Детка, которая осталась в прошлом

Хайди с улыбкой осматривает берег моря. Он живёт там, где вокруг него – лишь огромное количество кораблей, которые стоят в ожидании чего-либо. Кто-то приехал в качестве торгового центра, и именно там сейчас продают самые вкусные и экзотические фрукты. Но, на самом деле, это было не особо важно. Важно было сейчас то, что любимый парень Хайди – Арлабус, все еще спал. Прошлый день выдался для него настолько трудным, что парнишка вырубился буквально сразу после того, как пришёл домой. И вот, на часах почти девять утра, а он все еще спит. Хайди решает, что ему жизненно необходимо сходить в порт. Он посмотрит новинки, привезённые из разных уголков мира, купит сладкие груши, которые так любит его парень, а потом пойдет домой. Мол, устроит сюрприз. Конец весны окутывал побережье нежной, обволакивающей теплотой. Солнце, еще не жгучее, но уже полное обещаний летнего зноя, щедро рассыпало золотистые блики по морской глади. Хайди вышел из своего небольшого дома, и на его губах сама собой расцвела легкая улыбка. Шаги были пружинистыми и легкими, словно земля под ногами едва касалась его подошв. Воздух наполнился свежим запахом морской соли, смешанным с едва уловимой сладостью цветущих кустов и тонким ароматом прогретой земли. Где-то высоко в небе лениво перекликались чайки, а размеренный шепот прибоя служил фоном для дня. Вдали, со стороны порта, доносились приглушенные, но постоянные звуки: скрип корабельных снастей, глубокие гудки далеких судов, размеренный стук металла и звонкие голоса моряков, превращающиеся на расстоянии в часть общего гула. На причалах теснились многочисленные корабли – от небольших рыбацких лодок с развевающимися флагами до величественных сухогрузов, чьи мачты упирались в ясное голубое небо. Но сегодня Хайди не думал о дальних странствиях или грузах. Его мысли были заняты другим: сладкими грушами, которые он хотел купить для Арлабуса. Нежность к любимому человеку наполняла каждую клеточку его тела, делая мир вокруг еще более ярким и добрым. Сердце Хайди было легким и полным тихой, уютной радости, такой же нежной и многообещающей, как этот весенний день. Дорога от дома к торговым рядам вела через узкие улочки, где старые каменные стены хранили прохладу даже в солнечный день. Воздух здесь уже не был таким чистым, как у самого моря, он вбирал в себя сотни других запахов: пряные специи из открытых лавочек, свежеиспеченный хлеб из пекарни, ароматы экзотических фруктов, которые торговцы выкладывали прямо на мостовую. Утренний гомон постепенно нарастал, превращаясь в живой, пульсирующий ритм прибрежного городка. Хайди скользил взглядом по ярким витринам, мимоходом отмечая забавные мелочи, но не задерживаясь. Его цель была ясна, и каждый шаг приближал его к ней. Предвкушение встречи с Арлабусом, его улыбки, когда он увидит любимые груши, наполняло Хайди приятным теплом. Он представлял, как они будут сидеть на веранде, наблюдая за закатом над морем, и делиться сладкой мякотью фруктов. Эти мысли были простыми, но именно в их простоте заключалась вся полнота счастья. Улица становилась шире, и вот уже показались пестрые навесы рыночной площади. Разноцветье фруктов и овощей ослепляло, голоса продавцов сливались в единый зазывный хор. Хайди вдохнул глубоко, чувствуя, как этот яркий, живой мир наполняет его изнутри. Он был здесь не просто покупателем, а частью этого дня, этого города, этой радости, которую нес в себе, держа в сердце образ Арлабуса. Он уже видел ту самую лавку, где всегда продавались самые сочные и ароматные груши. У прилавка, заставленного пирамидами румяных, золотисто-зеленых груш, стоял пожилой торговец с лицом, испещренным морщинами, как старая карта. Глаза его, однако, были живыми и проницательными, они с улыбкой наблюдали за молодым парнем, который подошёл с явным намерением. — Добрый день, юноша! – пророкотал торговец, его голос звучал как шум морской волны, накатывающей на берег. – Что пожелаешь сегодня? Есть свежайшие груши, только с дерева, сегодня утром привезли! Хайди улыбнулся в ответ, почувствовав, как его собственное предвкушение усиливается. — Добрый день! Мне, пожалуйста, вот эти, самые спелые, самые сладкие, – он указал на крупную, будто налитую солнцем грушу, вершина которой едва заметно склонялась под тяжестью собственного сока. – Для моего парня. Он их очень любит. Торговец одобрительно кивнул, оценивая парня. — Для любимого, говоришь? Это дело хорошее! — Он бережно взял грушу, затем еще одну, покрупнее, и третью, самую румяную, и аккуратно сложил их в плетеную корзинку, которую Хайди протянул ему. — Вот, бери. Эти груши – они как само солнце, сладкие и сочные. Пусть твой любимый насладится ими! Слова торговца, простые и добрые, заставили Хайди почувствовать еще большую радость. Он заплатил, поблагодарил и, крепко прижимая корзинку к себе, снова направился к дому. Воздух вокруг казался еще более свежим, шум порта — более мелодичным, а тепло солнца на лице — более ласковым. Он нес не просто фрукты, а частичку этого прекрасного дня, наполненного любовью и нежностью, для самого дорогого человека. Обратный путь казался Хайди еще короче — предвкушение встречи всегда ускоряло его шаги. Плетеная корзинка в его руках теперь приятно тяжелела, а густой, медовый аромат спелых плодов пробивался даже сквозь резковатый соленый бриз. Миновав шумную рыночную площадь, он снова вышел к набережной. Порт жил своей привычной, суетливой жизнью: огромные краны, похожие на железных аистов, медленно переносили ящики, а мачты кораблей на рейде мерно покачивались в такт волнам. Но для Хайди этот индустриальный шум теперь звучал как привычная колыбельная — родная, домашняя и совсем не мешающая тишине, которая царила у него внутри. Солнце начало медленно клониться к западу, и его свет стал гуще, приобретая оттенок топленого молока. Конец весны сегодня был особенно милостив: ветер не кусался, а лишь ласково перебирал пряди волос Хайди и холодил лодыжки. Парень шел по самому краю берега, и иногда мелкие брызги долетали до его лица, оставляя на губах привкус моря. Он уже видел впереди их дом — небольшое здание с окнами, обращенными к закату. Хайди представлял, как Арлабус, возможно, сейчас сидит за книгой или просто смотрит на горизонт, ожидая его возвращения. Мысль о том, что его дом — это не просто место на карте, а человек, который ждет его там, заставляла Хайди невольно ускоряться. Поднявшись на крыльцо, он на мгновение остановился, чтобы перевести дух. Запах моря здесь смешивался с ароматом цветущих в саду трав. Хайди коснулся дверной ручки, чувствуя, как внутри всё замирает от сладкой нежности. Он знал, что сейчас войдет в прохладный полумрак прихожей, позовет Арлабуса по имени и протянет ему эти солнечные, сочные груши — крошечный дар этого прекрасного, бесконечного дня. И именно так произошло. Ну, почти. Хайди с приподнятым хорошей погодой и приятным морским бризом настроением отправился в спальную комнату. Арлабус все еще спал, что вызывало на чужом лице только тихий смешок. Акула подходит к постели. Садится на самый-самый край, укладывает руку на чужую голову и начинает осторожно поглаживать блондинистые волосы. — Лабус, детка. Пора вставать, уже много времени, — голос парня звучит тихо-тихо, очень приятно и нежно. — Нет, я не хочу, — голос парня звучит чуть-чуть тише. Но там виднеются нотки недовольства. — Я уже сходил на пирс и купил твои любимые груши. Торговец говорил, что они самые сладкие и свежие. Ну же, детка, — после слов он целует Лабуса куда-то в висок. И только после этого парнишка открывает глаза. Ну так, чуть-чуть. Скорее, приоткрывает их. И когда видит излюбленное лицо, улыбается осторожно. Он вытягивает шею и чмокает любимого куда-то в нос. — Ну, раз груши, то пойдем. И не успевает Арлабус даже привстать, как Хайди подхватывает его на руки. Лабус с вскриком вжимается в чужое тело, а потом глаза зажмуривает. По его ощущениям, они сейчас находятся на огромной высоте. Где-то километров десять от Земли. — Ну ты дурак что-ли? Хайди, отпусти, я же тяжёлый! — голос Лабуса звучит звонче, чем раньше. Но все так же хрипит. Особенность его голосовых связок. — Не тяжёлый ты, не переживай. Как пушинка, — под конец говорит акула, а потом отправляется на их маленькую уютную кухню, где они и будут завтракать. День прошел достаточно стабильно. Как обычно. Лабус снова вырубился гораздо раньше, чем обычно. И кажется, что его сон обещал быть таким же крепким, как и вчера. Хайди решает воспользоваться этим. Он быстро царапает на поверхности бумаги записку, хватает немногочисленные вещи и убегает из дома. На столе лежит записка, в которой небрежным почерком написано. «Прости, что все время обманывал тебя. Детка, не ищи меня. Я на полном серьёзе решил так сделать сам. Не смей никому говорить о моей пропаже, потому что это – далеко не похищение. Прощай, детка. » Парень прыгает на борт корабля, стараясь отдышаться. К чему подходит юнга Секби, за которым тянулся большой хвост ящерицы – особенность тела. — Здравствуйте, капитан Хайди! Вы чего так долго? Наши уже начали переживать, думали, идти за вами, — голос парнишки звучал немного неубедительно. — Оставить, юнга. Были некоторые непредвиденные обстоятельства. Отправляемся. Этими непредвиденными обстоятельствами был Лабус, к которому пират так привязался за тот короткий промежуток времени. Ночь поглотила нежные краски весны, превратив лазурное море в рокочущую черную бездну. Больше не было золотистых бликов и сладкого аромата груш — теперь воздух был пропитан едким запахом дегтя, старого дерева и ледяной солью, которая заставляла кожу гореть. Хайди стоял на баке своего корабля, вцепившись пальцами в резные перила. Под его ногами палуба жила своей жизнью: она вздыхала, скрипела и вибрировала от каждого удара волны о тяжелый киль. Вокруг него в полумраке сновали тени — его команда, люди, которые знали его не как тихого соседа с корзинкой фруктов, а как капитана, чье имя заставляло портовых чиновников бледнеть. Берег стремительно удалялся. Те самые уютные огоньки домов, среди которых где-то в одиночестве остался Арлабус, превращались в крошечные, едва различимые искры. Хайди сглотнул вязкий ком в горле. Все эти месяцы, проведенные в тишине прибрежного городка, нежные прикосновения, разговоры о будущем и даже те проклятые груши — всё это было лишь искусно выстроенной декорацией. Идеальное прикрытие, чтобы залечь на дно и переждать шторм. Ему было страшно. Страх ледяной иглой вонзался в грудь: за предательство, за оставленного человека, за то, что теперь за его спиной снова нет ничего, кроме безбрежного океана. Но когда корабль поймал порыв крепкого ночного ветра и паруса над головой хлопнули, словно крылья гигантской птицы, Хайди невольно вскинул голову. Резкий, хлесткий бриз ударил в лицо, смывая остатки притворной мягкости. Этот ветер пах свободой — дикой, опасной и бесконечной. Хайди закрыл глаза, подставляя кожу ледяным брызгам. Сердце колотилось в унисон с ритмом волн, и в этом бешеном беге он вдруг почувствовал, как с его плеч спадает невидимая тяжесть лживой, тесной жизни. Он снова был собой. Капитаном без порта приписки. Одиноким хищником, уходящим в ночь. Хайди глубоко вдохнул соленый, пахнущий грозой воздух и, не оборачиваясь назад, приказал: — Держать курс в открытое море. — тихий шепот прибоя остался там, на берегу. Здесь был только рев стихии и горький, пьянящий вкус настоящей жизни. Команда, привычная к резким приказам и молчаливому послушанию, бесшумно разошлась по своим местам. Рулевой, крепко держа штурвал, кивнул, и старые дубовые доски корабля застонали, подчиняясь новому курсу. За кормой исчезли последние мерцающие огни, поглощенные непроглядной тьмой, и Хайди почувствовал, как невидимая нить, связывавшая его с берегом и Арлабусом, оборвалась окончательно. Дрожь пробрала его, но не от холода. Это было странное смешение опустошения и жгучего предвкушения. Свобода, которую он так жадно вдыхал, оказалась нелегкой ношей. Она была тяжелой, как свинец, и острой, как лезвие клинка, напоминающая о той части себя, что осталась на берегу. В голове промелькнули воспоминания о мягких руках Арлабуса, о его звонком смехе, о том, как он ласково поправлял выбившуюся прядь волос Хайди. Горек был этот вкус свободы. Над головой, в непроглядном небе, мириады звезд загорелись особенно ярко, словно бесчисленные глаза, взирающие на его побег. Высокие волны, словно гигантские руки, принялись раскачивать корабль, и Хайди ощутил, как его тело инстинктивно подстраивается под этот ритм. Каждый удар волны о борт, каждый скрип мачты, каждый порыв ветра — всё это отзывалось глубоко внутри, пробуждая давно забытые инстинкты. Он был рожден для этого: для борьбы со стихией, для жизни на лезвии ножа, для бескрайнего горизонта, который теперь манил и пугал одновременно. Один из его людей, здоровенный боцман с повязкой на глазу, неслышно подошел и положил широкую ладонь на плечо Хайди. — Добро пожаловать домой, капитан, — глухо пророкотал он, и в его голосе не было ни упрека, ни осуждения, лишь суровое, мужское понимание. Хайди молча кивнул, его взгляд устремился вперед, в непроглядную темноту, где ждало лишь безграничное море и непредсказуемая судьба. Он поднял руку, чтобы коснуться лица, и почувствовал, как соленые капли бриза смешиваются с чем-то еще — то ли со слезами, то ли с растаявшей маской прежней жизни. В эту ночь он снова стал легендой, бросив тень на себя самого. Хайди залёг на дно, чтобы не оказаться под обстрелом. И ему стоило совсем немного пожить самой обычной жизнью человека, а не пирата. И Лабус был одним из тех самых прикрытий. Пират, на самом деле, переживал. Ему было страшно и обидно за самого себя, за Лабуса, за их отношения. Но он понимал, что так будет лучше для всех, абсолютно всех. И его детки в том числе. Парень путешествовал со своей командой совсем не долго. Около месяца. Он грабил и пил, пил, пил, и снова грабил. Ему приносили удовольствие чужие страдания. А алкоголь был мерой, когда перед глазами появлялся Арлабус, тянущий свои руки к чужому телу. Как-то раз, когда их жизнь в очередной раз была на волоске, было принято решение разбросать команду по разным кусочкам страны. Когда они посчитают, что беда миновала, они снова соберутся вместе, чтобы начать устраивать саботаж в чужой жизни. Капитан был высажен первым. Он прибыл в чужую страну совсем недавно, но достаточно хорошо знал местный язык – практика, которая стала буквально необходимостью. Он устроился довольно неплохо. На деньги, высаженные с корабля, которые должны были стать мерой безопасности, запасной подушкой, он потратил на съем маленького подобия современной студии. Хайди не надо было много. Ему нужна была кровать, крыша над головой и еда. Однажды ночью, когда над небом светила яркая Луна заливая холодным мертвенным светом чужие берега, Хайди стоял на балконе постоялого двора, вслушиваясь в непривычные звуки незнакомой страны. Воздух здесь был совсем другим: он не пах родной весной и цветущими садами, в нем смешивались ароматы густых тропических лесов, прелой листвы и острых специй, которые торговые лавки источали даже в темноте. Луна, огромная и равнодушная, серебрила верхушки пальм и бросала длинные, искаженные тени на узкие улочки. Каждое дерево казалось притаившимся преследователем, а каждый всплеск воды в порту — веслом шлюпки, полной королевских ищеек. Хайди кутался в плащ, скрывая лицо. В этом ярком лунном свете он чувствовал себя слишком заметным, словно сцена была подсвечена для его поимки. Морской бриз доносил до него шум прибоя, но теперь этот звук не дарил свободы — он напоминал о том, что где-то там, за горизонтом, рыщут корабли, охотящиеся за его головой, а еще дальше остался берег, на который ему больше никогда не суждено вернуться. Свобода оказалась горькой, как морская пена, и Хайди, сжимая в кармане рукоять кинжала, ждал рассвета, когда можно будет снова надеть маску обычного человека и раствориться в толпе, став тенью самого себя. Тишина вокруг была обманчива, напряжена, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Каждый шорох, каждый далекий крик ночной птицы казался подозрительным. Хайди знал, что его новая личность — тихий бродяга, ищущий заработка, — это всего лишь очередная временная маска. Под ней скрывался капитан, чье имя уже могло стать легендой в портовых тавернах, но для властей он был лишь безымянным беглецом. Он прищурился, всматриваясь в темноту. Откуда-то снизу доносились приглушенные голоса, смех, звуки споров — жизнь порта, пульсирующая даже ночью. Там, среди грузчиков, контрабандистов и моряков, он мог найти укрытие, а может быть, и новую информацию. Но пока что он был заперт на этом балконе, словно в ловушке, отрезанный от привычного мира. Лунный свет, казалось, проникал сквозь ткань его одежды, подчеркивая каждый мускул, каждую линию его напряженного тела. Он чувствовал себя уязвимым, как никогда прежде. В порту, где каждый второй мог оказаться информатором, где за звонкую монету готовы были продать кого угодно, любая неосторожность могла стать роковой. Хайди провёл рукой по щеке, ощущая холодный, влажный металл кинжала, спрятанного под одеждой. Это было единственное, что оставалось неизменным в его новой, вынужденной жизни – его способность защищаться. Он медленно повернулся, снова войдя в комнату. На столе стояла чернильница и лист бумаги. Он взял перо, и, несмотря на страх, на тоску по прошлому, начал писать. Новая легенда только должна была начать свое рождение, как в дверь постучали. Парень спустился вниз, а потом открыл дверь. Не увидев никого перед глазами, он опустил взгляд вниз. Там лежала корзинка с шевелящимся клубком. Он пригнулся. Стянул простынь, а перед ним оказался маленький ребенок. Около её головы, на шее, была записка. «Позаботься о ней, капитан Хайди. Его зовут Кэтрин и он станет отличным мореплавателем, прямо как ты. » Надвигающееся лето душило город своей удушающей жарой. Воздух, еще недавно ласковый и пахнущий морем, теперь стал плотным, словно раскаленное марево, висящее над черепичными крышами. Солнце, затянутое пеленой пыли и раскаленного асфальта, не приносило облегчения, лишь усиливало ощущение липкой духоты. На улице, где Хайди сидел на крыльце, царила звенящая тишина, прерываемая лишь редкими, утопающими в жаре звуками: далеким скрипом несмазанной калитки, назойливым жужжанием мухи, приставшей к раскаленному дереву, или жалобным, словно от усталости, лаем соседской собаки. Хайди сидел на ступеньках крыльца, плотно прижав к себе колени. Его плечи были напряжены, как перед прыжком, а пальцы нервно теребили выцветшую ткань рубашки. Неуютно. Это было первое, что он чувствовал. Неуютно было в этом маленьком доме, который он считал своим убежищем. Неуютно было в этом городе, который казался ему сейчас скорее ловушкой, чем безопасным местом. Даже собственное дыхание казалось ему слишком громким, слишком заметным. Его взгляд скользил по выгоревшей траве во дворе, по пыльной дороге, ведущей в никуда. Где-то там, за горизонтом, был другой мир – мир свободы, морского ветра и ночной темноты, где он был самим собой. А здесь… здесь он был Хайди, тихим жителем прибрежного городка, которого, как оказалось, никто не знал. На столе рядом лежала записка. Но на обратной стороне было ещё несколько слов, которые были откровенной угрозой. Записка буквально кричала о раскрытии. Грубые, криво написанные буквы, словно выведенные дрожащей рукой, не оставляли сомнений: «Мы знаем, кто ты. У тебя есть время до заката. Мы приглядим за тобой. И за малышом». Малыш. Это слово эхом отдавалось в голове Хайди, вызывая новый виток страха. Маленький сверток, лежащий внутри, был самым страшным напоминанием о том, что его новая жизнь, такая хрупкая и тщательно выстроенная, рушится на глазах. Его пальцы сжались в кулак. Кто? Как? Этот вопрос, подобно раскаленной игле, впивался в сознание, не давая покоя. Он ощущал себя загнанным зверем, у которого нет пути к отступлению. Море, которое раньше казалось символом свободы, теперь, в этой удушающей жаре, стало лишь бесконечной, неприветливой стеной. Порт, полный кораблей, теперь ассоциировался с бегством, с возможностью исчезнуть, но даже эта мысль вызывала лишь новую волну паники. Каждый звук, каждый шорох казался ему предвестником беды. Он был капитаном, который привык смотреть в лицо опасности, но эта другая опасность — угроза его хрупкой, выстроенной на лжи жизни, угроза тому, кто теперь полностью от него зависел — парализовала его. Хайди закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Он чувствовал, как пот стекает по вискам, смешиваясь с липкой тревогой. Летняя жара, казалось, проникала в самую его душу, сжигая последние остатки спокойствия. Надвигающаяся ночь несла с собой обещание некоторого облегчения от дневного зноя, но не успокоения. Напротив, с наступлением сумерек тревога Хайди лишь усиливалась. Город, затихший днем, начинал оживать по-своему: где-то вдали слышались приглушенные голоса, смех, иногда – резкие, короткие крики, которые быстро тонули в вечерней полумгле. Это была другая жизнь, чужая, и Хайди чувствовал себя в ней совершенно потерянным. Он все еще сидел на крыльце, в темноте, скрытый от посторонних глаз, но каждое движение, каждый его вздох казались ему слишком явными. Одно дело – быть неуловимым капитаном на просторах океана, другое – простым жителем тихого городка, у которого на руках младенец и который получил угрозу. Этот контраст разрывал его изнутри. Он чувствовал себя чужим в собственном теле, в собственной жизни. Внутри дома, в прохладной полутьме комнаты, тихо посапывал ребенок. Этот крошечный, беспомощный комочек жизни, который появился буквально из ниоткуда, был одновременно и его якорем, и его самой страшной уязвимостью. Хайди уже успел почувствовать странное, непривычное тепло, которое зарождалось в груди, когда он смотрел на спящего младенца, слушал его тихое дыхание. Но сейчас это тепло смешивалось с ледяным ужасом. Как он мог защитить этого малыша? Как он мог справиться с этим, когда сам был в такой опасности? Он снова перечитал записку, хотя знал ее наизусть. Буквы, написанные так, будто их высекали ножом, казались в темноте еще более зловещими. «Мы приглядим за тобой. И за малышом». Эта фраза не сулила ничего хорошего. Они знали. Это значило, что его пребывание здесь, его иллюзия безопасности, подошли к концу. Хайди встал, прошелся взад-вперед по скрипучим половицам крыльца. Его капитанские инстинкты, казалось, усыпленные месяцами спокойной жизни, просыпались с новой силой. Он начал оценивать пути отхода, возможные укрытия, слабости в обороне (хотя какой здесь мог быть оборона?). Но все эти мысли разбивались о реальность: ему некуда бежать, не с кем бежать. Его прежняя жизнь, полная риска и свободы, теперь казалась такой далекой, такой недоступной. Он посмотрел на море. Сейчас оно было черным, бездонным, отражающим лишь редкие, тусклые огни кораблей на рейде. Никакой луны, никаких звезд, только безмолвное, угрожающее спокойствие. В этом безмолвии Хайди слышал грохот своего собственного сердца и шепот неведомого будущего, которое надвигалось на него с неумолимой силой. Он был капитаном, который привык вести свой корабль сквозь бури. Но сейчас буря надвигалась не извне, а изнутри, и он не знал, как с ней справиться. Но он справится. Наверное. Ведь иначе, все это будет стоить ему жизни.