Свидание с мертвячкой

      Вечерело. Солнце, уставшее бороться с облаками, осаждавшими его на протяжении дня, с далось. Склонилось к горизонту, раскрасив небо багрянцем заката. Сначала свинцовые тучи налились краснотой, словно раскалённые изнутри страшным жаром, а затем и вовсе расползлись тяжёлыми клубами. Поднявшийся ветер разогнал их обрывки, вернув воздуху прозрачность. Открыл небо, уже полностью охваченное красным пламенем. Полыхало так, словно где-то там, в вышине, открылась заслонка огромной печи.       Жутко — сказали бы фермеры, доведись им поднять головы от земли и обратить внимание на что-то кроме своих посевов. Красиво — не согласился бы с ними Дэвлин, решительно шествовавший в сторону городской ограды. Настроение у парня было приподнятое. Романтическое, можно даже сказать, что не могло не отразиться и на его внешности. Слегка «усевшие» после стирки джинсы и куртка были показательно-чистыми, а красная в белую клетку рубашка — тщательно выглажена маленьким утюжком, представлявшим собой тяжёлый металлический короб, изнутри наполненный углями. По случаю предстоящего свидания он даже привёл в порядок густую, выгоревшую на солнце шевелюру, уже растрёпанную случайным порывом ветра. Жалко. Напрасный труд.       У ворот его встретили четверо приятелей, оставленных дежурить сегодня после заката. По очереди поздоровавшись за руку с каждым, Дэвлин показал им плоский металлический кругляш, которые в довоенное время вроде как служили деньгами заместо крышек. Пропуск от доктора Катца, разрешающий покинуть территорию города. В округе пошаливали рейдеры, поэтому старейшины запретили горожанам выходить за ворота без надобности. Чтобы никого не взяли в рабство или в плен ради выкупа. Надобность надобно было подтвердить необходимостью и разрешением. Поэтому люди, не занятые работой в поле и выпасом браминов, сидели дома, копаясь на своих огородах. Исключение составляли лишь торговцы, закупавшие товары у соседей. Ну и ученик старого доктора, конечно, которому нужно было собирать редкие лекарственные травы и закупать сырьё у барыг-наркоманов в соседней дыре.       Сегодня Дэвлин тоже уходил за травами. Якобы. Надобность была вполне обоснованной и даже официально подтверждённой, вот только у любого мало-мальски вменяемого человека мгновенно возникал вопрос: почему ты идёшь ты идёшь туда ночью? И отмазаться сказочкой о том, что некоторые цветки раскрываются только по ночам, а значит и собирать их можно только после захода солнца уже вряд ли бы получилось. К счастью парни в карауле прекрасно понимали — зачем именно идёт их приятель, а потому вместо вопросов просто начали прикалываться над ним. Без злобы и желания обидеть, а по-приятельски. Чтобы поднять настроение.       — Ты опять к своей мертвячке собрался, — хохотнул сынок шрифа, по прозвищу Крутой Джо Парню было настолько важно подчеркнуть с вой статус, что придуманное и данное самому себе прозвище он ставил вперёд имени. Чтобы люди «сразу понимали, с кем будут иметь дело». В минуты плохого наст роения Джо мог быть редким говнюком, но тех, кто не оспаривал его лидерства обычно не доставал, да и по натуре парнем был не шибко злобливым. Поэтому и Дэвлин не стал и лезть в бутылку, а просто сказал:       — Ну да, конец месяца же, — его роман с девушкой-гулем не был, да и не мог быть тайной. Слухи в маленьких, закрытых сообществах распространялись бысто и то, что было известно одному, быстро становилось общим достоянием. Так и Дэвлин в своё время, рассказавший лучшему другу о «упырице», спасшей его во время очередного сбора трав был окрещён «женихом мертвячки» ещё до тог о, как это стало правдой. Старики сопротивлялись с упорством старых и жёстких браминов, отказывающихся идти на убой.       Доктор Катц провёл с учеником долгую и обстоятельную беседу. Рассказал о том, как появились первые гули, почему они так выглядят, что собой представляют и чем опасно даже простое нахождение ядом с ними. Об одичании и облучении, дозу которого вполне реально было схватить при близком контакте. Другие тоже говорили с ним. Давили. Пробовали не пускать, но… кто-то всё равно должен был собирать травы. Старый доктор уже едва мог доковылять от больницы, в которой, фактически жил, до бара. Учить же нового помощника времени не было. Люди нуждались в медицине сейчас. Поэтому домашний арест с Дэвлина сняли довольно быстро. А когда его мутировавшая под воздействием радиации подружка ещё и предложила деревне услуги наёмницы, убивая в обмен на лекарства, и вовсе смирились (не без стариковского ворчания, конечно) сделав его ещё и посредником упырицы.       — Я пропускаю тебя, только чтобы посмотреть — будешь ли ты светиться после ночи в её объятьях, — дружелюбно хохотнул Джо.       — Ты же знаешь, что нет, — Дэвлин не врал. Лукавил. Он не светился. Тело возлюбленной не могло сгенерировать излучение такого уровня. Но от её прикосновений и поцелуев на теле оставались пятна. Извращённые стигматы её любовного причастия.       — Ну так радиация же накапливается вроде, не? — спросил Джо и, будучи не уверенным в правильности заявления предпочёл сменить тему. — И вообще, будешь тыкать в мертвячку, твоя сосиска отвалится. А мы будем звать тебя Бесхуёвый. Да, Бесхуёвый Дэв!       — Да? А я слышал, что при длительном облучении, избыток радиации полезен для облученного организме. Как минимум облученный участок тела станет больше и выносливее, а при более удачном стечении может вырасти дополнительная полностью пригодная «конечность», — заявил закадычный приятель и вечный соперник Джо, обладавший не менее колоритным прозвищем.       Грязный Гарри. Не то, чтобы парень не мылся, или вонял как брамин. Просто природа обделила его ловкостью и при впечатляющей физической силе он был крайне неуклюж. Постоянно падал и пачкался, за что и получил унизительную кличку.       — Двухуёвый, — Крутой Джо согнулся пополам со смеху и его красное лицо сделалось багровым, словно обваренное кипятком.       — Пока что ничего не выросло, — с ангельским спокойствием отмахнулся Дэвлин, пока парни гыгыкали, толкая друг друга.       — Если вырастет, или начнёшь светится вышибем за ворота, так и знай, — сказал двоюродный брат Дэвлина Стив, взъерошив тому тщательно приглаженную шевелюру и приведя волосы в привычный беспорядок. Блондин хотел толкнуть его, но Джо разнял их.       — Да беги уже, некрофил, — напутствовал он и горе-любовник почёл за лучшее последовать совету деревенского заводилы.       Простившись с с приятелями, он вышел за сложенную из камней ограду, покинув селение. Закат сгустился и сияние, похожее на кровь, разлилось по земле, озаряя всё, что на ней было. Немногочисленные лужи загрязнённой воды превратились в пятна расплавленной меди, а редкие, скрюченные кустарники, кое-как цеплявшиеся за жизнь в засушливом климате, словно покрылись нежным румянцем. Привычный Дэвлину мир растворился в таинственном полумраке сгустившихся сумерек, чуть подкрашенном багрянцем последних солнечных лучей. Призрачные и обманчивые они искажали всё, что представлялось таким ясным при свете дня.       Зачарованный и почти испуганный пурпурным колдовством вечера, Дэвлин взобрался по осыпающемуся склону невысокого холма и обернулся, бросив прощальный взгляд на посёлок. Скопление деревянных и глинобитных домишек, над трубами которых поднимался голубой дым, вычерчивавший чёткие линии на фоне пылающего неба. Здесь. Там. Одноэтажные постройки были раскиданы по территории без всякого видимого порядка и только на главной улице, которую так никто не удосужился вымостить камнем, сохранялась видимая линейность. На ней было всё, чем мог похвастаться посёлок — больница, офис шерифа, кабак «Сытая игуана», несколько лавок, дом собраний и, конечно же, церковь с маленьким коттеджем, в котором жили священник и его семья.       Льющийся сверху небесный пламень превращал крест на двустворчатой крыше колокольни в пылающее распятие. В символ веры, напоминавший Дэвлину о его падении. Отец Маркус так ему и сказал, узнав что один из его прихожан сошелся с мертвячкой. Даже пышущая в небесах гигантская печь, окрашивавшая тучи в цвет пламени словно намекала на ожидавшие его вскоре адские муки.       «И пусть» — с юношеской беззаботностью махнул рукой Дэвлин. Он никогда не был особо набожным. Верил как и все, конечно, потому что прожить без веры в Пустошах было трудно, но и религиозным фанатиком становиться не собирался. Всегда и во всём следовало сохранять баланс — так Дэвлина учил его уже ныне покойный отец, и так он делал по жизни. Старался, во всяком случае.       Отбросив ненужные мысли парень продолжил путь. Ветер стих. Воздух был чист и прозра чен. Звуки в нём распространялись легко и до него до и дело долетали смех и крики горе-охранников, кричавших что-то в стиле: «Я ебал твою тёлку. И ивою мамку». На что следовало: «Мы братья, придурок, она и твоя мамка!». Закат постепенно прогорал. Его пламя утихло и пустошь погрузилась в густой сумрак. Отыскивать путь становилось сложнее, но Дэвлин рассчитывал добраться до старой дорожной развилки, где раньше стоял указательный знак, а теперь красовался дорожный камень, на котором основатель селения выжег лазером надпись:       «До Булливилля две мили».       Сделавшее её оружие всё ещё хранилось в доме собраний, на пьедестале. Полностью разряженное и пришедшее в негодность. Старики болтали, что однажды появится человек, который починит его и защитит город, но Дэвлин не особо этому верил. Довоенная техника, конечно славилась своей износостойкостью, но тоже была не вечной. Да и зачем лазерное оружие, когда есть дробовик.       Который словно сам собой прыгнул парню в руки, когда он различил впереди в сумерках неясное свечение. Тускло-зелёное, как размазанный в воздухе фосфор оно колебалось из стороны в сторону, словно рой ночных насекомых… или облако радиоактивного песка, в своё время убившее его мать. В пустошах свечение обычно предвещало беду, но он встречался с радиоактивной упырицей…       — Бабс, ты что светиться в темноте начала? — на всякий случай решил спросить Дэвлин, уже понимая, что встрял. Интуиция подсказывала что там в темноте вовсе не Бабс, а хриплый на выдохе стон лишь подтвердил опасения. Глухой, протяжный и жуткий. Он напоминал крик младенца, ставшего стариком, не научившись говорить. Лишенный мысли. Наполненный мукой и… голодом.       Дэвлин вскинул дробаш, выцеливая светящуюся фигуру, которая с каждым шагом становилась всё более отчетливой. Высохшее, будто мумифицированное тело, обрывки белёсой, фосфорной кожи, свисающей с обтянутого мышцами скелета и лицо, выглядевшее так, словно однажды оно просто начало стекать с черепа, но потом так же внезапно передумало и остановилось. Кожа свисала складками как оплавившийся воска. Один глаз заплыл, но второй — пожирал Дэвлина жадным взглядом хищного животного.       Гуль! Светящийся, да ещё и одичавший к том у же. Дегенерация мозговых структур превратила несчастного в живое подобие разлагающегося трупа, не способное к нормальному мышлению и членораздельной речи. Он надвигался медленно. Ломанной, шаркающей походкой мифического живого мертвеца, восставшего из могилы. Рот с неожиданно целыми зубами был широко открыт, а скрюченные руки протянуты в направлении добычи. Гуль непрерывно стонал, как будто каждое его движение было мучительным и Дэвлин, кажется, даже слышал, как скрипят натягивающиеся при ходьбе мышцы. Существование явно не доставляло упырю радости.       Жалость и отвращение направили руку парня. Он подождал пока гуль подойдет к нему ещё на пару шагов и выстрелил. Почти не целясь. Разлет дроби был таким, что промазать с такого расстояния можно разве что специально. Выстрел лёг кучно — прямо в центр тела врага. Скелетная грудь взорвалась разметав ошмётки и разбрызгав светящуюся в сумраке кровь. Гуля отбросило на несколько ярдов. Изрешеченное тело рухнуло на спину и забилось, корчуя пальцами стебли чахлой травы. Человек бы умер на месте. Но гуль…       Дэвлин заколебался. С одной стороны стоило добить бедолагу. Закон Пустоши гласит: убиваешь — убей. Не мучая. Так надо. С другой — патроны были на вес золота, а приближаться к агонизирующей твари для милосердного удара ножом он не рисковал.       Выбор отпал сам собой, когда из темноты раздались ещё стоны. Вскинув голову, парень различил впереди человеческие силуэты, светившиеся словно призраки. Один, два, четверо. Ещё гули. И тоже дикие. Впавшие в примитивное, животное состояние. Превратившиеся в кровожадных каннибалов. В их изглоданных радиацией телах осталось так мало человеческого, что Дэвлин даже не мог сказать — мужчины перед ним или женщины? Да и вряд ли это имело значение. Дикий гуль есть дикий гуль. Не больше.       Численный перевес был на стороне врага и Дэвлина спасало только по-ка только то, что двигались они словно трупы, оживленные злым колдуном. Шаркали, едва волоча ноги и хрипели, со свистом втягивая воздух. Внезапно, один мертвяк вырвался вперёд, жадно скалясь. Похожее на череп лицо, изъеденное некрозом и обезображенное безумием, казалось размытым из-за окутывавшего его свечения. Второй выстрел снес ободранный, шишковидный череп, но оставшихся гулей это не остановило. Все трое разом бросились на него, а парню не осталось ничего другого, кроме как отмахиваться от них прикладом, словно дубиной.       Оружие последнего шанса.       Потеряв надежд у перезарядить ствол, Дэвлин и вовсе отпустил его, позволив вырвать у себя из рук. Вцепившиеся в него гули потеряли равновесие, что должно было выиграть парню несколько секунд, но один из мертвяков оказался проворнее. Распихав собратьев он ринулся вперёд и свалил, таки добычу. Зацепившись ногой за камень, блондин рухнул навзничь, в падении достав нож и выставив перед собой. Напоровшийся на лезвие мертвяк словно не чувствовал боли. Его покрытые язвами руки вцепились в шею Дэвлина, но сломать не успели, вонзившееся в шею лезвие оборвало мучительное существование упыря. Третий. Остались двое.       И эти двое других должны были прикончить горе-путешественника. Они уже приближались, яростно шаркая по траве, пока он извивал на песке, пытаясь выбраться из-под отяжелевшего тела, источающего смрад и радиацию. Его взяли в клещи, обойдя с двух сторон, и уже тянули к нему ободранные до костяшек пальцы, источающие тошнотворный запах гниющей плоти. Длань смерти…       Два винтовочных выстрела, почти слившиеся воедино, прозвучали в ночи хлопками в сравнении с грохотом дробаша. Бах! Бах!       Головы нападавших на него тварей разлетелись, разбрызгивая уже не нужное им содержимое черепов. Светящиеся упыри повалились на землю дряблыми кучами гнилого мяса и Дэвлин увидел свою спасительницу, стоявшую за их спинами. Она появилась из алой закатной мглы мягкой и одновременно грациозной поступью. В каждом её движении сквозила настороженность дикого зверя и легкость, с которой двигались лишь гули — живы и мёртвые одновременно. И пусть ситуация не располагала к романтике, сердце выпрыгивало из груди, а на лице застывали капли светящейся крови. Дэвлин позволил себе полюбоваться мёртвой подружкой.       Бабс была высокой и стройной. Худой, истончённой, почти скелетной, что не могла скрыть ни кожаная куртка на размер больше, ни штаны, болтавшиеся на её ножках-костях. Не смотря на эти особенность Бабс считалась очень красивой, среди гулей. Уже хотя бы потому, что сохранила бо́льшую часть чёрных волос. Заметно поредевшие, но всё достаточно густые они рассыпались по плечам беспорядочной путаницей локонов. Лицо мертвячки было худым и вытянутым. Высокие или — как говорили в довоенные времена — модельные скулы придавали ей шарма, который не портили даже следы разложения с левой стороны носа и на правой щеке. Плоть, которая должна была прикрывать зубы в том месте, отсутствовала из-за чего Дэвлин мог видеть внутреннюю часть рта девушки.       — Ты в порядке? — просто спросила она низким, чуть потусторонним голосом, пинком спихивая с него мёртвое тело собрата.       Слова застряли в горле и парень смог лишь торопливо кивнуть, встав на ноги. Воссоединение получилось не совсем таким, как он рассчитывал, но главное, что они всё-таки они были вместе. Тридцать долгих дней он ждал этого, а теперь не знал, что сказать. Бабс выглядела такой сосредоточенной и деловитой. Настоящая пустынная волчица, не привыкшая болтать попусту.       — Ну-у-у… привет, — не слишком уверенно протянул парень, подбирая оброненный ранее дробовик. И тут их грубо прервали.       Светящийся гуль которого он уложил первым (вернее думал что уложил) поднялся, издавая глухой стон. Его грудь напоминала месиво из крови и свечения, но регенерация делала своё дело. Поведя головой из стороны в сторону и не сочтя Бабс достойной добычей он двинулся в сторону Дэвлина. Расщеперенная пасть мертвяка светилась зеленоватым пламенем, а глубоко посаженные дикие глаза метали искры, как неисправные лампочки, сидящие в гнёздах почти обнажённого черепа. Внутри его тела переливался мерцающий, радиоактивный огонь. Дьявольское существо готовилось извергнуть заряд энергии, обрушив его на жертву. Дэвлин судорожно огляделся, понимая, что не успеет укрыться за ближайшим камнем и приготовился уклониться. Отпрыгнуть в с торону.       Но Бабс снова вмешалась.       — Не так быстро приятель, — проворковала она, положив руку на плечо светящегося и разворачивая его к себе. Её вторая рука сжимала вибро-клинок, размытое лезвие которого без видимого усилия пронзило грудную клетку. Рассекло корчившееся среди теней внутренних органов средоточие света. Гуль умер. Мгновенно. Сияние его тела угасло, но не полностью. Так огонь коварно затаивается внутри углей, смирившийся с виду, но готовый вновь вспыхнуть испепеляющим пламенем, как только получит пищу.       — Идём. Здесь фонит, — Бабс взяла Дэвлина за руку и повлекла прочь от места побоища, заваленного телами, слабо тлеющими в темноте словно гнилушки. Её рука, в кожаной перчатке без пальцев была сухой и твёрдом, а прикосновение вселяло уверенность.       — Куда мы? — спросил парень, пытаясь разглядеть лицо подруги, которую не видел четыре долгих недели, но не преуспел в этом. Ночь превратило его в светлое пятно, с тёмными отметинами разложения. Только глаза, сверкали как острия боевых ножей.       — Я здесь лагерь разбила неподалёку. Думала разжечь костёр, чтобы ты сразу туда пошёл, но потом решила встретить. Не зря.       — Откуда… они здесь? — различив за камнями, горбившимися в ночи очертания палатки, Дэвлин немного расслабился.       — Да кто же их знает, — подойдя к выкопанной в песке ямке, заполненной сухими ветками, Бабс разожгла костёр, осветив пространство вокруг. — Мигрировали. Может из Некрополя или Гекко. Дикие могут проходить десятки миль в поисках охотничьих угодий. И вылезают из своих нор они только в темноте, поэтому их довольно трудно обнаружить. Хитрые твари, хоть и безмозглые.       — Ты на них охотилась? — Дэвлин сел, протянув дрожащие руки к костру. Ночь была холод ной? Или его ещё не отпустил страх.       — Рассчитывала на преференции, — скривив лицо в ухмылке, Бабс плюхнулась на песок рядом с ним, и спросила. — Принёс?       Её взгляд — осторожный, с нотками вожделения — коснулся вылинявшей матерчатой сумки, которую предстояло наполнить травами. Вместо ответа он протянул ей шкатулку с ампулами, которые высыпал в протянутую ладонь. Лекарство против одичания.       — А это мне, — пояснил он, доставая из кармана две капсулы с красной и желтой половина ми. Рад-Х. Противорадиационное средство, повышающее устойчивость организма к облучению. Единственный способ переспать с упырицей и не откинуться в процессе. Сняв с пояса флягу и отвинтив крышку Дэвлин положил капсулы в рот и проглотил их, запив колой. Горло, всё ещё сжатое спазмом, пропускало их неохотно и он чувствовал, как желатиновые оболочки движутся по его пищеводу, медленно соскальзывая в желудок.       — И зачем тебе это? — свистящий вздох вырывается из легких Бабс. В её хриплом голосе сквозило лёгкое осуждение и бесконечная усталость. Да, она устала от этих споров не меньше него. И не хотела в очередной раз ходить по замкнутому, до боли знакомому кругу и так в итоге ни к чему и не прийти. Он любил её. Настолько, что разрушал себя, подолгу находясь рядом с ней. И кто-то другой сказал бы, что это не любовь, а форма медленного суицида. Ей стоило прекратить это безумие, но мертвячка нуждалась в нём. В лекарствах, которые только её Дэви мог достать. Потребность была сильнее привязанности или, может быть даже любви, проклюнувшейся в её давно уже засохшем и покрывшемся гнилью сердце. Бабс не знала. Отвыкла любить. Забыла — каково это.       Но чувства есть чувства. Иначе она бы и не пыталась отговорить его. Не рубила сук на котором сидела.       Дэвлин не отвечал, не хотел споров. Да и не знал, что ещё может сказать. Заветное: «Я люблю тебя» уже давно прозвучало. А красиво подать мысль он не умел. Да и откуда? Он — сын простого фермера. Да, смышлёный — достаточно, чтобы стать учеником местного доктора и наловчиться готовить микстуры, но не поэт. А стихи в книгах оставшихся с довоенной эпохи, казались ему глупыми. Да и не нашлось среди них строк, которые можно было бы посвятить мертвячке. Дэвлин, во всяком случае, таких не знал.       Поэтому он угрюмо отмалчивался, как в своё время, делал его отец, избегавший очередной ссоры с матерью. Правда в отличие от женщины, давшей ему жизнь, Бабс не была сварлива, и обычно прекращала попытки переубеждения не услышав ответной реакции. Однако сегодня настроение упырицы было чуть более агрессивным. Может столкновение с дикими сородичами было тому виной. Видимо. А может её чувства усилились. Так или иначе она продолжила своё:       — Завязывал бы с этим, гладкокожий, и брал бы крышки, как все. Хочешь? — зелёноватая в свете костра и изъязвленная, но всё ещё тонкая рука протянулась к кошельку в котором гремели плоские, укупорочные пластинки из-под нюка-колы. Валюта Пустоши. То из-за чего рейдеры убивали. Тронутые разложением пальцы ловко развязали кожаные тесёмки и проникли внутрь, звеня наличкой.       Дэвлин перехватил руку девушки за запястье, не давая достать оплату. Не допуская даже тени сомнений в искренности своих чувств и благородстве намерений. Вторая ладонь коснулась щеки девушки, оглаживая края расползшегося мяса большим пальцем:       — Я скучал, — просто произнёс он, не тратя время на очевидное отрицание и Бабс, наконец-то сдалась. Улыбнулась, как влюблённая девушка, обнажив неестественно белые зубы. Выражение радости, так редко озарявшее остатки лица упырицы, придало ему странное выражение, совершенно не похожее ни на застывшую улыбку смерти ни на оскал ярости, с которым она мочила гулей.       — Я по тебе тоже, — Бабс отзеркалила его жест, положив ладонь на гладко выбритое по случаю встречи, лицо с нежной трепетностью. Нет, то была осторожность. Почти что робость, как будто она всё ещё не привыкла касаться кого-то настолько чистого в сравнении с ней. Незапятнанного. Не тронутого радиационной порчей. Касаться не для того, чтобы напугать или вызвать отвращение своим провокационно-игривым флиртом, а передать… что? Привязанность? Любовь? Или пробудившуюся память о половом голоде?       Мертвячка ощущала укол вины и всё же притяжение оказалось слишком сильным, чтобы отказаться от прикосновение. И поцелуя, последовавшего за ним. Парень и девушка-гуль потянулись друг к другу одновременно, как любовники, давно уже выработавшие свои собственные ритуалы. Губы — упругие и полные жизни соприкоснулись с мертвыми складками оставляющими привкус тлена.       Могильный поцелуй.       Столь же отвратительный, сколь и возбуждающий. К трупному "аромату" нелегко было привыкнуть, но желание быть с ней и чувствовать её всегда побеждало. К тому же язык у гулей был длиннее человеческого — результат деформации мягких тканей. И Бабс пользовалась этим преимуществом, затыкая рот возлюбленного языком, как кляпом. Шарясь там в своё удовольствие.       Распалённая Бабс толкнула Дэвлина на заранее расстеленное покрывало, а сама осталась стоять. Согнула ногу в колене как проститутка и прошлась ладонями по полам кожаной куртки, звеня цепями и расстёгивая тяжёлые металлические пуговицы. Резко отставив руки назад, упырица сбросила тяжёлое облачение, обнажившее чёрный кружевной корсет, купленный явно в Нью-Рино.       Её сморщенные жалкие груди, похожие на ссохшиеся плоды были едва заметны в поддерживающих их чашах и без них болтались бы словно маленькие трупные мешочки. Покрывающий их материал был непрозрачным, но Дэвлина возбуждал даже проступавшие сквозь него контуры её стоячих сосков. Равно как и тёмные пятна, просматривавшиеся даже сквозь переплетение нитей, образовывавшее перфорацию узоров. Знаки разложения, появившиеся на коже после долгих и беспощадных лет в пустоши. Например — небольшая дырочка на верхней стороне правой груди, где кожа уже окончательно разложилась. Или другая отметина, полностью «сожравшая» пупок. Были и другие, на плечах, бёдрах и левом боку. И к каждой Дэвлину хотелось прикоснуться губами.       — Проклятье! Я чувствую себя глупо, — простонала Бабс, но осеклась, поражённая его взглядом. На её траченном гнилью теле кружевной корсет смотрелся нелепо, но глаза парня горели, отражая пламя костра, а лицо растянулось в широкой улыбке.       Ободрённая этим мертвячка решила доиграть роль соблазнительницы до конца и расстегнула брюки. Покрасовалась перед не отрывавшим от неё взгляда любовником с расстёгнутой ширинкой, дававшей намёк на то, что было скрыто под ней, и принялась высвобождаться из штанин змеевидными движениями. Плавно раскачиваясь из стороны в сторону Бабс заставила брюки соскользнуть к щиколоткам, оставшись перед Дэвлином в корсете и кружевных чулках с поясом. Трусиков на ней, конечно же, не было, а потому наблюдавшему за неловким стриптизом парню полюбоваться неплохо сохранившимися половыми губами — уже сочными и опухшими.       — Нравится? — Бабс раскинула руки, красуясь перед Дэвлином так, словно всё ещё была женщиной, а не гулем, воняющим мертвечиной. И его ответ — не слова, а торопливый кивок, сопровождаемый движением кадыка, являлся истинной причиной, по которой она была сейчас здесь. Опытная путешественница, в прошлом рекрут Братства Стали, дослужившася до звания Старшего Оруженосца и покинувшая его из-за расистской политики организации в отношении мутантов, могла найти медицину и в другом месте. Но нигде ей было не найти человека, который смотрел бы на неё, как на женщину. Не просто принимая уродство её разрушенного радиацией тела, но искренне восторгаясь ею. Не как фетишист, возбуждающийся запах мертвечины, но как человек любящий её.       В этой ужасающей форме.       И пусть Бабс не была уверена, любит ли она Дэвдина или позволяет ему любить себя, сейчас это было не важно. Ведь он преклонился перед ней. Встал на колени и обняв руками всё ещё крепкий зад, принялся ласкать её увядший цветок языком.       — Ты же знаешь, что я давно уже ничего не чувствую там, внизу, — усмехнулась упырица, ероша непокорные, жесткие волосы парня. Она лгала. Чувствительность была потеряна всё же не полностью. Тепло, влажность и нажим ощущались, но как сквозь три толстых перчатки. Странно. И возбуждает лишь на психологическом уровне. Поэтому она отпихнула его ногой в грудь, уронив обратно на покрывало. Не хотела, чтобы он глотал её радиоактивный сок, сверх необходимого пропитывая своё тело гибельным излучением.       — Ну, всё, всё. Хватит. Мне нужен мужчина, а не пиздолиз. Иначе я бы оставила себе одного из тех светящихся себе на потеху.       Шокированный таким признанием Дэвлин поднял взгляд на любимую, но быстро успокоился, увидев, что та ухмыляется.       — У них-то языки подлиннее твоего будут, гладенький, — подобные поддразнивания были обычным делом со стороны мертвячки.       — Подлиннее? — в шутливом гневе возмутился парен, хватая ее за бедра и роняя на песок. Он хотел эффектно уложить даму на покрывало, но на ткань приземлилась только её пятая точка. Все остальное, включая волосы, оказалось на изрытом следами песке. Но ни его ни её это не волновало. Пришло время сделать то, чего они ждали долгий месяц. Поставив колени по сторонам распластанного тела Бабс, Дэвлин сорвал с себя куртку и стянул рубашку через голову, чтобы не возиться с пуговицами. Она избавила парня от джинсов и затянула в свои объятья — голого и гладкого в сравнении с её облезающим, не совсем живым телом.       — Ты прекрасна… — прошептал парень, покрывая мертвячку собой. — Ты вся как будто из иного времени. Истинная, древняя красота. У тебя такое маленькое и хрупкое тело… я хочу быть тем, кто защитит тебя. Избавит от боли, кто снова сделает счастливой.       — Заткнись и поцелуй меня, — приказала Бабс, прижимая ледяные и безжизненные губы к его горячим устам и скользя хладными руками по телу. Пальцы в обрезках перчаток, которые она так и не удосужилась снять, нежно касались груди парня, лаская мышцы, пробираясь к животу и той части тела, которую ей не терпелось заполучить внутрь себя. Даже мёртвая женщина остаётся женщиной.       Когда хладная ладонь коснулась члена Дэвлин в очередной раз поразился тому, насколько его возбуждало её обнажённое, разлагающееся тело. Он был твёрдым как камень и наполнен жаром, как тот злосчастный гуль, чуть не пожаривший их радиацией.       Терпеть не было мочи. Да и оттягивать не имело смысла. Поэтому он осторожно вдавил Бабас в мёртвую землю, навалившись сверху. Их поцелуй продолжился и Дэвлин почувствовал, как костлявая рука упырицы медленно скользит по лице, поглаживая щёку.       Мгновение нежности… столь драгоценное в исполнении жесткой, не приемлющей таких вот маленьких слабостей наёмницы.       Он задержал дыхание и сделал это. Соединил их тела толкнувшись вперёд. Холод и влага объяли его, но даже им не под силу было унять жар его тела. Бабс застонала ему в рот так, словно ждала целую вечность, чтобы вновь почувствовать его в себе. Прикосновения её губ стали боле отчаянными. Словно даже будучи гулем она вновь почувствовала себя обычной живой женщиной.       Дэвлин ответил ей с тем же пылом, уже не замечая ни трупного смрада, ни нарастающего звона в ушах, вызванного только что полученной дозой радиации. Всё, что занимало его сейчас — это её тело, сжимавшееся с каждым его движением. Несколько толчков и Бабас обернула его плечи руками, образовав кольцо, за которое могла держаться. У ногти — выщербленные и обламывающиеся не смотря на все усилия по уходу за ними оставляли царапины на спине Дэвлина, проливая его кровь в бесплодную пыль Пустошей.       Парень не замечал этого. Боль тонула в удовольствии затяжных поцелуев и секса. В стремлении наполнить возлюбленную и помочь ей избавиться от пустоты, заменить её целостностью. Секунды тянулись одна за другой, превращаясь в минуты, а может быть и в часы. Он не знал. Ночь выдалась безлунной и лишь полыхавший костёр защищал их от тьмы и голодных тварей, что бродили вокруг. Время не имело значения, потому что ничего не менялось. Были лишь они и их странная любовь, выраженная телесным слиянием.       В какой-то момент Дэвлин стал действовать более агрессивно. Он больше не был нежным, его бёдра двигались энергично, делая каждым следующий толчком более мощным. Вкладывая в него всю свою силу и страсть. Теперь парень хотел не просто любить свою мёртвую подружку, но обладать ею. Хотел быть последним, о чём она будет думать сейчас. Хотел быть тем, кто сможет удовлетворить её. От его яростного напора тело Бабс раскачивалось взад-вперёд, оставляя канавки в песке и поднимая облачка едкой пыли.       Она держалась за него уже готовая и задыхавшийся Дэвлин понял, что достиг пика, хотя и хотел продержаться подольше. Но тридцатидневное воздержание сделало своё дело и он кончил с такой силой, что в голове помутилось, а силы покинули тело. Рыжее пламя костра качнулось перед глазами и он рухнул лицом на грудь Бабс, ощущавшейся такой же прохладной как и песок под ними…       …в себя Дэвлин пришёл уже утром, под навесом импровизированной палатки, натянутой на четырех жердях. Яркое солнце просвечивало сквозь грубую, чуть колыхавшуюся на ветру ткань. Сам он лежал, а точнее висел в гамаке, образованном конструкцией из отрезов не слишком чистой ткани, перекрещенных так, чтобы образовать подвесное ложе. Вполне удобное, если не обращать внимания на затёкшую спину. Романтическая эйфория улетучилась, оставив горе любовнику тошноту, ломоту и звенящий шум в ушах.       Лучевая болезнь. Ничего удивительного после свидания с упырицей. Из сгиба локтя торчала игла капельницы. Мытный взгляд Дэвлина выхватил коричневый мешок, укреплённый на одной из жердей. Антирадин. Препарат, предназначенный для борьбы с последствиями облучения. Бабс тоже подготовилась к встрече и теперь по его венам тёк заботливо припасённые коктейль из химикатов, помогающих связывающих радикальные изотопы и выводить их из организма естественным, хотя и неприятным способом.       Скоро ему сильно захочется в туалет. Но перед этим он проблюётся. Да так, что боль ещё долго не отпустит его внутренностей.       — Опять переборщили, да, — вздохнул парень, найдя сидевшую в отдалении возлюбленную. Поняв, что он очнулся, они подошла, положила руку на лоб, проверяя жар, оценила на вес остаток антирадина в капельнице и повторила фразу сказанную в начале:       — Завязывал бы ты с этим, — в этот раз Дэвлин не отвернулся. Не опустил взгляд и не спрятался за напускной хмуростью.       — Не могу. Я люблю тебя, — и этот ответ, многократно подтверждённый страданием тела был весомее сотен глупых стихов.       — Я тоже тебя люблю, — упырица коротко коснулась губами его губ но сразу отстранилась, не позволяя отравленной слюне попасть ему в рот. — Пойду поохочусь. Добуду тебе поесть. Потом буду рядом. Провожу, но не приближусь. Не жди. Не зови. Не ищи. Развернувшись, она вышла, растворившись в полуденном мареве. Встреча закончилась, а Бабс не любила долгих прощаний.       Дэвлин устало откинулся в гамаке, пытаясь справиться с головокружением и слабостью. Ночь любви дорого ему обошлась, поэтому он не сомневался, что Бабс останется верна данному слову. Не подойдет больше. Будет наблюдать, как он собирает травы. Убедится, что в целости добрался до города. И убьёт любого, кто посмеет бросить на её парня недобрый взгляд. Он — её. А сказанные на прощанье слова не были ложью. Она правда любила Дэвлина и хотела спасти его. Уберечь от всех. Кроме себя. Потому что любовь гуля эгоистична, как у любого хищника. Она знала, что должна уйти, чтобы спасти его. И она ушла… чтобы вернуться.       Через луну, когда закончатся припасы. И они вновь будут вместе. Это всё, что они могли себе позволить. Не так уж и много.       Но если разобраться, то в разрушенном атомной войной мире у многих других не было даже такого подобия счастья.