В глазах смотрящего

— Не трогай волосы! — шипит Бомгю, пытаясь вывернуться из-под руки Ёнджуна, но без толку: тот ловит его за волосы и тянет к себе, наматывая их на ладонь. Больно, и Бомгю сжимает зубы, чтобы не издать ни звука. Во рту у него вязко от смазки с лимонным вкусом, который на самом деле не столько лимонный, сколько химический. Ёнджун целует его в губы, ведёт по ним языком, и Бомгю не хочет целоваться — не сразу после минета, когда хочется прополоскать рот, — но всё равно открывает рот и позволяет впиться в себя так, как это нужно Ёнджуну. — Давай, малышка, кончи для меня, — шепчет Ёнджун ему в губы, облизываясь, как будто во рту у него было что-то вкусное. Его рука у Бомгю в трусах, сжимает его член. У Бомгю так мерзко на душе, что не хочется никакого удовольствия, но его бёдра двигаются сами, толкаясь Ёнджуну в ладонь. Он и сам понимает: нужно кончить, иначе желание будет мучить его и дальше. Его бьёт крупная дрожь. — Моя девочка, — произносит Ёнджун, оттягивая его голову назад и снова целуя. Оргазм похож на темноту, на преследующий Бомгю сон, в котором враз гаснут все огни; на забвение, в котором можно наконец-то перестать быть, и Бомгю погружается в него, несмотря на стыд и какое-то глубинное желание сопротивляться тому, что с ним делает Ёнджун. Вкус смазки полностью не уходит. Бомгю полощет рот снова и снова, но на языке ощущается что-то лишнее, какая-то тонкая плёнка, и это выводит его из себя. Держась руками за край раковины, он смотрит на себя в зеркало: заплаканное и уродливо опухшее лицо, красные пятна, расплывающиеся по щекам и шее. Уже ставшие у корней жирными волосы свисают на лицо, отвратительно щекоча кожу, и топорщатся, спутанные у затылка, где их держал Ёнджун. Бомгю нервно зачёсывает их пальцами назад, но они снова спадают на лицо, липнут к щекам, лезут в глаза и рот. Ощущение, что Ёнджун всё ещё держит его, возвращается, как вкус на языке. Разревевшись снова, Бомгю шарит по ящикам в поисках ножниц. Он находит их в дальнем углу нижнего ящичка под ворохом всякого хлама — старая мочалка, пустой флакон из-под шампуня, пакетик с солью для ванн, — и, встав перед зеркалом, подносит их к волосам, но так и замирает: Ёнджун стоит позади него, привалившись спиной к дверному косяку, и наблюдает за ним через зеркало уже, похоже, какое-то время. — Если ты их обрежешь, я уйду к Субину, — говорит он будничным тоном. Бомгю бросает ненавидящий взгляд на его отражение. На Ёнджуне нет футболки, и Бомгю смотрит на его натренированное тело, на вызывающе красивое лицо и не может понять, как они вообще оказались вместе. — Давай. Уходи. Может, он тебя оттрахает как надо. Ты же со мной не в той роли, да? Бомгю смеётся над собственными словами, но смех быстро переходит в рыдания. Ножницы выскальзывают из ослабевших пальцев и звонко ударяются о раковину. Когда Бомгю снова смотрит в зеркало, Ёнджуна уже нет. В отражении только непонятное худое нечто, то ли парень, то ли девушка, то ли ребёнок, со спутанными тусклыми волосами и опухшим от слёз лицом. Бомгю стыдно от того, насколько он уродлив, особенно рядом с Ёнджуном, и на мгновение он думает, что, может, было бы действительно лучше, если бы Ёнджун был с кем-нибудь другим. По крайней мере, мир стал бы чуточку правильнее. Но эгоистично он боится этого: Ёнджун — последняя ниточка, связывающая его с этой жизнью. Бросив ножницы обратно в ящик, Бомгю долго умывается холодной водой. Осторожно, чтобы не растревожить и так воспалённую кожу, вытирается полотенцем, расчёсывает волосы и заставляет себя выйти из ванной. Из кухни пахнет поджаренным хлебом — Ёнджун делает тосты. Он всё-таки надел футболку, но всё равно его красота слишком бросается в глаза, заставляя Бомгю чувствовать себя рядом с ним лишним. Пройдя мимо него, Бомгю падает на стул и смотрит, как ложатся на заляпанную столешницу лучи весеннего солнца. От усталости дрожат руки и накатывает отупение, кажущееся, впрочем, приятным: как будто его всего обложили ватой мягкой, как облака. Когда они познакомились с Ёнджуном, тоже светило солнце и была такая же весна. Их познакомил Субин. Он позвал их на какой-то глупый фильм, который они посмотрели втроём, а потом ушёл, сказав, что его срочно вызвали на работу, и Ёнджун предложил отвезти Бомгю домой на своей машине ужасного канареечного цвета, заставив его гадать, было ли это подстроено или всё вышло случайно. В машине почему-то пахло как в кинотеатре — попкорном. Солнце отражалось от жёлтого капота и заливало салон тёплым светом. — Субин сказал, что не хотел бы оставлять тебя сегодня одного. Что он имел в виду — сегодня какой-то особенный день? — спросил Ёнджун с несерьёзной усмешкой, однако на мгновение Бомгю почувствовал на себе его внимательный взгляд. — Мой день рождения. — И почему не празднуешь? — уже гораздо осторожнее спросил Ёнджун. — Не считаю таким уж радостным событием то, что я родился, — ответил Бомгю, хотя собирался просто пожать плечами. Ёнджун посмотрел на него, но ничего не сказал. Солнце путалось нитями тёмного золота в его волосах, ласкалось к его смуглой коже и тускло блестело глазах. Было что-то невыносимо красивое в этом моменте — в солнце, в лице Ёнджуна, в проплывающих за окнами улицах, — во всём, на что падал взгляд Бомгю. Эта красота причиняла боль и оттого была так очевидна, так ясно ощутима, что Бомгю старался удержать это ощущение так долго, как только мог. — Ты любишь сладости? — вдруг спросил Ёнджун. — Нет, — ответил Бомгю, отчего-то почувствовав себя неловко. — А пиццу? — Тоже. Я вообще не очень люблю есть. Снова он почувствовал на себе его взгляд и нервно закусил изнутри нижнюю губу. — Но что-то же ты ешь? — Когда приходится. Мне всё равно, что. Ёнджун неожиданно съехал на обочину и остановился. Бомгю захотелось сказать что-то вроде: «Я в порядке. Я ем, когда нужно, я не совсем поехавший», но он не был уверен, что это прозвучит так уж убедительно. — Если бы тебе нужно было сейчас что-то поесть, что бы ты выбрал? Бомгю пожал плечами. — Не знаю. Лапшу какую-нибудь, — сказал он первое, что пришло в голову, но Ёнджун неожиданно улыбнулся, словно Бомгю подал ему потрясающую идею. — Здесь как раз неподалёку есть лапшичная. Поехали туда? Я очень хочу угостить тебя чем-нибудь в честь дня рождения. — Это странно. Обычно угощает именинник, — возразил Бомгю. Он хотел добавить: «А я тебя угощать не собираюсь, так что просто высади меня и езжай дальше по своим делам». Но улыбка Ёнджуна сияла как солнце и согревала мир Бомгю, не привыкший к этому и беззащитный перед чужим теплом, и он так и не смог произнести эти слова. Когда они в тот день прощались у подъезда Бомгю, Ёнджун сказал: — С днём рождения. Я не знаю, почему ты не празднуешь… но я рад, что ты родился. Рад, что мы встретились. Они стояли очень близко. Ёнджуну в спину светило садящееся солнце, и игра света и тени заостряла черты его лица, подчёркивая темноту глаз, в которые Бомгю боялся посмотреть. У Бомгю болел желудок — от волнения или оттого, что он съел больше, чем привык, — и губы дрожали от напряжённой, нервной улыбки. Рядом с Ёнджуном его охватило странное чувство, будто этот мир, всегда казавшийся ему похожим на клетку, приоткрывается, давая глотнуть свежего воздуха. Словно всё, что неволило, душило, связывало так, что не вдохнуть и не двинуться, всё это исчезло, и теперь могло произойти то, что он всегда считал невозможным. Улыбнувшись, Ёнджун провёл рукой по его волосам, уже тогда длинным, почти до плеч, и коснулся его руки. Бомгю в ответ поймал его пальцы и переплёл их со своими. — Спасибо за поздравление, — сказал он и, поскольку возможно было всё, отважился коротко коснуться губами его щеки. Ёнджун усмехнулся и в ответ тоже поцеловал его в щёку, но, вместо того чтобы отстраниться, повёл губами ниже, к уголку его рта. У Бомгю захватило дух. Он замер и не мог пошевелиться, когда губы Ёнджуна коснулись его губ в осторожном, почти невесомом поцелуе. Мягко прихватив его нижнюю губу, Ёнджун коснулся её кончиком языка и на мгновение скользнул языком ему в рот, от чего Бомгю задрожал так сильно, что Ёнджун не мог этого не заметить. Остановившись, он прервал поцелуй, и Бомгю, словно очнувшись от чар, резко отстранился и, даже не попрощавшись, забежал в подъезд. Но он знал, что они встретятся ещё, что он чем-то понравился Ёнджуну, хотя и понятия не имел, чем. — Почему ты тогда обратил на меня внимание? — спрашивает Бомгю, ещё держа в голове выцветающее воспоминание. — Что тебя привлекло? Ёнджун бросает на него косой взгляд. — Почему я не должен был обратить на тебя внимание? Ты мне понравился — красивый, с этими тонкими чертами лица и шёлковыми волосами. И потом, было в тебе что-то… настоящее. Отчаянное. Это тоже было очень красиво. Замолчав, он ставит перед Бомгю большую кружку с чаем. Коротко командует: — Пей. Бомгю покорно делает глоток — чай крепкий и очень сладкий. Он пьёт ещё немного без каких-либо эмоций, не для себя. Сев напротив, Ёнджун смотрит на него: — Только тебя же всё равно мои слова не убеждают, так? Я могу сколько угодно говорить, какой ты замечательный, но всё это останется пустым звуком. Я устал, Бомгю. Я не могу так больше. — Хочешь… расстаться? — на выдохе, почти неслышно спрашивает Бомгю. Ёнджун качает головой. — Нет. Сделать этого я не могу тоже. От облегчения на глаза наворачиваются слёзы, и Бомгю опускает голову, прячась за своими волосами, чтобы Ёнджун не видел, как он опять плачет. — Я хочу, чтобы ты помог мне. Хоть немного, Бомгю, — произносит Ёнджун. Но Бомгю помочь ничем не может, и они оба это понимают, и Ёнджун не продолжает эту тему. — Поешь, — говорит он вместо этого. — Я не хочу, — отвечает Бомгю извиняющимся тоном. Ему не хочется расстраивать Ёнджуна, но от мысли о еде становится тяжело, как-то душно, как будто чья-то тяжёлая рука — не Ёнджуна, нет, — ложится на горло и тянет к земле. — Пожалуйста, — говорит Ёнджун, и в его голосе звучит что-то близкое к отчаянию. — Ты не ел ничего со вчерашнего дня. Еды в холодильнике не убавилось. Ты соврал мне. Бомгю снова хочется заплакать, но Ёнджун меняет тон и легкомысленно, как ни в чём не бывало, спрашивает: — Тебе бутерброд с сыром или с арахисовой пастой? Своим вопросом он не даёт настоящего выбора, как и в тот день, когда они познакомились, и Бомгю остаётся только принять игру. — Давай с сыром. Ёнджун кладёт на тост кусочек и сыра и с улыбкой протягивает ему. От нарочитой нормальности этого жеста на Бомгю ненадолго находит ощущение нереальности происходящего. Бомгю ест медленно, боясь подавиться. Ему вдруг вспоминается, как однажды в детстве ему удалось почти ничего не есть в течение нескольких дней. Он обманывал родителей, говоря, что уже поел, и на третий день улица, по которой он шёл вместе с матерью, вдруг потемнела и скукожилась вокруг него. Солнечный свет выцвел в глубокую черноту, которая надвинулась на него, исполняя его самое глубокое, самое давнее желание — исчезнуть. Не быть. Дожёвывая бутерброд, он пытается вспомнить, что было дальше в тот день, как он пришёл в себя и что говорили родители, но не помнит больше ничего. Только это чувство выцветания из реальности. Проглотив последний кусочек, он запивает его чаем. — А теперь — с арахисовой пастой, — решает за него Ёнджун и протягивает ещё один бутерброд. Бомгю смотрит на него как обманутый ребёнок, но Ёнджун улыбается так солнечно, что хочется продлить эту иллюзию нормальности, и Бомгю улыбается в ответ и послушно берёт второй бутерброд из его рук. Ёнджун берёт тост себе, мажет его пастой и кладёт сверху два кусочка сыра, наверняка чтобы повеселить Бомгю. — Фу, изврат, — смеётся тот, а Ёнджун невозмутимо ест своё кулинарное изобретение. Перегнувшись через стол, он гладит Бомгю по волосам. — Грязные же, — расстроенно произносит тот. — Только у корней и совсем чуть-чуть. Ты очень красивый, — Ёнджун заправляет прядь волос ему за ухо, и Бомгю печально улыбается. — Пожалуйста, поверь мне. Он знает: Ёнджун не врёт, когда так говорит. Он просто заблуждается и рано или поздно и сам поймёт это. Что тогда останется в его жизни — и останется ли хоть что-то, — Бомгю не знает. Свежевымытые волосы пахнут цитрусовым шампунем, а в комнате пахнет духами — мускусом и белыми цветами — и свежевыглаженной рубашкой. Бомгю сидит с прямой спиной, без малейшего движения, пока Ёнджун осторожно, стараясь не причинить ни малейшего дискомфорта, расчёсывает его волосы. Ему действительно нравятся волосы Бомгю. Отложив расчёску, Ёнджун прижимается лицом к его затылку, вдыхая аромат, и целует его за ухом. От удовольствия Бомгю прикрывает глаза. Ёнджун надевает костюм цвета слоновой кости, в котором выглядит как герой старого голливудского кино. На Бомгю нежно-голубая блузка с большим бантом на шее, в которой непонятно, парень он или девушка, и в тот вечер Ёнджун везёт его на своей слепяще-жёлтой машине в маленький ресторанчик почти на краю города, где играет старомодная музыка, под которую так хорошо танцевать обнявшись, и где в сиреневато-голубом полумраке можно притвориться кем-то другим. Всё идеально, всё так идеально, когда они танцуют вместе. В воздухе цвета весенних сумерек плывут белые хлопья света от диско-шара. Ёнджун обнимает его за талию и то и дело заправляет волосы ему за ухо, иногда позволяя себе коснуться губами его щеки или виска. Бомгю по-кошачьи жмурится, прижимаясь щекой к его щеке и тихонько хихикая. Музыка, под которую можно танцевать обнявшись, всегда печальна — иногда немного, иногда до слёз. Слёзы Бомгю остаются на пальцах и губах Ёнджуна серебристыми следами. Поцелуи, которыми Ёнджун пытается сгладить эту печаль, ложатся розовым мерцанием на его губы. — Я люблю тебя, Бомгю. Я хочу, чтобы ты помнил об этом всегда. Никогда не забывал, — шепчет Ёнджун ему на ухо. Бомгю улыбается. Здесь, среди танцующих людей, он чувствует себя нормальным. Он чувствует себя красивым. Он чувствует, что здесь, рядом с Ёнджуном, его место. Домой они возвращаются за полночь. В тусклом свете с улиц Ёнджун развязывает бант его на шее, обнимает за бёдра и дразнит: — Ты не похож сейчас на мальчика, Бомгю. Тебе нравится притворяться девочкой для меня, да? Они ещё продолжают танцевать под неслышимую мелодию, одну на двоих. Руки Ёнджуна пробираются под блузку и через тонкое кружево майки гладят бока Бомгю. Закрыв глаза, тот запрокидывает голову, подставляя шею под поцелуи. — Люблю, когда ты надеваешь женское бельё, — нашёптывает Ёнджун ему на ухо влажными после поцелуев губами. — Это как наша маленькая тайна, кружево под обычной одеждой. Как весь ты: загадка под маской тихони. Его пальцы скользят под пояс брюк и перебирают кружево трусиков. Бомгю хорошо. Он, может быть, даже счастлив в этот момент, и он позволяет себе не сопротивляться этому чувству. Ёнджун плотнее прижимает его к себе. Зарывается руками в волосы, осторожно, ни к чему не принуждая, и Бомгю ластится к его горячим ладоням. Их губы находят друг друга без единой осознанной мысли с их стороны. Бомгю любит целоваться. Любит сбивающее с толку чувство близости, возникающее, когда язык Ёнджуна проникает ему в рот, любит его вкус, и сейчас, когда их поцелуи ни чем не омрачены, он просто наслаждается — моментом, Ёнджуном, самим собой. Не торопясь, Ёнджун расстёгивает на нём блузку. Укладывает на кровать, продолжая целовать, и Бомгю чувствует себя так, словно они вместе парят на облаке. Губы Ёнджуна спускаются по его шее. Его пальцы снимают с Бомгю всё, кроме нижнего белья, и ласкают его под тонким шёлком и кружевом. На этот раз Бомгю не сдерживает стонов. Не скрывает естественных реакций своего тела, изгибающегося под руками Ёнджуна и тянущегося вслед за прикосновениями. Задрав на нём майку, Ёнджун долго ласкает его соски, пальцами и губами. Бомгю постанывает сквозь стиснутые зубы. Ёрзает на кровати и, задохнувшись от удовольствия, прижимает его голову к своей груди в жесте слепой нужды. Усмехнувшись, Ёнджун по очереди прикусывает его соски, заставляя Бомгю задрожать. Он пробирается пальцами под резинку кружевных трусов Бомгю и неторопливо стягивает их, проводя ногтями по чувствительной коже. Бомгю дрожит и уже не пытается контролировать себя. Он легко позволяет Ёнджуну развести его ноги, позволяет любоваться — обычно это стыдно, но сегодня Бомгю так далёк от своих привычных чувств, что просто лежит, наслаждаясь восхищённым взглядом Ёнджуна и зная, что сейчас станет ещё лучше. Он не смущается, даже когда скользкие от смазки пальцы Ёнджуна проникают в него, лаская внутри. Он тонет в бархатном взгляде Ёнджуна и не может понять, почему ему всегда казалось, что за удовольствием должна следовать расплата. Ёнджун входит в него одним неторопливым, плавным движением. Выгнувшись, Бомгю обнимает его за плечи, притягивая к себе, и обхватывает ногами его бёдра. Они близко, так близко, как только возможно, и Ёнджун каким-то образом знает каждое его желание, знает, как нужно двигаться, когда целовать, а когда шептать на ушко нежности. Удовольствие нарастает постепенно, заполняя всё его тело до последней клетки, и, когда кроме него не остаётся никаких других ощущений, Бомгю целует Ёнджуна, кончая под ним. Ёнджун стонет ему в губы. Двигается всё быстрее, прижимая его к себе, и кончает в него после нескольких глубоких, отчаянных толчков. — Если бы только ты знал, каким я тебя вижу, — шепчет Ёнджун, осторожно выходя из него. Бомгю устало улыбается. Он не знает наверняка, но догадывается: красота, которую видит в нём Ёнджун, — это что-то принадлежащее самому Ёнджуну. Его внутренний свет, который каким-то образом отражается от Бомгю. Но сегодня и это хорошо. Уже почти под утро Ёнджун кормит его с рук привезённой из ресторана едой. Они сидят на кровати, соприкасаясь бёдрами. Бомгю — снова в кружевном белье; его волосы всё ещё пахнут чистотой, и Ёнджун то и дело зарывается в них носом. — Мне нравится смотреть, как ты ешь, — говорит он. Отрезав маленький кусочек мяса, он обмакивает его в клюквенный соус, отламывает немного тминного хлеба и вместе с мясом подносит к губам Бомгю. Тот поначалу неловко усмехается, но принимает лакомство. Пальцы Ёнджуна касаются его губ, и Бомгю пробегается по ним языком, взяв еду в рот. Ёнджун смотрит на него с такой удивительной нежностью, какой Бомгю не ждал ни от кого и никогда. Всё это больше похоже на прелюдию к сексу, чем на приём пищи, и Бомгю не чувствует кома в горле, не чувствует себя так, словно совершает ошибку, делая что-то, что поддерживает жизнь в его теле. Он позволяет себе ощутить вкус еды. Позволяет себе просто наслаждаться происходящим. С удивлением он осознаёт, что может просто быть живым и чувствовать при этом, что ему хорошо. Ёнджун хвалит его. Вытирает тыльной стороной ладони соус в уголке его губ. Он ест с улыбкой, когда Бомгю тоже начинает кормить его, и иногда перехватывает его руку и прижимает ладонью к щеке или к губам, замирая так на несколько секунд. После мяса с хлебом идёт десерт — безе со взбитыми сливками и ягодами. Ёнджун отламывает кусочки безе и, зачерпнув немного крема, подносит ко рту Бомгю. Это слишком сладко — и очень вкусно. — Ты такой красивый в своём удовольствии, — шепчет Ёнджун ему на ухо, и у Бомгю бегут мурашки по коже. Обмакнув два пальца в крем, он подносит их ко рту Ёнджуна, и тот послушно их облизывает, прикрыв глаза. Бомгю любуется его подрагивающими ресницами, доверчивым выражением лица и губами, так соблазнительно обхватывающими его пальцы. В уголке губ остаётся немного крема, и Бомгю слизывает его кончиком языка. Не открывая глаз, Ёнджун поворачивается к нему, ловит его губы и долго, нежно целует. Когда поцелуй заканчивается, у Бомгю во рту остаётся вкус сливок и сахарной пудры. Бросив на Ёнджуна короткий взгляд, он невольно улыбается. Ему хочется пообещать себе, что он попробует исправиться. Попробует научиться жить так, чтобы не причинять боли хотя бы Ёнджуну, — но внутренний голос говорит ему, что он давно знает лучший способ не причинять никому боли — и не испытывать её самому. В этот момент его охватывает неожиданное упрямство. Он не позволяет наползающей внутренней темноте взять верх. Не позволяет себе просто сдаться. Прислонившись лбом к виску Ёнджуна, он шепчет ему на ухо: — Я люблю тебя. Бомгю говорит это редко, гораздо реже, чем Ёнджун, чувствуя себя не вправе произносить эти слова. Признания в любви эгоистичны, потому что удерживают Ёнджуна с ним. Но сейчас эти слова заставляют внутренний голос замолчать. То, что он испытывает к Ёнджуну, каким-то образом опровергает ту горькую истину, которую он носит в себе всю жизнь. «Нужно было всё-таки со смазкой», — думает Бомгю, чувствуя, как липко и одновременно сухо двигается член Ёнджуна у него во рту. Он пытается сглотнуть, чтобы слюна смазала горло, но добивается только того, что струйка слюны вытекает у него из уголка рта. Ёнджун ничего не замечает. Он входит так глубоко, что член бьётся о заднюю стенку горла. У Бомгю бегут слёзы из глаз. Руки Ёнджуна снова у него в волосах, крепко держат голову, не давая пошевелиться. Бомгю старается не напрягать горло; старается подстроить своё дыхание под ритм его толчков. Его руки связаны за спиной, лишая всякой надежды на контроль. Он полностью раздет — Ёнджун снял с него даже украшения, — и стоит перед Ёнджуном на коленях. В его заднице вибрирует анальная пробка, сводя его тело с ума, заставляя гореть от желания и не давая кончить. В попытке усилить ощущения Бомгю сжимается на игрушке. Он не соображает уже почти ничего, только чувствует — чувствует сжигающее изнутри удовольствие; чувствует, как ковёр впивается в кожу коленей; чувствует себя использованным, и это возбуждает, как ничто другое. Вцепившись ему в волосы ещё крепче, Ёнджун буквально натягивает его на свой член и замирает, кончая в глотку. Зажмурившись и впившись ногтями в кожу на ладонях, Бомгю терпеливо сносит и это. Почти ласково потрепав его по волосам, Ёнджун вытаскивает член. Бомгю тяжело дышит, потом заходится кашлем. На мгновение ему кажется, что сейчас запустится давно отсутствующий рвотный рефлекс, но это быстро проходит. На языке липкая сухость, а в горле саднит от пролившейся в него спермы. — Ты молодец. Умница, — Ёнджун хлопает его по щеке. Сев на пол, он стирает пальцем тянущуюся по подбородку Бомгю слюну и развязывает руки. Бомгю чуть не падает, но Ёнджун ловит его, поддерживая за плечи. На мгновение их взгляды встречаются, и от своего унижения, от осознания, что Ёнджун видит его таким, тело Бомгю прошивает разряд возбуждения. Он изгибается в спине, сжимаясь на пробке, и хватается за Ёнджуна, безмолвно умоляя его сделать хоть что-то. Ёнджун целует его бесстыдно, влажно, смачивая его рот своей слюной. — Давай я посмотрю на тебя, — произносит он и ставит Бомгю на четвереньки. Его рука скользит по спине и ниже, пальцы нащупывают основание пробки и тянут её, заставляя Бомгю невольно сжаться, а потом, наоборот, вставляют глубже. Бомгю всхлипывает. Он очень ясно осознаёт в этот момент, что хочет, чтобы в нём было что-то побольше. Поднявшись на ноги, Ёнджун обходит его и становится сзади. Его ладонь ложится между лопаток, заставляя Бомгю опуститься на локти, раскрывая себя перед ним. Липкий, горячий стыд прокатывается по всему его телу, и Бомгю глухо стонет, не в силах терпеть желание. Его бёдра сами собой начинают покачиваться, тщетно пытаясь облегчить напряжение. Ёнджун усмехается. — Не терпится, да? Звонкий шлепок по заднице заставляет Бомгю вздрогнуть. Уткнувшись лбом в сложенные на полу руки, он чувствует, как текут по лицу слёзы. Ёнджун какое-то время играется с пробкой, прокручивая её внутри, начиная вытаскивать и резко вводя глубже. Бомгю изгибается сильнее и подаётся на его пальцы, стремясь усилить ощущения, но каждый раз получает за это новые шлепки. Он начинает тихо хныкать. — Бедняжка, — издевательски произносит Ёнджун. Он гладит его ягодицы. Прижимается уже снова твёрдым членом к внутренней стороне его бедра и трётся. Когда же ему это надоедает, резко вытаскивает пробку и входит в Бомгю одним толчком. Ловя губами воздух, Бомгю изгибается. — Этого ты хотел, да? Скажи, иначе не буду трахать. Бомгю глухо, обречённо стонет. Всё его тело горит, и по мышцам пробегает мелкая дрожь от невыносимого напряжения. — Да, хотел. Хотел почувствовать тебя в себе, так глубоко… — говорит он, забываясь. — Хочу, чтобы ты трахал меня сейчас. Чтобы использовал, как тебе нравится. В голове у него всё плывёт, и ему это нравится — в этом ощущении сам он как будто не существует. Ёнджун смеётся и хлопает его по бедру. — Умница. Люблю, когда ты так честен. Он срывается на бешеный темп сразу. Потом немного притормаживает, пока Бомгю сам не начинает насаживаться на него, и тогда снова начинает вбиваться глубоко и безжалостно. Их тела шлёпаются друг о друга с влажными, звучными шлепками, и Бомгю тихонько поскуливает. Удовольствие на грани боли притупляет его ощущение своего «я». Теперь он — что-то другое. Что-то свободное от всего, что тяготило и сковывало. Мир вокруг знакомо выцветает, становясь далёким и незначительным, как в тот день в детстве, когда он потерял сознание, но вместо обморока его накрывает долгий, невыносимо сильный оргазм и утягивает его в желанную темноту забвения. Он приходит в себя на ковре, под стащенным с кровати одеялом, и Ёнджун обнимает его со спины. Он дрожит от слабости, но пережитое удовольствие ещё тлеет приятной истомой во всём теле. Ёнджун гладит его по волосам и прижимается лицом к шее. — Ты мой, — шепчет он. — Только мой, ничей больше. От его слов становится хорошо, и Бомгю позволяет себе остаться в этом блаженном состоянии ещё ненадолго. Блестящий после весеннего дождя город серебристо-чёрной лентой тянется перед глазами Бомгю, пока они едут в лапшичную. Его колени в дырках на джинсах покрыты ссадинами — отпечатками ковра, и Бомгю рассеянно изучает их пальцами, пытаясь собрать в памяти прошедший день из фрагментов. Это нелегко: фрагменты путаются, а какие-то и вовсе отсутствуют, но он упрямо переставляет в своей голове то, что осталось, пытаясь собрать это паззл. Он решает вести отсчёт с момента, когда вернулся с работы и увидел мать, ждущую его под дверью. Он помнит, что спросил: — Как ты меня нашла? Но не помнит, что она ответила. Может быть, она вообще не удостоила его ответом — она так делала иногда, чтобы показать, как глупы были его вопросы. Он впустил её в квартиру, но тут же пожалел об этом — у него было чувство, словно он, как герой какого-нибудь фильма ужасов, по глупости впустил в свой дом зло. Они сидели на кухне, и её взгляд скользил по заляпанному столу и грязным кружкам с чайным налётом, по пустой упаковке от печенья и сваленным в кучу фантикам от конфет, которые ел Ёнджун. — Как ты живёшь? — спросила она несколько раз, но ни разу не дождалась ответа и, кажется, даже не заметив этого, продолжала говорить: — Ты такой худой. Тебе нужно больше есть. — Зачем ты отрастил волосы? Ты же не девочка. — Здесь такой ужасный беспорядок. Не удивлюсь, если и тараканы есть. Бомгю молчал, даже и не пытаясь вклиниться в её монолог. — Ты правда живёшь с мальчиком? Кто он такой? — она ненадолго замолчала, а потом, словно приняв решение, сказала: — Так не может продолжаться. Пора возвращаться к нормальной жизни. На этом моменте Бомгю всё-таки усмехнулся — горько и одновременно зло. Мать услышала это, но только бросила на него неодобрительный взгляд и сделала вид, словно ничего не произошло. Так было всегда, и Бомгю помнит, как часто ему в детстве казалось, что его голос на самом деле беззвучен, что он слышит его только у себя в голове и скоро совсем перестанет. — Пойдём домой, — сказала мать, вставая из-за стола. — Собирай вещи. — Мам, с чего? — его голос прозвучал еле слышно, и ему пришлось заставить себя говорить громче. — Мой дом здесь. Она посмотрела на него снисходительно и одновременно раздражённо. — Не собираешься же ты прожить так всю жизнь? Бомгю не чувствовал в себе сил отвечать. Поднявшись на ноги, он взял мать за плечи и мягко толкнул в сторону выхода. Она удивлённо ахнула. — Бомгю, что ты делаешь? Пусти меня! Бомгю ослабил хватку на её плечах, но не отпустил полностью, продолжая вести её к выходу. Она попыталась высвободиться и вернуться в кухню, и тогда Бомгю сорвался. — Уходи! Убирайся! — его голос всё ещё плохо слушался и срывался на хрип, и это приводило его в отчаяние. Он буквально потащил мать к выходу, несмотря на протесты и сопротивление. — Сынок, что с тобой стало? — горестно спросила она, уже оказавшись перед открытой дверью. — Ты ведь был таким хорошим мальчиком. Никогда не жаловался, не возражал. Когда ты был маленьким, я совсем не слышала твоего голоса. Бомгю смотрел на неё несколько секунд, глотая кипящие в груди рыдания, чтобы не выпустить их наружу. — Исчезни из моей жизни, — выдавил он, наконец, и вытолкнул её в подъезд. Она бросила на него растерянный взгляд, как будто не вполне узнавая, и этот взгляд он отрезал закрывшейся дверью. Острый канцелярский нож нашёлся среди строительного хлама, оставшегося после их с Ёнджуном попыток привести квартиру в более-менее жилой вид, и к тому времени ванна уже наполнилась. Бомгю вспомнилось, как в детстве он прятался в шкафу на нижней полке, сворачиваясь в клубок в темноте, среди пахнущего лавандовым мылом белья, и мечтал о том, чтобы никто никогда его не нашёл. Он мечтал стать невидимым. Мечтал вовсе исчезнуть. Когда эта полка начала становиться для него слишком маленькой, он испытал злость на своё тело за то, что оно продолжает расти, вместо того чтобы начать исчезать. Если бы он мог как-то избавиться от надзора взрослых, он перестал бы есть, но взрослые были начеку и заставляли его есть, в то время как каждый приём пищи казался ему ужасной ошибкой, которую он вынужден был повторять снова и снова, продолжая свою жизнь. Желание закончить сидело в нём так глубоко, так крепко, что давно уже стало его второй натурой и рано или поздно должно было победить. Не раздеваясь, Бомгю забрался в ванну. Вода в первые секунды показалась ему слишком горячей, но он знал, что быстро привыкнет. Выдвинув лезвие, он поднёс его к запястью, но так и замер. Что-то останавливало его, тянуло назад. Ему вдруг вспомнилось, как всего этим утром Ёнджун спал на его руке, уютно устроив щёку на ладони. Его волосы путались между пальцев Бомгю, а дыхание влажным теплом оседало на том самом месте, которого сейчас касалось лезвие. Зажмурившись, Бомгю почувствовал, как горячие слёзы потекли по щекам. Когда пришёл Ёнджун, вода уже остыла. Увидев Бомгю, он сразу бросился к нему, начал тормошить и растирать плечи. Он попытался забрать нож, но Бомгю держал его так долго и так крепко, что пальцы онемели и не слушались. Рука Бомгю дёрнулась сама собой, и лезвие оставило порез на пальцах Ёнджуна — неглубокий, пересекающий указательный, средний и безымянный пальцы, но вид его крови напугал Бомгю, и каким-то образом это придало ему силы, чтобы разжать пальцы. — Прости! — выдохнул он, бестолково пытаясь схватить Ёнджуна за руку и посмотреть, насколько серьёзна рана. — Всё хорошо. Бомгю, это просто царапина, — сказал Ёнджун и крепко обнял его за плечи. — Пойдём отсюда. Вытащив Бомгю из ванны, он на руках отнёс его в комнату. Снял мокрую, холодящую тело одежду и укутал в одеяло, растирая кожу. Потом принёс чай — снова крепкий, горячий, сладкий, — и Бомгю послушно выпил его маленькими глоточками, как лекарство, чувствуя, как от долгого пребывания в холодной воде всё тело колотит дрожь. Прошло какое-то время, прежде чем он отогрелся и пришёл в себя. Тогда, снова ощутив вес жизни на своих плечах, он сказал Ёнджуну: — Сделай со мной что-нибудь. Трахни меня так, чтобы я забыл, как думать. Ёнджун с минуту смотрел ему в глаза, выискивая что-то на их дне. Потом ухмыльнулся, возвращаясь к уже знакомой роли, и пренебрежительно бросил: — Как скажешь. И вот теперь они едут в машине. Спутанные волосы лезут в лицо, и Бомгю расчёсывает их пальцами, убирая назад, но они тут же падают обратно, и в конце концов он оставляет их в покое. — Иногда мне кажется, что я всё ещё слышу её голос в своей голове, и тогда мой собственный замолкает, — признаётся Бомгю. — Это неудивительно, ведь она твоя мать, и когда-то ты любил её очень сильно. Так сильно, что хотел стать таким, каким она хотела тебя видеть. Но теперь ведь всё это неважно, — Ёнджун бросает на Бомгю короткий взгляд и одаривает самоуверенной улыбкой, которая так ему к лицу. — Теперь-то ты любишь меня. Он включает музыку, и, когда первые звуки вступления “Saturday night” Suede сливаются с ощущением этого весеннего вечера, Бомгю улыбается. Откинув спинку сидения, он смотрит на проносящиеся за окном, словно сон, улицы. — Красиво, — мечтательно произносит он. Ёнджун снова смотрит на него и проводит рукой по его волосам, убирая прядь за ухо. — Да. Очень, — серьёзно говорит он. Когда они приезжают, лапшичная оказывается закрыта на ремонт. Ёнджун выглядит расстроенным. — Я так хотел поужинать здесь с тобой, — в его лице, когда он смотрит на Бомгю, сквозит тревога. Бомгю делает вид, что не замечает её. Пожав плечами, он улыбается и говорит как можно непринуждённее: — Мы можем поесть в любом другом месте. Или, знаешь, можем просто купить пиццу в магазине. Помнишь, мы как-то брали в магазине напротив нашего дома? Она была вполне съедобной. Ёнджун кивает, начиная улыбаться в ответ. — Хочешь пиццу? — Да, — решает Бомгю. — Грибную. И колу к ней. — Хорошо. Поехали за пиццей. Ёнджун приобнимает его за талию и ведёт к машине. Они дурачатся: Ёнджун пытается поцеловать его то в щёку, то в уголок губ, а Бомгю демонстративно отталкивает его, но потом сам целует в губы, и тогда Ёнджун ловит его, не давая закончить поцелуй слишком быстро. Они оба смеются, как нормальная, счастливая пара. Поймав взгляд Ёнджуна, Бомгю долго смотрит ему в глаза. В них он видит любовь и даёт себе обещание постараться, очень постараться поправиться ради Ёнджуна — и немножко ради себя. Записка на последней странице забытой тетради, адресованная Ёнджуну, но для его глаз не предназначенная: Ты не знаешь, сколько раз и сколькими способами я пытался перестать быть. Это началось ещё в детстве, настолько рано, что единственное объяснение этому — я таким родился. Я был таким всегда. Сломанным. Наполовину призраком, стремящимся покинуть этот мир. Моя мать изо всех сил поддерживала эту склонность. Если я делал что-то не так, она притворялась, будто меня не существует. Не видела меня. Не слышала мой голос. Поначалу это пугало меня. Потом причиняло мне боль. Потом стало казаться почти правильным — в конце концов, она делала на свой манер то же, что и я делал с собой. На протяжении всей жизни я мечтал найти способ исчезнуть. Спрятаться, чтобы никто не нашёл. Сбежать. Не есть. Молчать. Умереть, раствориться — в темноте, которая приходит вместе с обмороком. В сексе. В слезах. Всё это были лишь разные способы попробовать небытие на вкус. Я мечтал стать настолько незаметным, чтобы однажды суметь поверить, что меня действительно нет. Я старался не видеть своё отражение ни в чьих глазах, чтобы ничто не напоминало мне о том, что я всё ещё здесь. Что это всё ещё я. Я не знаю, что изменилось — и изменилось ли что-нибудь по-настоящему, но я хочу попробовать быть. Быть частью этого мира. Быть рядом с тобой. Быть полностью живым. Я хочу видеть своё отражение в твоих глазах — даже если это значит, что мне придётся научиться жить без своей призрачной половины. Впервые в жизни я не хочу исчезнуть. Я хочу остаться.