фотография

Это началось не с ревности. Джонатан Байерс слишком хорошо знал, что такое настоящая боль, чтобы тратить время на дешевую ревность. Это началось с кадра. В тот вечер он возвращался домой на позднюю смену. Нэнси сказала, что будет работать над статьей для школьной газеты и останется у себя. Поэтому, когда он увидел ее машину, припаркованную в тени у старого складского района, его пальцы сами нащупали на шее ремешок фотоаппарата. Щелчок затвора прозвучал как выстрел в тишине салона. В видоискателе Нэнси смеялась, откинув голову назад. А Стив Харрингтон — этот идиот с идеальной укладкой, который все еще носил свою куртку «Шерифа Хоппера», как дешевый плащ супергероя — Стив Харрингтон смотрел на неё так, словно она была единственным источником света в этом чертовом городе. Джонатан опустил камеру. Он не чувствовал ничего. Абсолютно. Он просто нажал на спуск еще раз. И еще. Пленка фиксировала ложь. Его дело было — ее проявить.

***

Стив Харрингтон чувствовал себя нужным. Впервые за долгое время. После того как его тачка стала такси для разношерстной банды мелких придурков, после того как Робин расшифровала русских, он просто наслаждался жизнью. Появление Хоппера всё упростило. Теперь тусовка переместилась в дом Байерсов. И Стив был там частым гостем. Он привозил пиццу, привозил фильмы ужасов из видеопроката, где они с Робин работали, и просто был рядом. За главного. Он был «мамочкой», и эта роль, черт возьми, ему нравилась. — Стив, ты видел моего Глупыша? — кричал Уилл из другой комнаты. — Он под кроватью! И, ради бога, прекратите называть демопса Глупышем, это сбивает с толку! — Стив закатил глаза, развалившись на продавленном диване Байерсов. Рядом сидела Робин, листая комикс. — Знаешь, — протянула она, не отрываясь от страниц. — Ты стал настоящим членом этой странной семьи. Поздравляю. Ты теперь обязан приносить сюда Колу каждую субботу. Стив усмехнулся, но его взгляд скользнул в сторону кухни, где Нэнси и Джонатан о чем-то тихо переговаривались. Джонатан выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, а взгляд, которым он иногда награждал Стива, был… странным. Коротким. Безразличным. Обычно Джонатан был тихим, но вежливым. Сейчас же он будто проходил сквозь Стива. — Робин, — тихо позвал Стив, наклоняясь к ней. — Как думаешь, Джонатан меня недолюбливает? Робин наконец оторвалась от комикса и посмотрела на друга с неподдельным интересом. — О, Харрингтон заговорил о чувствах! Минуточку, я запишу эту дату. — Она сделала вид, что пишет в воздухе. — А с чего ты взял? — Он смотрит на меня так, будто я разбил его любимую кассету. В этот момент Джонатан, проходя мимо дивана с кружкой чая, споткнулся о ножку стола. Чай пролился прямо на джинсы Стиву. Горячий. — Чёрт! — Стив вскочил. — О, извини, — пробормотал Джонатан, даже не взглянув на него. Его глаза смотрели куда-то в сторону. — Не заметил. Он просто ушел на веранду, оставив Стива стоять с мокрыми штанами. — Ну вот, — Робин присвистнула. — Он просто не заметил — Робин, это уже не в первый раз. Он специально.

***

Это продолжалось. «Случайные» толчки плечом в коридоре. Игнорирование вопросов. Взгляды, полные ледяной вежливости. Стив, который прошел через ад с демогоргонами и русскими шпионами, чувствовал себя неуютно в гостиной собственных друзей. Он пытался поговорить с Нэнси, но она лишь отмахивалась: — Стив, он просто устал. Работа, я, Уилл... У него сейчас много всего в голове. Стив хотел верить. Но однажды вечером он вышел на улицу подышать воздухом и увидел Джонатана. Тот стоял у старого сарая и смотрел на него. В руках у него был фотоаппарат. Объектив был направлен прямо на Стива. Щелчок. Стив замер. — Эй, — окликнул он, пытаясь сохранить дружелюбный тон. — Ты меня фоткаешь? Хочешь мой автограф? Джонатан медленно опустил камеру. На его лице не было и тени улыбки. — Просто искал ракурс, — сказал он тихо и, развернувшись, скрылся в темноте. Стив поежился. Ему показалось, что в этом щелчке было что-то большее, чем просто звук затвора. В тот же вечер, когда мелкие разошлись по домам, а Джойс увела Уилла, Стив решил действовать. — Джонатан, — он заступил ему дорогу в прихожей. — Нам нужно поговорить. Джонатан остановился. Взгляд его зеленых глаз был пустым. — О чем? — О том, что происходит. Я тебе что-то сделал? Если да, то скажи прямо. Я не люблю эти игры в молчанку. Тишина повисла в воздухе, густая и липкая, как летний зной. Глаза Джонатана сузились. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние. — Ты правда не знаешь? — прошептал он. — Или притворяешься? Это ведь твой конек, да, Харрингтон? — О чем ты, черт возьми? — Стив начал закипать. — О Нэнси. — Джонатан выплюнул это имя, как проклятие. — О ваших вечерних «прогулках». О том, как ты смотришь на неё в своей машине. Я все видел. Стив опешил. Нэнси? Вечерние прогулки? — Мы просто разговаривали! Она помогала мне с одной темой... — начал было он, но Джонатан его перебил, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, жгучая ненависть. — Хватит! — рявкнул он. — Хватит врать. Ты всегда получаешь всё, что хочешь, да, Стив? Деньги, тачки, девчонок. А теперь тебе захотелось получить её обратно? — Да ни черта подобного! — Стив шагнул к нему. — Она твоя девушка, придурок! Я просто друг. Для вас обоих.. — Ты просто хочешь быть героем, — прошипел Джонатан. — Спасителем всех и вся. Но она не та, кого нужно спасать от меня. Стив не выдержал. Он толкнул Джонатана. Тот, словно только этого и ждал, мгновенно ответил. Кулак врезался Стиву в скулу. Мир на секунду взорвался искрами. Стив был крупнее и сильнее, но Джонатан был в ярости. Он бил не так чисто, как Стив, но с такой злобой, что Стиву приходилось уворачиваться. Они сцепились, врезались в стену, сшибли какую-то вешалку. Стив перехватил руку Джонатана, заломил её, прижимая парня спиной к стене. — Остынь! — прорычал Стив, тяжело дыша, чувствуя, как кровь из разбитой губы заливает подбородок. — Я не хочу с тобой драться, идиот! Джонатан дернулся, пытаясь вырваться, но Стив держал крепко. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Гнев в глазах Джонатана плескался через край, но сквозь него проступало что-то другое. Боль. Настоящая, глубокая боль предательства. — Я видел, как ты на неё смотришь, — выдохнул Джонатан, и голос его дрогнул. — Я сфотографировал вас. Счастливые. Как тогда... в прошлом. Я не хочу снова остаться за кадром, Стив. И в этот момент Стива осенило. Это была не просто ревность. Это был страх. Страх маленького мальчика, который всегда был тенью, снова оказаться ненужным. Страх, что единственный человек, который его по-настоящему увидел, снова выберет свет, а не полумрак. Стив смотрел на него и видел не врага. Он видел Джонатана Байерса, того самого, что полез в изнанку ради брата. Того самого, чьи фотографии говорили громче любых слов. И сейчас он говорил, что боится. Вместо того чтобы отстраниться или ударить снова, Стив сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он наклонился и поцеловал его. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй отчаяния. Короткий, жесткий, почти неловкий, с привкусом крови. Он длился не больше секунды. Стив отпрянул так же резко, как и напал, и в его зелёных глазах плескался такой же ужас, как в глазах Джонатана. — Вот... — хрипло выдохнул Стив, отпуская его руки. — Вот так я на неё смотрю, понял? Джонатан стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на него так, будто Стив только что сломал все законы физики. Его грудь тяжело вздымалась. — Ты... — начал он, но голос сорвался. В прихожую влетела Нэнси. Она застыла на пороге, увидев разбитые губы, ссадины, и то выражение на их лицах, которое было страшнее любой драки. — Какого черта здесь происходит?! — воскликнула она. Повисла гробовая тишина. Стив открыл рот, но не знал, что сказать. Джонатан перевел взгляд с него на Нэнси, и в его глазах промелькнуло что-то новое. Не гнев и не боль. Понимание. — Мы... — хрипло начал Джонатан. Он посмотрел на Нэнси, на её испуганное лицо, потом на Стива, все ещё стоящего в шаге от него. — Мы поговорили. Стив вытер кровь с губы тыльной стороной ладони и горько усмехнулся. — Да...

***

Ночь прошла в тягостном молчании. Нэнси пыталась выяснить правду, но оба — и Стив, и Джонатан — отмалчивались, ссылаясь на «глупый конфликт». Стив ушел, чувствуя себя полным идиотом. Джонатан остался. Он заперся в своей комнате и достал фотографии. Те, что он сделал в тот вечер. Нэнси и Стив в машине. Счастливые. Невинные. На следующем кадре была только Нэнси, которую он снимал неделю назад. Она улыбалась, но её взгляд был устремлен куда-то в сторону окна, туда, где, как он теперь понимал, мог стоять Стив. Потом он достал плёнку, которую проявил сегодня. Ту самую, с кадром Стива у сарая. Стив стоял, освещенный тусклым светом из окна, растерянный, красивый, с этим вечно взъерошенным чубом. На его лице читались удивление и легкая тревога. Джонатан смотрел на два снимка: Нэнси и Стива, и просто Стива. Он вспомнил ощущение его губ на своих. Вспомнил его слова: «Вот так я на неё смотрю». Он снова посмотрел на фотографию Стива. Его палец коснулся глянцевой поверхности, очерчивая линию скулы.

«Фотография — не искусство. Фотографировать — не любить».

Раньше он думал, что фотография — это и есть любовь. Это попытка удержать момент, сохранить его навсегда. Он фотографировал Нэнси, пытаясь удержать их любовь. Но сейчас, глядя на одинокую фигуру Стива в темноте, он вдруг понял разницу. Нэнси он снимал, потому что хотел запомнить. Стива он снял, потому что не мог не смотреть. Его палец нажимал на спуск не для того, чтобы сохранить мгновение, а потому что в этом мгновении он сам хотел остаться. Он вышел на крыльцо. Ночь была теплой. Где-то вдалеке стрекотали цикады. Через час он набрал номер, который знал наизусть. — Алло? — голос Стива был хриплым со сна. — Это Джонатан. — Пауза. — Зайду к тебе? В трубке повисло молчание. Джонатан представил, как Стив сидит на своей огромной кровати в пустом доме, с взлохмаченными волосами и этой своей дурацкой битой под подушкой. — Зачем? — тихо спросил Стив. — Извиниться хочу, — ответил Джонатан, глядя на звёзды. Тишина. А потом Стив хмыкнул — тот самый знакомый, чуть ироничный смешок, за которым скрывалось смущение. — Ты больной, Байерс. Приезжай. Только, блин, захвати что-нибудь от головы. И, может быть, пиццу. Джонатан улыбнулся в темноту. Впервые за долгое время. — Договорились. Он повесил трубку и посмотрел на небо. Где-то там, в бесконечности, не было ни плёнки, ни кадров, ни обид. Только он. И предчувствие чего-то нового. Чего-то, что не нужно было фотографировать, чтобы запомнить.