожу ладоней, потупив взгляд в пол. — я тебя, блять, спрашиваю. со стиснутыми зубами и резкими паузами в словах прорычал взрослый, испепеляя тёмными глазами впереди стоящего. боря не может посмотреть вверх — страх охватывает его полностью, засталяя сжиматься. всю жизнь боится, не пытаясь сопротивляться, как губка, впитывая в себя всю злость отца. зная, что заслужил это, стыдно краснеет перед мужчиной, глупо надеявшись, что скоро всё закончится. и желательно навсегда. да, было бы неплохо, если его прямо сейчас приложат башкой об стену, раздробив её, превратив в кровавое месиво. злоба закипает у обоих и одно неправильное движение может привести к взрывающим последствиям. боря медленно, не поднимая головы, переводит острый взгляд на отца, продолжая до звона в ушах сжимать челюсть. от вида взрослого хочется показательно сморщиться, сделать наконец хоть какое-нибудь сопротивляющее действие — но ничего. так будет продолжаться всегда, ведь хенк не перестанет робеть перед родительским гнетом, продолжит сопливо терпеть, а потом выливать всю накопившуюся агрессию на чужих и близких людей. он не посмеет показать ни единой жалкой эмоции в присутствии этого человека, ведь знает, какие упреки ожидают его после. внезапно хенкин старший хватывает сына за ворот толстовки двумя руками, сжимая его с неимоверной силой и притягивая к себе. потряхивает немного, выкрикивая привычные обвинения и оскорбления, а затем переходит к запретной технике своего мастерства — давит на больное, на ещё не успевшие зажить раны, с каждым днём всё сильнее пощипывающие, отдавая по всему телу. — кислова этого вашего надо в дурку сажать, долбаёба конченого. ты думаешь, я это ради тебя, блять, всё это тут проворачиваю с ним? отговорки, закрытие глаз на всю хуйну, что он вытворяет каждый раз? хуй там плавал. после этого, я тебе клянусь. с этого момента ты ни разу не увидишь его, понял меня? я устрою вам, мудакам, веселье. хотите по-крутому — будет так, но в этот раз на моих, сука, условиях. взрослый нависает сильнее, из-за чего хенк весь сжимается, прикрывая глаза. — ты думаешь он тебя после всего этого по головке погладит или чё. ты вообще вдупляешь или нет? он тебе, мудаку, сам все кости попереломает, а ты тут его отгораживаешь стоишь вечно. благородный дохуя? мразь он, боря — мразота последняя, каких я ещё в жизни не видывал. от знакомого имени хенка потрясывает, а в груди с болью и горечью распадается сердце, собрать которое воедино уже вряд-ли получится. отец прав. и хенк это знает. все понимает, не дурак же. но всё ещё надеется на счастливый конец, какой бывает только в блядских детских сказках. слишком утопично. боря находился на грани. не смей, блять - пронеслось вихрем в голове у готового сорваться подрагивающего парня. слова так и остаются лишь в сознании, ведь легче промолчать. всегда проще, чем становиться противоборствующейся силой разгневанного отца. необходимо просто выдержать эту позорную сцену, а дальше легче. всегда легче — уткнется глупым лицом в мягкую подушку и пролежит так до следующего дня, пока его снова за шкирку и с пинками под зад не заставят вставать, засталяя надевать маску счастливого члена семьи. уже не выдерживая натиск бушующих эмоций, хенк, раздувая ноздри и сжимая раскрасневшие губы, глубоко вдыхает, заставляя дрожь пройти по всему телу. в голове с каждым последующим мгновением мутнеет, принуждая жмуриться. ворот кофты наконец-то отпускают, неприятно толкая вперёд и парень тревожно смотрит, замечая отвернутую фигуру отца, которая судорожно проводит ладонями по лицу, растирая его. парень облегчённо выдыхает, переводя взгляд куда-то в сторону. кажется, отпустило. не успевая сделать шаг назад, хенк резко поднимает тяжёлую голову, улавливая лишь очертания приблизившегося силуэта вместе с последующим оглушительным ударом куда-то в щеку. от неожиданности он вздрагивает, успевая лишь в надежде сомкнуть глаза и приподнять руки. блядство. мужчина нависает тяжелой тушей над сломанным сыном и разъяренными кулаками целится в бок. хенк весь сдавливается, хватаясь ладонью за обжигающий след на лице, и продолжает морщиться, прогоняя подступившие слёзы. его тело с силой и тяжёлым звуком впечатывают в стену, принуждая неприятно стукнуться головой, а затем и вовсе поникнуть к полу. тень впереди удосуживается последний раз окинуть подопечного осуждающим взглядом, а затем уходит, с громких хлопком закрывая дверь, заставляя содрагаться не только стены в квартире, но и сидящего на полу разбитого хенка. парень застыл в исступлении, переставая различать перед собой предметы. скула непринятно пекла, с запечатленным гневом родителя на бледной коже. в голове эхом раздавался звон, от которого приходилось сдавливать себя ладонями. одновременно с этим, горькая ненависть заставила парня встать на ноги, опираясь о стену. перед глазами закружилась картинка, но спустя мгновения вроде отпустило и он шатающимися движениями прошёл к себе, запираясь и тихо спускаясь по двери. в квартире повисла удушающая тишина. хенк был рад, что они хотя бы находились в ней одни и никто не смог запечатлеть такую унижающую сцену. мама с сестрой отправились к какой-то общей знакомой, обещая вернуться следующим днём и оставляя двух мужских особ наедине, что, собственно, и стало роковой ошибкой. послышался звук грубых бормотаний отца и включающегося телевизора, что немного облегчило ситуацию. в голове роем сгущались различные мысли, ещё больше нагнетая и усугубляя паршивый настрой хенка. каждый раз его разбивали вдребезги, не давая шанса даже поразмыслить. поэтому ему приходилось постоянно пожирать себя изнутри, закапываясь всё глубже и глубже. это изнуряло и истощало с каждым днём сильнее. от понимания, что все это никогда не закончится хотелось выть. он никогда не выберется из этого адового дна под названием коктебель. на тихую и спокойную жизнь здесь можно даже не рассчитывать - это он понял давно. желания находиться в четырёх стенах с этим уродом нет абсолютно. ему необходимо получить дозу прохладного воздуха и, по хорошему, прокричаться, а здесь это окажется проблематичным, ведь снова слушать угрозы ему ужасно не хотелось. поэтому, не раздумывая больше ни секунды, парень схватывает лежащий на столе телефон, мимолетно замечая цифры, высветившиеся на экране: 00:32 - пиздец. хенка это не смущает и он вылетает из квартиры, с грохотом закрывая за собой массивную входную дверь. свежий ветер приятно отрезвляет, холодом дуя в лицо, заставляя непринужденно потрясываться. хенк наконец-то ступает в ночную темноту, спустя пару минут, заключавшиеся в тихих попытках прийти в себя. получалось слишком плохо. руки продолжали тревожно содрагаться, а перед глазами потихоньку мутнело. мысли путались и проваливались куда-то далеко из-за чего невозможно было остановиться на конкретном. глубокие вдохи не помогали, в груди продолжала растекаться злоба вперемешку с отчаянием, а воздуха перестало хватать из-за тщетных попыток заполучить больше, чем нужно. парень опирается ладонями о колени, безрезультатно хватая свежесть ртом. поворачивает голову в сторону, а затем и всё тело, поднимая взгляд выше. из небольшого окна на третьем этаже выглядывает темный силуэт, явно направляя свой испепеляющий взор на парня внизу — отец. хенк яростно прикрывает глаза, тяжело вздыхая, и, переведя дыхание, быстрыми шагами направляется за угол. вдали пронеслись звуки открывающегося окна и громких криков грубого баса, но в этот момент хенк уже не вслушивается. ищет в кармане привычную пачку сигарет, и выуживает оттуда один сверток, располагая его между двумя пальцами правой трясучейся руки. хочется сбежать отсюда далеко-далеко, забыть весь этот ежедневный кошмар, эту блядскую школу, лицемерных одноклассников и учителей, забыть про будущее и спокойно наслаждаться жизнью, не переживать ни о чём, быть в потоке и лететь, пока время и воздух сами несут тебя в нужное русло. в нужные руки. хенк внезапно переходит на бег, каждый раз вдыхая в себя едкий дым, заполняя давящую пустоту внутри. в голове вновь и вновь производится картина стоящего перед ним мужчины и слова, которые он говорил. киса. мысли о нём приводят к бесконечным терзаниям и робкой дрожи в разгоряченном теле. всё вокруг становится абсолютно неважным, пустым, бессмысленным. сгущающая тьма притягивает, завораживает и манит к себе. там тихо. настолько, насколько этого сейчас вообще хотелось. хенк проваливается в неё, предоставляет себя на производ непредсказуемый судьбы. думать не хотелось, а чувства мешались между собой. среди них определенно были обида и ненависть, предназначенные вовсе не отцу, вовсе не этому глупому городу или одноклассникам, не судьбе или сложившимися обстоятельствами. эти эмоции он предоставлял самому себе. все последние недели он постепенно саморазрушается, стойко терзая себя глубокими противоречивыми чувствами. время не лечит, а дальнейший мрак только настойчивее темнеет. он попросту не может не злиться на себя после всего произошедшего: убийство человека и замешенность в нескольких других, враньё всем и, что самое главное, фактическое предательство своего лучшего, блять, друга. у него была возможность обо всем изначально посоветоваться, высказаться и тупо обсудить всё наедине. но нет же, мы действительно дохуя благородные и самостоятельные, чтобы интересоваться чужим мнением, даже если оно принадлежит самому родному человеку. изначально нельзя было расчитывать на что-то хорошее, а все, что он строил долгими и мучающими годами может разрушиться так скоро и так резко. от этой мысли хочется отвертеться, никогда не думать о возможности такого. он попросту не сможет жить дальше. сейчас то не хочется, а что будет без него? вряд-ли у него в целом будет какое-то продолжение..

*****

морские просторы ближе к берегу манят, дальние воды завораживают хмурым сизо-тёмным светом. волны, окруженные тишиной ночи, осторожно бьються о промокшие ноги хенка. прохладный туман окружает, аккуратно оседая на парня. шум моря не успокаивал, а только усердно приумножал тревожные мысли. хотелось пройти дальше, поплыть и залечь на дно где-то там, оставив после себя лишь небольшие бульки и всплеск бушующей стихии, довериться ей и передать собственные переживания, в надежде, что она сможет развеять их по воздуху.

*****

и ветер приносит его в знакомые места. в нужные, как ему кажется, руки. хенк неустойчиво стоит на ноющих ногах и судорожно дышит. узнает родную пятиэтажку и стоящие лавочки рядом. он мечется и неуверенно шатается. робко заходит в постоянно открытый и раздолбанный подъезд в котором, к слову, не работал свет. варианта уйти не было, потому что хенк уже слабо стучит в первую дверь на этаже. спустя несколько десятков секунд, наполненных внушительной тишиной, за перегородкой слышатся шорохи, а затем и твердый шаг. кто-то посмотрел в глазок, два раза прокрутил замок на дверной ручке, нажимая на неё, распахивая дверь. из темноты показался знакомый силуэт с растрепанными кудрявыми волосами. он вопросительно глядел вперёд, сначала и вовсе не распознав пришедшего. повисла секундное молчание, которое нарушил прокуренный и до боли знакомый голос. — аа, хенкалина ты что-ли? бля буду не узнал, проходи. парень распахнул дверь, приглашая войти, а затем запер её за промокшим хенком. вообще, в таком визите в целом не было ничего удивительного. они часто заваливались друг к другу на хату посреди ночи и почти всегда по одним и тем же причинам. киса приходил в случае необходимости переночевать после бурного тусовочного вечера и не показываться на глаза вечно переживающей матери. хенкин же — после очередной ссоры с отцом и невозможности находиться в привычной "домашней" обстановке. для них это стало уже обыденностью и некой личной традицией: на протяжении сумерек и утром никто никого не расспрашивал, никто никогда не вдавался в подробности неожиданного прихода, если, конечно, гость сам не решится объясниться, что было редким исключением. они всегда всё понимали без слов и, возможно, именно это стало их главной проблемой — проблемой неумения откровенно разговаривать друг с другом. конечно, были такие моменты, например в разгаре вечеринки, когда они оставались наедине и начинали философски размышлять на различные темы, в том числе, на их собственные жизненные проблемы, но всё это никогда не проходило на трезвую голову — либо под препаратами, что касается в основном кислова, либо под тяжёлыми действиями крепкого алкоголя. впоследствии никто никогда не упоминал и не спрашивал про такие душевные порывы. слишком уж это было, по их суждениям, сентиментально и интимно, походившее больше на глупые и бредовые речи на чересчур хмельную голову. кислов непринужденно прошёл к себе в комнату с немым приглашением и плюхнулся легким весом на теплую кровать. хенк же разулся, применив на это последние силы, а затем робко прошёл в родную комнату, как обычно освещённую красным светодиодом на потолке. парень в исступлении остановился посреди прокуренной и слегка задымленной комнаты, судорожно теребя подол ледяной кофты нервно дрожащими руками. не находя в себе решимости даже поднять голову, он тупит взгляд в пол, стараясь скрыть сильный тремор в теле. никогда ещё хенк не чувствовал себя настолько жалко и разбито, как в этот миг. кажется, над ним сейчас посмеются и, подобно собаке, выпроводят тапками из дома. но киса ведь не такой.. по крайней мере он надеется. хочется прямо сейчас навсегда раствориться в воздухе, но парня хватает лишь на то, чтобы замереть на месте, не подавая признаков жизни. всё же, у него остается возможность прямо сейчас быстро свалить, возможно, проявив таким образом слабость. но настоящая слабость — это всё, что происходит сейчас. боится даже представить свой вид. — я реально пересрал, когда в дверь постучали, думал это уже за моей тушей наконец приперлись в такой то час, а тут ты, слава богу. кстати чего приш... обрывается на полуслове лежащий, переводя взгляд на парня. теперь уже он замирает в исступлении, вглядываясь в темноту комнаты. хенк чувствует на себе их — горящие тревожным огнем темные глаза кислова. пару мгновений опять царит удушающая тишина. хенк вообще не знает для какой цели припёрся сюда опять, нарушая спокойные дни друга. хочется разреветься от твердо давящей обиды на самого, сука, себя. буквально на щепки разбивает каждый раз их итак еле сложившиеся относительно приятные отношения. в который раз делает это, даже не пытаясь объяснить себе на кой чёрт ему всё это. глаза по-прежнему направлены вниз, а дыхание и вовсе задерживается в ожидании непонятно чего. — ээй, эээй, хенк, блять. ты чего? кислов поднимается на локтях, приближая кудрявую макушку с помятой подушки ближе. не понимает, что происходит, а затем откладывает нагретый телефон в сторону. сводит густые брови к переносице и встаёт на ноги, тихо, как к маленькому зверьку, подходя к другу. он останавливается и слегка нагинается, пытаясь рассмотреть разбитое во всех смыслах лицо хенка. робко протягивает пальцы к ссадине, осторожно проводя по бордовому отпечатку на мокрой коже, а затем аккуратно кладёт ладонь на плечо. — борь? он продолжает заглядывать в стеклянные глаза друга, смотрящие куда-то в пустоту. непонимающе осматривает его и только сейчас понимает, что он до ниточки промок. сопоставляет дважды два и сочувственно сжимает губы, поглаживая большим пальцем холодную ткань одежды. — вань, я... не успев проговорить до конца своим приглушённым и совсем не узнаваемым голосом, парень ловит себя на том, что собственный подбородок предательски подрагивает, как и последнее произнесённое слово. хенк усердно сдерживает порывы рыданий и поэтому сильно смыкает губы, до металлического привкуса зажимая их изнутри зубами. начинает медленно покачивать головой из стороны а сторону, прикладывая ко лбу слишком колеблющиеся пальцы рук. из последних сил держит себя и хочет сказать что-то ещё, заполнить пустоту оправдывающими словами и опередить жалкие всхлипы. легкие руки обхватывают его тело полностью, согревающими, тёплыми движениями обвивая спину. кислов не произносит ни слова и лишь с сочувствием прикрывает глаза, успокаивая друга. мысли быстро скачут в голове, а сердце больно сдавливает, распространяя на всё тело. руки хаотично гладят ткань одежды, а затем резко застывают на месте. ваня чувствует дрожь чужого тела и смахивает всё на, кажется, сильное переохлаждение. послышались тихие всхлипы и частые шмыганья носа, из-за чего парень слегка отстраняется, нежно приподнимая двумя ладонями бледное лицо растерянного хенка. он, в свою очередь, отчаянно морщиться, снова издавая звук сильно красным носом и наполовину закрыв глаза, уже наполненные солёной жидкостью. только сейчас видит две широкие и мокрые дорожки, стекающие в приоткрытые губы, уголки которых заметно опустились вниз, а потом вниз по шее. данная картина заставляет кислова с ужасом осознать всю сложность ситуации, он не может спокойно наблюдать за таким хенком. он действительно находится на грани, и поэтому, единственное, что может сделать сейчас для него ваня это глупо стоять рядом, обнимая его содрагающееся с каждым полным вдохом тело. ваня прижимает сломанного хенка к себе, прикладывает его голову к груди, аккуратно распутывая его пряди потертыми пальцами, а потом зарываясь сухими губами в них. боря плачет истерически, задыхаясь, с громкими всхлипами и короткими неожиданными скулениями. с надеждой вжимается ладонью в темную ткань футболки кисы, робко перебирая её пальцами. всё остальное теперь отходит на задний план, становится абсолютно неважным, он умоляюще прижимает друга к себе, мечтая, чтобы этот миг не заканчивался никогда. киса чувствует телом резкое стучание чужого сердца и потихоньку пропитывающуся мучительными слезами собственную футболку. он, конечно, все понимает. ему не нужны слова и какие-либо объяснения. но в этот раз они поговорят: откровенно и с подробностями. обязательно поговорят, но немного позже. сейчас им необходимо просто почувствовать друг друга. обменяться душевными тревогами с помощью теплых и крепких объятияй. связь между ними с каждой секундой уверенно растёт, и вероятно, будет увеличиваться дальше. спустя время они перестанут узнавать старых себя, ведь дойдут до пика близости в отношенях. в этот раз благодаря откровенным разговорам друг с другом, и отсутствием попыток решить проблемы самостоятельно. они станут опорой друг для друга. но только немного позже.