Рецепт любви

1806 год, Берлин. Римская империя германской нации пала. Государства под её властью обрели свободу. Лишь одно осталось подле него, как один из приемников на последующее правление. Королевство Пруссия. Он был не родным дитём империи, как Рейнский или будущий Германский союзы, однако самый верный из всех. И всё же, даже несмотря на авторитет и доверие со стороны отца, где-то в глубине души Пруссия понимал, что без собственных приемников ему в этой гонке за власть свой след не оставить. Так он породил на свет сына, что в будущем станет новой империей. Вторым Рейхом. А тот в свою очередь подарил пруссаку внука, который впоследствии будет по счёту Третьим. Теперь же их пять. Пять главных наследников, что вполне могут занять место их умирающего отца, деда или даже прадеда. Генрих, чьи силы постепенно покидали его тело, протянул бледную и исхудавшую руку своему старшему сыну. Как бедняк, что просит помощи у спустившегося ангела. Пруссак аккуратно взял кисть отца, видя, как на его коже стали проступать трупные пятна. Империя давно изжила себя, она начала гнить внутри, ещё даже не успев окончательно упокояться. — Густав.. Мальчик мой.. - хриплым голосом отозвался умирающий. — Я слушаю вас, Papa. Братенбургский взглянул на лицо императора, что утопало в мягких и роскошных подушках. Всё его ложе было своего рода чудом света, настолько оно было дорого украшено. Даже, быть может, чересчур. Генрих как жил в богатстве, так в этом богатстве же и умрёт. — Не подведи меня, Густав.. Стань тем, кем бы я безустанно гордился на том свете. Сделай же нас великим государством.. Густав лишь кивнул, а затем отошёл чуть назад, чувствуя, как рука в его ладонях сделала привычный ему жест: помахала в противоположную сторону, намекая, чтобы тот отступил. Пруссак так и поступил без лишних слов. Очередь теперь дошла до среднего. — Волкер, мой чудесный мальчик.. Ты ведь тоже, когда вырастешь, прославишь моё имя? — Конечно, обязательно, Papa. Генрих наконец слегка улыбнулся. Его сухие губы, чуть дрогнули, а сухая корка на них треснула. Он знал, что Волкер никогда не откажет отцу и свои обещания он сдерживает. Неважно, займёт Волкер место Густава, или же станет основателем нового. Любые средства для прославления годятся. Настал черёд внуков и правнуков. Генрих пристально глядел на сына и внука Густава — шестидесяти пятилетний (для бессмертных, как они, он был ещё молод) Раймонд и совсем юный шестилетний Рафаил. Генрих махнул рукой, подзывая обоих к себе. — Раймонд.. Придёт время, и ты, возможно, заменишь своего отца. Справишься ли ты с тем бременем, с которым справлялся он? — ... Да. По крайней мере я постараюсь, Großvater. Император многозадачно хмыкнул. Раймонд не мог понять, во взгляде его было призрение или некая поддержка? Парень неловко кивнул, чувствуя на себе пристальный взгляд как от отца, так и от прародителя. Что сейчас, что потом и раньше, вся родословная считала его слишком мягкотелым для трона. В чужих глазах Раймонд был слабак и баба, никак не статный мужчина. Но, быть может, он сможет доказать обратное в ближайшем будущем. И если подвернётся шанс подвергнуть жизнь родителя опасности ради самоутверждения — он этим беспрекословно воспользуется. — Что ж, теперь ты, мой маленький Wunderkind. Сможешь ли удержать в будущем целую империю в своих сильных ручках? Рафаил лишь глядел стеклянным взглядом на императора, не показывая ни трепета, ни восторга, ни скорби. Смотрел он будто бы сквозь мужчину, а своим молчанием заставлял всех чувствовать себя сконфуженно. И только хотел Генрих переспросить, как ровный голос мальчика разнёсся по комнате. — Можете на меня положиться. Если будет нужно, я убью всю французскую династию. Сказано это было настолько спокойно, что становилось невольно жутко. Раф для своего возраста говорит о несвойственных ему вещах с такой обыденностью, будто бы рассказывает о том, что ел на завтрак. Пока другие дети беззаботно играют в дворовые игры и стремятся к свободе, Раф мог спокойно часами сидеть над фортепиано или безустанно читать одну и ту же книгу, как заколдованный. Генрих тяжело вздохнул, улыбаясь своему правнуку. — Я в тебе не сомневался, крошка Раф.. Что насчёт Рудольфа? Где мой младший сын? — Он сейчас в Париже, не сможет с вами попрощаться, - проговорил рядом Густав без какого-либо энтузиазма. — Вот как... Он уже стал таким взрослым, больше ему не нужен отец. Рудольф сможет поддержать себя сам.. На такой ноте их прощание с бывшей империей подошло к концу. Сейчас никто и не догадывается, что через несколько лет на горизонте появится новый Рейх, что заменит самый первый, - павшую Римскую империю. А за ним уже грядёт самый кровожадный и мрачный – Третий Рейх. Ни одна живая душа в данный момент знать не знает, кто будут эти ваши Гитлер, Геббельс, СС и прочие узнаваемые личности или атрибуты Нацисткой эры Германии. Однако будущее воплощение этого кошмара наяву прямо сейчас разгуливает себе спокойно по дворцу, нося на себе миловидное лицо невинного ребёнка, которое застыло в серьёзной маске маленького взрослого. Рафаилу предстоит долгий путь, чтобы прийти к своей очереди правления. Пройдут года, прежде чем это произойдет. Сначала посол, затем статус Северогерманского союза, а дальше... Долгое затишье перед бурей. Впрочем, сейчас нас интересует не будущее, а настоящее, когда миниатюрный гений не интересовался политикой от слова совсем (хотя она его не особо забавляла и в будущем). Рафаил был как принц, запертый в башне. Только вот запер он себя сам и выходить никуда не хотел. Ему не было интересно чьё-то окружение, ибо самостоятельно мог заменить сам себе собеседника. Единственное, что поглощало Рафа с головой, - творчество. Чтение, игра на фортепиано, а в особенности рисование было для него всем. Сказочные миры, в которые он мог себя отправить без чей-то помощи, не давали маленькому принцу заскучать. Всё то, о чём он мог мечтать, немецкий наследник мог найти в своих фантазиях и литературе. И это более чем удовлетворяло его. Однако со временем его коммуникация из-за одиночества стала совсем плоха, вследствие чего друзей своего возраста Рафаил не мог завести. Скажем прямо, он-то и поговорить с ними нормально не смог. Все считали мальчика странным и сторонились его. Впрочем, это Рафаила несильно беспокоило. В отличие от его няньки - Мартина. Мартин Шпрее - второе олицетворение благородной немецкой столицы Берлин. После рейда города в 1760 году, первое воплощение трагическим образом отошло на тот свет, а его место занял Мартин. Молодой человек был обходительным и учтивым, всегда старался поддерживать положительные отношения со своими покровителями. Будь то ныне покойный Генрих или его дальнейшая родословная. К маленькому господину Мартин обращался особенно бережливо. Он понимал, что мальчик не совсем типичный представитель ребёнка, поэтому нашёл к нему особый подход. Так бы Мартин и оставался просто дополнением, пока Рафаил не предложил ему свою дружбу. Было это, когда во время очередных утренних сборов зашла речь о дальнейшей судьбе мальчишки. Шпрее завязывал атласный бант на груди Рафаила, поправляя его. — Ну вот, совсем как настоящий император. — Никакой я не император. Мне всё равно на власть, - фыркнул юнец. Вся эта болтовня о его будущей роли уже в печёнках у него сидит. Носик Рафа морщится, а сам он всем видом показывает, как ему это всё не нравится - Не буду я императором, я стану художником. Ну, или просто народным артистом. Рафаил чуть поднял подбородок, гордо смотря на себя в зеркало напротив. Мартин лишь от этих слов нервно усмехнулся, проходя к Рафу со спины и садясь на корточки. — Но.. Мой маленький господин, вы же понимаете, что ради этой цели вы и появились на свет? — И что с того? Цветы тоже были созданы Господом, чтоб благоухать и цвести, а их рвут и используют для парфюмерии, - проговорил тот почти скороговоркой. Рафаил сделал глубокий вдох и в отражении взглянул на Мартина, что держал того за плечи и мягко улыбался. Столица был не таким, как остальные взрослые. Будто бы в нём было что-то такое, что притягивало Рафаила. Шпрее был интересен одинокому разуму мальчишки, с ним было весело по-настоящему. Он не требовал, не давил и не "душил" своими речами. Быть может, Рафаил впервые мог назвать человека... Своим другом? Принц тихо вздохнул, сложив руки перед собой - ... И давай без этой официальности. Можешь просто звать меня Раф. Мальчик повернулся лицом к столице, видя, как тот прибывал в лёгком недоумении. Принц протянул Мартину руку, ожидая, что он её пожмёт. — Давай будем друзьями? У меня много способов развлечься, тебе не будет со мной скучно, обещаю. Хоть и с осторожностью, но Мартин с удовольствием взял маленькую ручку наследника, слегка потреся ею в знак согласия. Шпрее будет так даже легче, если с его господином будут тесные дружеские отношения, так, по крайней мере, он сможет узнать Рафаила получше. — С радостью. Я знаю, ты очень разносторонний, так что заскучать ты мне не дашь, верно? — Скуку придумали бездари и лентяи. Я не вхожу в это число, так что никогда с ней не сталкивался. Раф улыбнулся. Широко и как-то по-своему странно. Он ещё научится улыбаться для публики, но пока этот малыш ещё приспосабливается к тому миру, где его фантазия всё-таки имеет границы. Теперь же в его жизни появился первый и настоящий друг. Уж поверьте, Раф сделает всё, чтобы Мартин остался с ним надолго. Если же мир решил подарить ему друга, то просто так Рафаил его не отпустит. Наконец его личико вновь приобрело каменную маску взрослого. Однако его тон голоса выдавал в нём потаённые радость и трепет. — Теперь давай съедим по булочке, что были на завтрак? — С радостью! Мартин стал для Рафа, быть может, даже братом. Стал роднее родного отца, который только и делал, что сокрушался по (как думал Раф) пустякам. Мартина, по крайней мере, он не застукивал за плачем глубокой ночью или актом самобичевания. Это так странно, даже бессмертные и высокопочтенные существа, как они, могут самостоятельно вредить себе из-за заморочек внутри себя. Заморочек, что так присущи людям. Да, может, они и носят человеческие лица, но они далеко не из одного и того же теста слепленные. Дрожащие руки держали карманный ножик, пока по коже, чуть выше колена, вниз текла красной нитью кровь. Самая настоящая кровь. Бёдра были расчерчены полосами старых актов наказания. Лицо родителя Раф не видел из-за тёмных кудрей, что густо его закрывали. Однако, юнец видел, как на рану, мешаясь с кровью, падали редкие слёзы. Раймонд не знает, что за ним подглядывают, потому не пытается держаться стойко. Но стоило тому поднять голову, как его покрасневшие и влажные глаза надкнулись на мальчика, что стоял и смотрел на всё происходящее. Бесстрастно и холодно. Губы его стали смыкаться и размыкаться, словно он рыба, хватающая жадно воздух. — Раф... Что ты тут делаешь? Почему ты не спишь? — Не спалось, хотелось вас увидеть. Раф заметил, как Раймонд густо покраснел от стыда. Как бы он не старался скрыть свою слабость, Раф всё равно его раскрыл к его большому сожалению. Будущая империя даже не знал, как оправдаться, язык заплетался, а все мысли разом покинули его голову, как назло. Первым заговорил Раф, подходя к отцу ближе, выставив свои маленькие ручки вперёд, одной рукой коснувшись плеча Раймонда, а вторым стал тянуться к ножу. — Вам же больно, перестаньте. — Иди спать, не стоит. — Papa, отдайте его мне. Мальчик стал отбирать вещь настойчивее, пытаясь также не провоцировать отца. Каким бы Раф отстранённым не был, он всё равно заботился о своём родителе. Даже если заботы в ответ он так таковой не получал. Это пустяки. (Людские заморочки) — Papa, прошу, отдайте. Наконец, тот взялся за ручку, начав тянуть нож на себя. Хватка мужчины всё ещё не ослабла, поэтому Раф наклонился к уху отца, предварительно заправив родительские кудри за ухо. — Если не отпустите, я убью себя. — Что? Раймонда эти слова и удивили, и насторожили. В моменте он ослабил хватку, чем Раф и воспользовался, вырвав оружие у взрослого, отходя чуть назад и заводя руку с ножом за спину. Раймонд всё ещё удивлённо смотрел на сына, будто впервые его увидел за все эти года. — Что? - повторил вновь Раймонд. Кажется, эти слова сильно его тронули или задели. — Ложь во благо, знаете такое? — Ты это.. Зачем? — Чтобы вы не вредили себе, очевидно. Кажется, Раймонд искренне не понимал заботы в его сторону, ища какой-то подвох в действиях юноши. На его радость Раф ничего дурного не затеял. Он, в отличие от его деда, не любитель глумиться. Особенно над родственниками. Раймонд лишь отвернулся, вытирая остатки слёз с глаз. И вновь эта серьёзность, пытается косить под настоящего взрослого. Раф привык к тому, что на своеобразную нежность ему отвечают холодом. Ещё несколько минут назад перед ним был мужчина, что плакал и истекал кровью, а сейчас тот гордо, с серьёзным видом, отвернулся от Рафа, стоило тому "помочь". «Я не слабак, тебе просто показалось» Но Раф видел куда больше, чем многие взрослые думают. Если он мал, то не значит, что слеп или глуп. А вот Мартин был совершенно иным случаем. От него не исходил обжигающий холод или безразличие. Его забота и нежность были даже куда сильнее, чем у Рафа. Стоило юноше проявить несвойственную ему теплоту, как она возвращалась ему в двукратном объёме. Возможно, именно так люди взращивают у детей привязанность к ним? Это и есть их рецепт любви? Со временем Раф, от отстранённого и нелюдимого принца, стал мечтой любой светской дамы. Немецкий наследник наконец расцвёл, однако полностью миру так и не открылся. Его обожали за манеры, за то, как он умеет заговаривать. Он был красивый, утончённый и тот, кого любой возжелает. И всё же ему никто не был нужен по-настоящему. Рафаил начал баловаться спиртным ещё в четырнадцать лет. Когда в качестве наказания его выгнали на улицу в мороз, а он пошёл, чтобы согреться, в местную таверну. С того дня и началась его страсть к алкоголю. Местные пьяницы по лицу могли понять, что мальчик этот из аристократии. Подшафе юнец впервые раскрыл весь свой спектр эмоций, что были под табу у него в стенах дворца и в принципе внутри себя. Рафу было безумно весело поддато дурачиться с людьми. Разливая вина, в окружении красивых женщин он чувствовал себя отчасти свободно, но всё равно было чувство, будто немец не там, где должен быть. Ему было неясно, почему так ярко он не может вести себя трезвым. Спиртное туманит разум, от того он и открывает то, чего не надо и, самое главное, кому попало. Со временем эта истина посодействовала тому, что отношение к алкоголю стало у Рафаила вновь на "Вы". Теперь он, как раньше, робеет выпить и даже бесится, когда видит рядом очередную бутылку шампанского или вина. Он погрузился в свои мысли полностью, пока к нему не пришло осознание, что одному теперь с ними не справиться. Так, за очередным портретом, Раф решил выговориться Мартину о своих неблагоприятных думах. Быть может, впервые, ибо в основном он слушал. Но тогда он был мальчуганом и подростком. Сейчас же ему лет двадцать пять, уже взрослый как-никак. Махнув несколько раз кистью, парень взглянул на свою натуру - Мартина. Тот сидел неподвижно, не желая испортить портрет. — Знаешь, Мартин.. — Да-да? Шпрее боковым зрением взглянул на Рафаила, не меняя своего положения или выражения лица. Раф было замялся, прежде чем что-то ответить, но затем продолжил, попутно прорисовывая лик столицы. — Помнишь, ты меня спрашивал, почему я перестал так часто ходить к куртизанкам? — Помню. Только я говорил "к девушкам", не к куртизанкам. — Неважно, будем называть вещи своими именами. И вновь пауза. Немцу нужно было собрать все свои мысли воедино, прежде чем о чем-то говорить. А то ведь может сморозить какой-нибудь бред, потом опять замкнётся на долгое время от непонятно откуда взявшегося стыда. — В общем... Я так подумал, что я будто бы занимаюсь не тем, чем нужно? — В смысле? - столица не понимающе повернул голову на друга, как тут же вернул её обратно, увидев жест, а-ля "вернись назад", от Рафаила - Ты про пьянки свои что-ли? — Что-то вроде... Мартин хихикнул, вспоминая, как уже ни раз забирал пьяного друга от куртизанок. Пожалуй, Раф в таком состоянии уж слишком весёлый. И, по всей видимости, самому Рафаилу это несильно нравилось. — Могу предположить, тебе не нравится то, как ты ведёшь себя, будучи пьяным? — Да. Почти. Я ведь до тебя никогда не имел друзей или близких мне людей. И даже так, я всё равно не могу полностью открыть тебе свою душу, ибо чувствую, будто бы так потеряю всю безопасность внутри себя. А тут я так бездумно из-за спиртного балагурю с проститутками и пьяницами. Даже думать об этом противно! Понимаешь, весь этот мир... Глупый, суетливый, пошлый, как овсяные хлопья на завтрак. Иногда я даже жалею, что являюсь его частью. Тем более моё предназначение - это быть в нём правящим лицом. От худших представителей рода человеческого исходит смрат жадности и безразличия. Каждый раз, когда своим пьяным взглядом я смотрю на этих раскрашенных кукол, я вижу, как они оценивают, сколько из моего кошелька могут в этот раз получить. А эти взрослые? Ещё с детства я понял, что помощи от них лучше не ждать, иначе ты станешь изгоем в их железном обществе. Мой отец уже дал слабину, теперь он козёл отпущения для всей нашей родословной. Лучшие же представители отупели от постоянного чинопочитания. Не стоило мне вообще покидать своё одиночество, чтобы попасть... В этот тугой клубок гадюк, которые пожирают друг друга, чтобы выжить. И на что я променял единство с собой? На социум, эту безнравственную клоаку, кишащую заблудившимися и неимущими. — Раф, ты о чём задумался? — А? - Раф резко поднял глаза на обеспокоенного Мартина. Похоже, весь его монолог он проговорил у себя в голове. Опять - Что? — Ты начал говорить и резко замолчал, продолжай. — Да так.. - Рафаил взглянул на картину, что была почти что готова. Его вновь поглотила саморефлексия, что в жизни его появилась недавно. Его это ужасно раздражало. Немец хотел беззаботно быть сам собой, лишь подпуская к себе своего друга, а эту идиллию она (рефлексия) только рушит - Не так я себе представлял сближение с обществом. — Хах, это нормально, ты сильно об этом не переживай. Мартин вновь расслабленно улыбнулся, устремив взгляд куда-то в сторону. Так они бы и молчали, пока Шпрее сам не заговорит. — Я тоже не люблю всю эту суету. Иногда хочется быть таким, как ты. Никто тебе не нужен и не важен, ты сам себе хозяин и сам с собой можешь проводить время без скуки. Чем не утопия? Мартин увидел, как его признание тронуло Рафаила. Конечно, он этого не показал, но его щёки, что всегда были бледны, раскраснелись, как при морозе. Принц был очень смущён. Раньше он не воспринимал похвалу и был к ней холоден, но... Это говорил Мартин. Тот, кто был ему роднее отца и деда. Его слова были особенные. В них он чувствовал неподдельную искренность. Чего так не хватало остальным людям в его окружении. После этого разговора через некоторое время Рафаил бросил свои пьяные рандеву, однако, после затяжного перерыва, он к нему вновь вернётся. Встав на пост Северогерманского союза, власть вскружила ему голову. В один из вечеров, дабы отпраздновать получение такой должности, немец вновь прикоснулся к алкоголю, в очередной раз забывшись в его чарующем контроле над своим разумом. И это вновь напомнило ему о том, за что он так любил выпить. Рафаил забыл, как порицал мир, в котором живёт, забыл отвращение ко всем его низшим слоям, забыл о том, как ему было хорошо лишь в одиночестве и в компании столицы. Минутная слабость снова вернула его в те беззаботные и головокружительные дни, когда женщины над ним вились, как пчёлы близ мёда, а он местами и не помнил, что было вчера. Его душа опять раскрывалась тем, кому бы в трезвом виде он не доверил её ни за что. И вновь после такой сладкой эйфории наступает час головных болей, порицания и приступов саморефлексии. Ничего толком и не поменялось. Растрёпанный, злой и не выспавшийся Рафаил учуял в комнате запах табачного дыма, что обжигал его лёгкие, а голова от него ещё сильнее пульсировала от боли. Парень поморщился сильнее, когда резко открылись занавески, заставляя тем самым солнечный свет залить его глаза. — Уже проснулся, Казанова? Раф мутным зрением наконец разглядел отца, что стоял перед окном с папиросой в зубах. От него-то и пасло табаком. Синие глаза будущей империи в тени стали совсем чёрными, будто их и не было вовсе. — ... Можно окно открыть? Голова болит. — Пить меньше надо, подлец. — Без вас разберусь. Раймонд развернулся и открыл окно, потряхивая папиросой, чтоб сбить пепел. От лёгкого весеннего ветерка Рафу даже как-то полегчало. Парень потер глаза, глядя на курящего отца. Уже по тому, как тот стоял, можно было сделать вывод, что Раймонд на сына обижен. Или даже разочарован. А может и всё вместе. Рафу даже не пришлось гадать, Раймонд сам начал говорить. — Ты посмотри на себя. Правишь, стал главным лицом страны... А пьёшь, не просыхая. — Это было в последний раз. — Да? Ты это уже говорил несколько лет назад. Родитель развернулся, а Северогерманский союз заметил меж бровей отца морщинку. Точно злится. — Твой дед, или же мой отец, всё своё предпочтение отдавал тебе. Говорил, каким великим будешь, в отличие от меня. Некудышный-сукин-сын-Раймонд. А ты, как дармоед, целыми днями в кутеже и шашки какие-то водишь со шлюхами. Рафаил начал тереть свои виски, пытаясь унять боль и впитывать то, что говорит Раймонд. Конечно, отец преувеличил. Всё-таки Рафаил не совсем безвылазно развлекается, делами государства он тоже занят. Только что тогда, что сейчас к политике он холоден, как вдовец к другим женщинам. Ему неинтересно всё это. Быть "главным", слушать притворные восхваления лишь ради его внимания. Рафаилу ужасно хотелось прожить жизнь обычного человека. Не бессмертного. Видеть, как другие стареют и умирают, пока в свои шестьдесят он всё ещё как двадцатилетний парень. Хотел бы всё своё существование быть одному, не задумываясь ни о любови, ни о дружбе. Однако... Стоит ему подумать об этом, как в его голове всплывает образ Мартина. Столица, что всю его жизнь был для него якорем, крепкой опорой. Тот, кто научил Рафаила любить и сострадать. Нет, это не друг и даже не лучший друг. Раф без тени сомнения назвал бы его старшим братом. И как после такого он бы оставил Шпрее одного? Как бы сам Рафаил жил без него? Так бы и остался взаперти у самого себя, делая и увлекаясь одним и тем же. Всю жизнь. — Соберись, Раф. Не заставляй меня брать всё в свои руки. — Вы и так это собираетесь делать. Слова вышли изо рта непроизвольно, будто бы на Рафаила всё ещё действовал алкоголь. Раймонд повернулся к сыну и нахмурился сильнее, в последний раз сбив пепел и подойдя к Рафаилу почти вплотную. — Вот тогда и посмотрим, кто справляется лучше. Родитель взял руку Рафаила, резко вжав попиросу тому в ладонь, тем самым затушив её. По руке пронеслась резкая и жгучая боль, будто Раф ухватился за куст крапивы. Парень застонал от боли, одёрнув руку. На бледной ладони рдел красный ожог, как тлеющий уголь. Это такая своеобразная угроза, что если Раф встанет на пути, то ему мягко говоря крышка. Так уж вышло, что с отцом ему приходилось соперничать, хоть и не по своему желанию. Раф был способным ребёнком и любимчиком Пруссии, пока Раймонд - «разочарование отцовских очей и чресел». Сам Раф был равнодушен к фаворитизму в его сторону, но чувствовал, как отец ему завидует и жаждет от него избавиться в глубине души. Раф знал, что так такого отца у него не было и нет. Есть лишь льстец-Пруссия и завистник-Раймонд. Матери он не помнит, ибо она ушла в мир иной от эпилепсии, едва ли Рафу стукнуло три года. В общем и целом он фактически считает себя сиротой, которому предназначено угодить каждому, кто в него верит и ставит все свои надежды. Амбиции отца не подвели. Франция пала под немецким мечом. 18 января 1871 год. В Версале была провозглашена Германская империя. Так, некогда гой в немецкой семье стал императором новоиспечённой империи. По локоть в крови, собственных и чужих страданиях, но, по крайней мере, он добился того, чего хотел. Теперь Раймонд получил новую фамилию - Бисмарк. Он стал наконец-то чем-то значимым, а в его руках вся власть. От Пруссии же ничего не осталось кроме его болтающей головы. Казалось бы, что за бред, однако вы поняли всё правильно. Видите ли, такого рода воплощения могут обходиться и без тела, если их мозг сохранился без повреждений. Остальные органы и всё тело отрастут обратно. Тем не менее этот процесс ужасно долгий. Густав теперь беспомощен, его холодный садизм по отношению к другим членам семьи прекращен. И ему ничего не остаётся, кроме как неподвижно покояться у себя в спальне, пока время от времени к нему не приходит Рафаил. Обычно с предложением выпить по чашке чая. Так и говорят о чём-то, однако, большую часть времени молчат. Чашка с горячим напитком рядом с отрубленной головой уж больно комично выглядит. — И что же ты теперь собираешься делать? - хриплый голос отдавался в ушах Рафаила, но тот даже не повернулся к бывшему королю. — О чём это Вы? — Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. Свергнешь его? Попытаешь удачу стать правителем вновь? Пруссия заметил, как тень прошлась по лицу принца. Конечно, Рафаил расслабленно и даже как-то придурковато вытягивал улыбку во весь рот, но всё же что-то в этот момент в нём дрогнуло. — А должен? — Тогда какой от тебя толк? Со временем от тебя совсем ничего не останется, если ты так и не найдёшь своё предназначение. Рафаил на мгновение замолчал, чуть закусив нижнюю губу. Какого же он толка? Чего он стоит? Принц и сам до конца не знает. Но одна ясная мысль всё-таки держится в его голове уж очень долгое время. Исключительная и фундаментальная. Та, что зародилась в нём ещё с детства, а с появлением близких людей она стала крепчать. Немец расплылся вновь в блаженной улыбке, почти что растягивая слоги в своей речи. — Моё предназначение - быть всеми любимым. Пока любят меня - я буду любить их в ответ. Я буду защищать их. И вновь это неуместное молчание, что так присуще ему была в детстве. Замкнутому и одинокому, что никогда не заканчивал свои мысли должным образом, поэтому все они (мысли) звучали слишком абстрактно. Улыбка его растворилась, а взгляд устремился на своё нечёткое отражение на поверхности чая. — Но если мой покой будет нарушен, или, в конце концов, я не получу всеобщую любовь... То я сотру любого мне неугодного в прах.