Женская независимость

Женщины всегда были сильны.

      Чертовски сильны. Разгребать кошмары, жить в вечном мужском и общественном давлении, прятать свою пламенную натуру куда подальше и учиться быть светской леди, чтобы просто влиться в общество. Чтобы просто не считаться «простушкой с деревни», необразованной, без манер и изысканных привычек, без грамотной речи и выразительных словесных оборотов, зато – с пламенной душой, рвущимся из груди сердцем, с гордостью. Приходилось менять себя, учиться быть другой, привыкать. А ещё – изменять себе. Жить, постоянно держа у лица маску – красивую, парадную, такую, как надо обществу, но не самой женщине.       Быть благовоспитанной, сдержанной, умелой, способной угодить каждому, кто заинтересуется ей. А ведь тогда женщину даже за человека не считали. Просто дополнение к мужчине, как красивая безделушка. А про репродуктивное насилие вообще стоило бы помолчать. Единственная обязанность женщины тогда – родить и воспитать. И неважно, насколько это мучительно, больно, практически нереально. Хоть разбейся, но за выстраданного ребёнка всё равно будут восхвалать отца, а не мать. Потому что для мужчины воспитание – дело благородное, почётное, а воспитание для женщины – обязанность. Мол, обладаешь такой репродуктивной функцией, значит пользуешься. Хочешь того или нет – женщин не спрашивали.       Это – как брать человека за волосы и опустить лицом в грязь. Жизнь женщины так и ощущалась. Начать даже про эти муслиновые платья, которые женщины носили даже в жуткие холода, в то время как ткань была абсолютно не предусмотрена для подобных геройств. А почему хотелось быть привлекательной даже в собачий мороз? Наверное потому, что останешься быдлом в более культурном – «девка», если представитель мужского пола просто пройдёт мимо, не удостоив вниманием даму, оказавшуюся в таком невыгодном положении просто потому, что она родилась женщиной, и была вынуждена цепляться за мужчину, чтобы не остаться на улице голодной и холодной.       Жестокие реалии, насколько бы омерзительными по ощущениям они не были, но в них были и плюсы, насколько их вообще можно было назвать плюсами – они закалили женский характер. Приучили держать рот на замке, даже если приходилось душить себя изнутри, чтобы не выдать бог весть что, за которое обязательно прилетит от того, кто будет посильнее. А таких «кто посильнее» было много. Мужчина всегда сильнее женщины, и этот факт, порой, неимоверно бесит. Просто до тряски, истерики, психоза из-за совершенно необоснованной несправедливости. Никаких споров, упаси Господь, а то ещё умалишённой, бесноватой посчитают. Только покорность – абсолютная, беспрекословная, горькая.       Складывалось такое впечатление, что родилась женщиной – автоматом перестаёшь считаться, в первую очередь, человеком, которому тоже больно и неприятно. Которому тоже печёт язык возразить и предъявить то, что вертится на языке так давно, что въелось в мозг, подобно ржавому гвоздью.

      Несправедливо.

      Дамы не злые. Просто когда кошке наступают на хвост – тоже будет каждый раз шипеть на виновника вспышки её боли и травмы. Таково свойство крошечного зёрнышка в мозге, что зовётся амигдала – ставить крест на источнике потенциальной угрозы или намёке на неё. Инстинкты, выработанные годами, и спасшие не одну и даже не тысячу жизней. Доведённая до автоматизма вежливость, под коркой которой кипела и бурлила сухая грубость, начала отходить на второй план, когда стало ясно, что если не бороться, то тебя просто пристыдят, утопив в грязи, написав на лбу сценарий всех несчастных путей бедной девушки, которая просто устала терпеть отношение к себе, будто она вовсе не девушка, а вещица, что в любой удобный момент можно просто сломать, разобрать, выбросить, осводив место для новой, ещё целёхонькой, не видевшей всю пыльную фальш прекрасия женских тягот.       Чувство такое, что «светское» общество наступало на горло специально – с привычным садистским удовольствием, будто всем состоявшим в парламенте преисподней льстило, что приходится не просто «лезть из кожи вон», а вылезти, вывернуть наизнанку и залезть в неё снова, обернувшись в шкуру другой, более благоприятной для окружения личиной. Подрезало мысли, ещё не успевшие пройти все фильтры мозга, чтобы оказаться на финишной прямой своего пути – на языке. Только подрезало, не срубало. Не как топором или секатором, например, а острой маленькой шпилькой, с лёгким неприятным нажимом вставленную в болезненную точку для профилактического давления.       Чем глубже женщин давили в грязь, тем меньше становилось кислорода для дыхания. А ведь выживать как-то тоже надо, ибо далеко не все женщины искренне хотят чувствовать себя куклой – красивой, но бесполезной. Толк от которой только для услады взора, не больше, и то, вскоре, глаза привыкнут к её профилю, и станут воспринимать не больше, чем часть интерьера. Но времена менялись. Менялись правила, менялись люди. Самодержавную власть светского общества упразднили, так скажем, уступая место свободе натуры человеческой. Ведь все мы вольны по праву.

***

Ленты. Бантики. Цветы.

      По такому клишерованному описанию праздника с глубокой и тяжелой по своей сути историей, не трудно догадаться, о каком дне, собственно, речь. Если оторвать лист календаря, то можно увидеть символ бесконечности в вертикальном положении и первый месяц весны снизу.       Да, честно, было было неплохо оставить все дела на потом, и посвятить день себе. Вспомнить, что, как бы, личная жизнь тоже терпеливо ждёт, когда про неё вспомнят и обратят внимание. Кровь, оставшаяся после дезинфекции, проведённой без должного усилия, напоминала вино, которое давно хотелось налить в бокал и забыть о проблемах до завтра, до прихода головной боли, сообщений от начальства и коллег. Уже превозмогает желание купить торт и недорогую, на качественную бутылку вина, закрыться в своей квартире и слушать музыку. Ноты сливаются в звуки, звуки в мелодию, а мелодия протягивает свои тёплые руки в сердца неравнодушных к ней, и пригревает, одаривая их ощущением эйфории.

Но нет. Нельзя же так всё бросить.

      Бросить нельзя, а иногда очень хочется. Даже в свой заслуженный праздник Акико не может позволить себе такую вещь, которая установилась, как роскошь, но по сути должна быть совершенно обыденной – отдых. Маленькая передышка, мгновение забвения, погружение в свой внутренний мир, вместо ворошения проблем настоящего физического.       Безусловно, Дадзай – мразь на редкость живучая. В этом не сомневается, пожалуй, никто. Ни Портовая мафия, отчаянно пытающаяся вернуть Осаму на место, в гнездо, из которого он когда-то не вылетел, а упал. Ни Чуя, отчаянно желающий ему смерти. Впрочем, он и сам хочет умереть, и, наверное, радушно принимает все чёрствые пожелания скорой кончины, как за должное, само собой разумеющееся. Дадзай просто пятно, появившееся на полотне мира совершенно случайно. Пятно, которое так и не осознало, зачем его вообще произвели на этот свет. Каждый хренов раз, когда он был на волоске от смерти, его распроклятая удача работала по принципу какой-то сломанной логики – посылала ему спасение, и неважно в чьём лице.       Смотрел в потолок какое-то время, словно находил в холодных стерильных стенах медицинской палаты что-то чрезвычайно интересное, что потревожило бы его уставший ум. Перевёл взгляд на врача, что сидела за нескончаемыми отчётами в день женской независимости.       Ах, это словосочетание. Акико, по мнению Осаму, была его олицетворением – стойкость и уверенность, гармонично сочетающиеся с внешней изысканностью, чуткостью, аккуратностью. Кто не боялся Йосано, наверное, просто не знал её в лицо, или просто был беспросветно глуп, лишён инстинкта самосохранения. По-другому не объяснишь эту неприличную смелость и, в какой-то степени, уже заходящую за понимание дерзости и рамок. Нельзя же настолько жизнью пренебрегать, будто ещё одна за спиной есть. Жизнь – не игра, в которой если и попадёшь на красную зону, то возрадишься на каком-нибудь сохранении и продолжишь, как ни в чём не бывало. И попытки не ограничены, в отличии от реального мира, в котором всего одна попытка, и провал – бесконечная тьма.       — У вас был тяжёлый день, Йосано-сан? Вы совсем не разговорчивая. Это несколько напрягает, знаете ли.

Да шёл бы ты к чёрту.

      Медик вздохнула. Кресло неприятно проскрипело, протестуя, когда женская спина коснулась жёсткой кожаной обивки. Вот честно, даже не знаешь, что лучше: когда Акико молчит, или когда говорит без конца. По мнению, без исключения, всех сотрудников агентства – и тот, и другой вариант страшен своей неизвестностью в плане последствий.       — Всё стабильно, Дадзай. Твоя задача – отдыхать, а не заострять рассеянное внимание на несуществующих проблемах других.

Чего?

      Фраза «высосать проблему из пальца» – вот это про Осаму, несомненно. У девушки на лбу написано, что всё ни черта не в порядке. А ему лишь бы докопаться с пустого места, раскрутить нервы, раздуть дилемму. Скучно что ли? Или просто Акико по невнимательности забыла внутри него скальпель, и теперь он, как шило, упирается Дадзаю в желудок, заставляя нервную систему вальсировать и посылать команду в мозг доставать его другим.       — И всё равно вижу, как вы злитесь, Йосано-сан.       — Я не злюсь.       — Да ладно?       Лиловый взгляд, полный смеси недовольства, что подкралось сзади чересчур быстро, и возмущения, под тонкой плёночкой усталости на глазах, метнулся в его сторону. Укол – так ощутился этот взгляд, а последующий томный вздох девушки, как препарат, пронесшейся цунами по вене прежде, чем стать частью процесса метаболизма. Что вот его это «Да ладно?». Ну вот что? Надоело в тишине сидеть? Да, бесспорно, для Дадзая это хуже пытки.       — Не ищи подвох, где его нет. Говорю: всё нормально.       Аж дрожь по телу пробежалась, зазвенело в ушах, когда в помещении повисла пауза. Последние два слова прозвучали настолько фальшиво, что глаз едва не дёрнулся. А подвох, к слову, даже искать не надо – он вот, прямо перед носом висит, даже не пытается замаскироваться под какое никакое, но хотя бы подобие убедительности, хотя бы что-то родственное к правде, даже если на самом деле от правды там ни следа.       — Я лишился возможности ходить на пару дней, но думаю, что зрительные ощущения всё ещё при мне.       Да чем ж в тебя швырнуть посильнее? А вот нельзя, представляете? У Осаму просто стальная презумпция – его ранили, он болен, и телесно, и на голову тоже. Должен отдыхать, но какого-то дьявола никак не уймётся. Вот чего он хочет? Правды? Признания? Ох да, этот индивид всегда знал, как и куда давить, чтобы вышло то, что ему надо.       — Значит, тебе не следовало бы их напрягать, иначе надумаю провести ампутацию за нарушение правил поведения.       Осаму хлопнул глазами. Раз. Другой. Чего? Какие к чёрту правила? Они что, когда-то тут были? Нет, ну рамки определённо были. Ничего криминального не спрашивал, что ему не свойственно, не о расследовании же речь идёт, не о внутренней политике детективного агентства, не о тайных переговорах чиновников, а просто между ними двумя. Как врач и пациент. Что такого то? Обжёгся, зато точно понял – Акико злая. Недовольная, как кошка, которую выгнали с излюбленной ею лежанки. Только Йосано не кошка, а недовольная потому, что даже если её стол завален подарками от агентства, то она всё равно вынуждена приглядывать за ним. А подарки терпеливо ждут, словно взятки.       Понял. Принял. Обработал. Осознал. Железная леди не в настроении. Не то, чтобы плохо, но определённо неприятно. Дадзай тот ещё мастер потрещать, и своим языком, и конечностями тоже. Собеседница, над головой которой словно сошлись грозовые тучи, косо смотрящие на него, вот-вот готовые шандарахнуть его молнией, чтобы унялся, явно не желала протягивать руку в компромиссе, «Ты болтай, а я послушаю твои монологовые дискуссии». Вот незадача. Прям даже... Обидно? А не эгоистично ли это с его стороны, вести себя, как мудак и действовать ей на нервы? Наверное, Акико бы подобрела, если бы Осаму с целиковой уверенностью мог поклясться, что будет вести себя, как минимум, нормально, и не устроит бойкот, если Йосано вдруг вздумается запереть его в палате от греха подальше.       Ручка в руке медика выводила на листах линии, собирающиеся в слова выстраданных отчётов. Такая же невидимая линия появилась между ними. Прям линия Мажино.       Между лопаток закололо, будто туда кто-то пристально и долгое время смотрел, но позади Дадзая была только стена, к которой он прислонился спиной, полусидя на кушетке. Смотрел некоторое время в спину девушки, думая про себя, что международный женский день и в правду олицетворение Йосано – борьбы, достижений, самостоятельности. Если бы она жила в веке так 19-м, то наверняка была бы участницей Марша пустых кастрюль. Восставала бы за женские права, которых, к слову, не было, а не приглядывала за Осаму, как за ребёнком в период самого разгара интереса к окружающему миру.       Поднялся с кушетки, ощутил холод пола под ногами, сделал пару шагов ближе к ней. Взгляд карих глаз приклеился к чёрно-белым отчетам на столе.       — Позволите взять листок с карандашом, Йосано-сан?       У девушки дугой выгнулась бровь. Листок с карандашом? Зачем? Записывать свои мысли туда, ибо Акико совсем молчит? Ну, не пульт от ядерного оружия попросил, так что можно. Медик выудила из стопки документов один, что был лишний, случайно распечатанных в двух экземплярах, и протянула ему вместе с прошенным карандашом.       — Карандаш жёлтый, или красный. Какой у вас в наличии есть цветной.       Совсем что ли? Детство заиграло? У медика не то, чтобы художественный арсенал был, но цвета некоторые всё же имелись, чтобы отмечать что-то важное в календаре или на документах.

Если отвяжешься после этого, то хоть всё забирай.

      Довольную физиономию парня она видела только краем глаза, ибо он снова вернулся на прежнее место, на кушетку. Даже притих, занявшись вознёй с взятым листом и карандашом. Девушка слышала только шуршание бумаги и какой-то весёлый мотивчик, который он мурлыкал себе под нос. Очевидно, чтобы не стать причиной возгорания гнева Акико и ещё и новым телом для научных исследований впридачу.       Интерес взял своё, сколько бы девушка не боролась с ним. Отвернулась от отчётов, что в её представлении уставшего мозга могли встать со стола, приняв вертикальное положение и замахать ручками, мол мы здесь вообще-то, верни своё внимание на место. Натура Дадзая иногда крайне бесила. Например тем, что он повернулся к ней спиной, шаманив над бумагой. И кроме мужской спины она ничего не видела, зараза. Если он пытается как-то себя сам занять, а не стать кукловодом для окружающих его людей, чтобы они играли по его сценарию, то у него это невозможно плохо получается. А интерес к его махинациям никуда не пропал, а только бурлил, как лава в вулкане.       — Чем занят, Дадзай?       Случайно вырвалось, и Акико едва сдержала желание хлопнуть себя по губам, и заодно спину Осаму, чтобы больше не отворачивался, когда она так заинтересована. Бумага продолжала шуршать, а карандаш по ней сипло скрежетал. У Йосано кольнуло щёку, когда она услышала приглушённый смешок, увидела, как его плечи дёрнулись в веселье. Смешно, мудак? А ей всё ещё интересно, что он там промышляет. Составляет план по свержению Мори? Продумывает побег из медпункта детективного агентства?       — Терпения, Йосано-сан.       Вот кому ли о терпении говорить. Девушка не любила, когда ей отказывают в любопытстве, что уже почти превозмогает. Отчёты, лежавшие на столе, наверное были правы, что стоило внимание отдать им, а не Осаму. Стоило отвернуться обратно, как его ладонь легла на её плечо. Вот когда только успевает?       На столе лежал тюльпан, сложенный из бумаги, раскрашенной красным карандашом.

      

Оу.

      Сделанный может не самым самым аккуратным образом, но сделанный... С благодарностью. За терпение к его экспрессивной, временами, натуре.       С тех пор в кабинете медика детективного агентства, в карандашнице с остальными чёрными ручками, стоит бумажный тюльпан, как напоминание, что кому-то неравнодушны страдания Йосано. А если развернуть оригами, то внутри на несколько раз сложенном листке написано:

«Пойдёмте любоваться Сакурой вместо скучной работы?»