you got me down on my knees

Иногда Мидей задумывается, откуда в его груди взялось это странное чувство, для описания которого он не мог подобрать нужных слов. Тоска, порождённая голодом, или же голод, рождённый из тоски — Мидей, конечно, тот ещё поэт, но что-то возвышенное и пафосное само рвется с губ, стоит ему хоть на мгновение снова обратиться к этой бездонной пустоте где-то возле сердца. Одно он знал точно — виноват в этом был Фаэнон. Кто ж ещё. Все, чего он когда-либо — за все миллионы циклов — хотел, единственное, чего — кого — он так отчаянно желал, был Фаэнон, и даже сейчас это оставалось неизменным. Даже сейчас — держа его в своих руках, чувствуя его жар на коже, слыша его голос — Мидею почему-то было болезненно мало. Возможно, он все ещё не до конца верил в этот новый настоящий мир, невольно ожидая, что их хрупкое, едва обретенное счастье рассыплется пеплом. Возможно, эта проклятая пустота так и будет пожирать его изнутри, пока Фаэнон не вытеснит ее своим присутствием. И горячая ладонь на его груди — так близко к сердцу — словно и правда пыталась выжечь всю горечь, что поселилась там вместе с воспоминаниями об их прошлом. — Много думаешь, — Мидей льнет к этим ласковым рукам, вслушивается жадно — сердце замирает от тихой радости, когда он не ловит прежней мертвой хрипотцы в его голосе, — и мало делаешь. Интересно, из-за кого же. Фаэнон скользит лениво пальцами по груди, ведет ими выше — оглаживает широкие плечи, едва задевает острыми когтями кадык, проходится короткой лаской по затылку, и, что ж. Мидей на самом деле никчемный и жалкий человек, раз от пары касаний он уже теряет голову — почти смущенный стон слетает с его упрямо сжатых губ. Тихий смешок, раздавшийся под ним, не особо помогает. — Не слышал раньше, чтобы ты так…мурлыкал. Котик. Нет, этот невыносимый когда-нибудь убьет его. И что это такое — Мидей неделями не мог из него ничего толкового вытащить, ни единого лишнего словечка из него не вытянул, а тут — стоило только в подушки вжать, и началось. Может быть, он все это время сдерживал свою болтливость, чтобы за раз обрушить ее на Мидея. Его методы борьбы становятся все грязнее — даже воткнуть нож в спину не так подло, как… — Не порть момент, — Мидей наклоняется, жмется незаслуженно нежным поцелуем к этой кривой наглой ухмылке — Фаэнон зарывается пальцами в его волосы и дёргает игриво за косичку, которую сам же и заплел утром. — Вряд ли я что-то испорчу, — тянет он глухо прямо Мидею в рот, не соизволив прервать поцелуй, — даже если постараюсь. И его колено метко упирается меж чужих бедер. Как был самодовольным бесстыжим шакалом, так им и остался — вообще ничего за эти бесчисленные жизни не поменялось. Разве что у Мидея стало побольше терпения. — HKS, — лицо Фаэнона расцветает так, что это выглядит почти неприлично. Все кремнийские ругательства такие — звучные, резкие; их не шипят в спину и не бросают украдкой боязливым шепотом, нет — их сплевывают с кровью и ненавистью прямо в лицо, открыто и честно. С Фаэноном даже самая грязная ругань почему-то звучит как очередное признание — каждый шипящий звук отдается придыханием, гласные срываются в стоны, и вся злоба, обычно вложенная в них, разгорается до страсти и желания. Фаэнон откидывается назад — его волосы расплавленным золотом рассыпаются по простыням, и Мидей, завороженный, невольно запускает в них пальцы. Сжать, потянуть, заставить его запрокинуть голову еще дальше — он вздрагивает от едва ощутимого касания губ к шее и щурится отчего-то недовольно. Ах. Может быть, он ожидал — хотел — другого. Может быть, что-то с зубами, кровью и разорванной плотью, чтобы до крика и всхлипа. У Мидея для него — лишь бездонная бескрайняя нежность, от которой замирает сердце и дрожат руки. Он слишком долго ждал, слишком долго плавился и изнывал от преданности, которую не на кого было обрушить. Фаэнон, лениво наблюдавший за ним из-под ресниц, больше походил на пылающее божество — таким, перед которым было принято склонять головы и падать на колени с воздетыми в молитве руками. Он следил — будто ждал, когда Мидей оступится, ослепленный этим пламенем, и рухнет среди никчемных молящихся с жалким подобием благоговения. Так уж вышло, что Мидей никогда не боялся прикоснуться к огню. Он помнил, что пожар, который он сейчас трепетно обнимал, когда-то был лишь искрой, танцевавшей у него на ладони. Мидей не спешил сходить с ума перед той мощью, что ему открылась — он принимал Фаэнона с голодом влюблённого, а не с жадностью верующего. — Я даже немного оскорблен, — ласковые руки касаются его щеки, приподнимают лицо — Мидей ловит задумчивый блеск этих нечеловечески ярких глаз, — лежишь в моей постели, думаешь о чем-то…или о ком-то. Как же так, Мидеймос? Да, сегодня он и правда слишком погружен в бесполезные размышления. Вместо честного ответа он лишь улыбается — Фаэнон следует пальцами вдоль мягкого изгиба его губ. — Это, вообще-то, моя постель. Фаэнон вздыхает со всем терпением чудовищно древнего существа, пережившего расцветы бесчисленных цивилизаций и ставшего причиной их падений. Как будто он воспринимал игривые подразнивания Мидея за тявканье нетерпеливой собаки, выпрашивающей внимания. Что было оскорбительно. Кому угодно хватило бы одного лишь беглого взгляда со стороны, чтобы точно определить, кто из них был наглым требовательным щенком. …уж точно не Мидей. Даже когда он целовал едва касающиеся его пальцы с неоправданно большим желанием. Не-а. — Тогда сам теперь будешь ее заправлять. И все же прежнее мальчишеское упрямство все ещё теплилось в нем, раз он с таким удовольствием продолжал препираться по пустякам. Фаэнон, позабыв об их ворчливой перепалке, тянет его к себе, поймав губами возмущенный выдох. Отвечать враз перехотелось. Кровь, едва успокоенная неторопливыми касаниями, вновь вскипела, стоило только чужим зубам требовательно сомкнуться. Мидей сжал волосы сильнее, отрывая Фаэнона от себя — просто чтобы посмотреть, как он неудовлетворённо трепыхается в крепкой хватке. Актер. Будто Мидей не знает, что Фаэнону более чем хватит сил отбросить его в дальний угол комнаты. — Куда ты снова торопишься, — это не вопрос, не совсем — лишь неодобрение, прорвавшееся в тяжёлом вздохе. Очевидно, куда — почему — он торопится, Фаэнону и отвечать не нужно, и он ведь понимает это, а все равно склоняет насмешливо голову, будто готовится сказать что-то возмутительное. Эти раскрасневшиеся губы выглядят слишком очаровательно для потенциальной чуши, которую он вот-вот ляпнет. Мидей уже почти готов выслушивать что-то преувеличенно пафосное или грязное — серьезно, одной ночевки с Цифер хватило, чтобы его гаденькая сторона потихоньку начала возрождаться из пепла прошлого? — но Фаэнон вдруг опускает взгляд. Его глаза стекленеют — томный блеск возбуждения исчез, и теперь, заглядывая в это пустое лицо, Мидей снова видит лишь мрачную тень воспоминаний. Которые, видимо, не отпустят Фаэнона даже на те робкие часы, когда они решаются прижаться друг к другу чуть ближе. — Ты и представить не можешь, — он кладет одну руку Мидею на грудь, но не задерживается — оглаживает легко пальцами там, где бьется сердце, и скользит ладонью ниже, пока не уводит ее на спину, прямо к десятому позвонку, — как долго я тебя хотел. Жестоко заставлять меня ждать ещё. У Мидея перехватывает дыхание — это маленькое касание сотрясает все его тело до дрожи. Фаэнон находит его слабое место вслепую и сразу — ни секунды лишней на поиски, ни мгновения колебания — и это, вообще-то, не должно так сильно его возбуждать. Фаэнон кружит пальцами вокруг, едва задевая кожу когтями — Мидей млеет так, что это почти неловко. Ещё чуть-чуть и будет тут как кошка выгибаться. — Были ли циклы, когда мы… — он даже не успевает закончить, Фаэнон отвечает мгновенно. — Были, — его потухший взгляд вновь обретает ту остроту, которая всегда появляется в разговорах о циклах, — ты помнишь? Ах. Хотелось бы. Но, к сожалению… — Нет, — рука Фаэнона все ещё настойчиво мешает ему сосредоточиться на мыслях — и он, словно понимая это, уводит ладонь ниже. Не то чтобы наглая хватка на его заднице делает ситуацию сильно лучше, но, что ж… — да? Отрывками. Я думал, это сны. Это и сбивало его с толку — воспоминания из прошлых циклов все ещё ощущались именно как воспоминания: иногда далекие и расплывчатые, иногда такие яркие, будто это только вчера и произошло. Короткими вспышками или долгим погружением во что-то смутное. А моменты их близости приходили к нему лишь редкими ночами во снах, поэтому Мидей не был уверен, были ли эти жаркие неясные грезы воспоминаниями или его собственными фантазиями. Это было крайне странно — он помнил, что любил Фаэнона в каждой жизни, помнил, что почти всегда они переступали грань дружбы, и на этом, в целом, все и заканчивалось. — Времени никогда не хватало, — Мидей со вздохом уронил голову ему на грудь — да, это было очевидно. Фаэнон, обременённый долгом Спасителя, каждый раз решался на что-то большее слишком поздно, и наверняка это было как раз перед… — ты возвращался в Кремнос. Тогда все и случалось. Титаны. Просто великолепно. Насколько справедливо будет винить проклятого теора еще и в его несостоявшемся сексе с любовью всех его жизней? Неважно, Мидей все равно будет его винить. — В первых циклах, — о. В тех самых, когда Фаэнон старался не убивать их всех. Да, Мидей слышит этот тоскливый виноватый тон даже сейчас, — я иногда приходил к тебе. Как Каослана. И как назло вот… именно те циклы, воспоминания о которых словно вовсе не желали возвращаться. Ну конечно. — А я?.. — А ты, конечно, великодушно меня принимал, — Фаэнон улыбается — так нежно, и Мидей не может понять, кому или чему он улыбается. Настоящему Мидею, в чьих объятиях он сейчас находится, или Мидею из прошлого, воспоминания о котором, видимо, все еще трогают его сердце. Выглядит как повод для ревности — да, ревности к самому себе, потому что очень грубо думать о каком-то другом Мидее, когда нынешний Мидей прямо перед ним. — Не могу поверить, — он закатывает глаза, прижимаясь щекой к чужой груди — кожа Фаэнона под ним твердая и горячая, и Мидей не может отделаться от глупого ощущения, что он похож на химеру, прижавшуюся к нагретому на солнце камню. Вот уж картина. — Во что? — Из-за Ликурга мы не могли даже нормально потра… Ладонь Фаэнона тут же прикрыла ему рот. Мидей недоуменно поднял бровь. — Ты слишком много общаешься с Цифер, — с упреком заявил он, не убирая ладонь — Мидей и не был против, как оказалось, так целовать его пальцы даже удобнее. Фаэнон лишь беспомощно вздохнул. — Кто бы говорил, — проворчал он в ответ, все ещё прижимаясь губами к его руке — да к Загрею все. Ему плевать и на проклятые циклы, и на теора, и на Амфореус, и вообще на все, что не является Фаэноном. *** Мидей пылает — горит, сгорает заживо — и наслаждается каждой секундой, проведенной в обжигающих объятиях Фаэнона. Никогда прежде он не ощущал подобного. Он видел безумие Никадора, терял рассудок сам, оскверненный черным течением, он погибал и воскресал миллиарды раз — и ничто, казалось, не могло сравниться с ослепляющим удовольствием от вплавленной в его кожу плоти Фаэнона. Его руки оставляли на нем ожоги так легко, будто он рисовал по глине — мягкий росчерк на щеке от нежной ласки, глубокая впадина на спине от впившихся в экстазе когтей — каждый след Мидей принимал как дар. Ни одна фреска божественного лика Кефала — думается ему — не сравнится в красоте с Фаэноном. Даже боевой клич Никадора и близко не вгонит его в то безумство, что накрывало Мидея с головой каждый раз, когда чужой стон, вскрик, дрожащая мольба вгрызались ему в сердце.              Ему следовало устыдиться своей жадности — отступить, прийти в себя — но он брал, брал и брал, присваивал себе все, что Фаэнон ему давал — и это пьянило сильнее самого крепкого вина. Мидей жаждал его так давно — каждая его жизнь была пронизана тоской и желанием — поэтому сейчас он желал лишь одного. Поглотить Фаэнона — или, что ж, сгореть вместе с ним, пытаясь это сделать. Мидей был бы не против остаться пеплом в его волосах. Жалкие безумные мысли, что крутятся на задворках ускользающего сознания — язык жгло, когда он вел им вдоль золотых линий на горле, зубы ныли, стоило им только сомкнуться на пылающей коже, но именно так, только так и было идеально. Его мир, его солнце, его рассвет — Мидей и сам не замечает, как лихорадочно шепчет это куда-то Фаэнону в шею. Тот издает слабый беспомощный звук — его ресницы дрожат, и Мидей не может отказать себе в желании прижаться губами к прикрытым векам. Фаэнон, задыхаясь, смеется, слабо отмахиваясь от ласк. — Мидей, — он подается ближе — кожа к коже, будто Фаэнон тоже лелеет безумное желание слиться воедино, — Мидей, пожалуйста, ну пожалуйста, ну почему ты… Он не договаривает — сам себя обрывает, когда хватает Мидея за волосы, чтобы поцеловать его — долго и мокро, беспорядочно кусая губы и пытаясь вылизать чужой рот так, будто он умрет, если не сделает это. Ноги Фаэнона с новой силой смыкаются у Мидея за спиной, сдавливают его бока так, что ребра трещат — он метко упирается пяткой ровно в десятый позвонок, вырывая из чужого горла удивленный стон. — Убьешь меня, — хрипит Мидей, содрогаясь всем телом, когда Фаэнон тянет его ближе, едва не вдавливая в себя, заставляя толкнуться глубже, сильнее. Он откидывает голову, прикрыв глаза — на его ресницах блестят слезы. Мидей, кажется, никогда не видел его слез. — Я убивал тебя, — он смеётся сквозь плач, поджимая дрожащие улыбающиеся губы; Мидей обхватывает его лицо ладонью, ласково стирая влагу с щеки, — чаще, чем плакал. — Ничего, — шепчет в ответ, — плачь, Фаэнон. Сейчас можно. Сейчас у них есть время на слезы.