Каморка

***

Атмосфера накалялась и становилась все напряженнее каждую секунду. Он шел. Нет, почти бежал, не смотря ни на кого. Пелена ярости и разочарования заслонила его взгляд, смешиваясь и уходя в самое сердце, заставляя биться его сильнее, чтоб справиться с таким напором эмоций. Кровь отлила от кожи и он был бледным, пока ноги несли его куда-то вперед. Он спотыкался о людей, рвано извинялся перед ними шепотом на беглом английском , игнорировал их сожалеющие и жалостные взгляды. От них становилось хуже, от них становилось настолько невыносимо, что внутреннее животное драло когтями душу и выворачивало все самое ранимое, все то, что он отчаянно прятал последние дни, наизнанку. Ему не нужна была жалость, нет. Ему не нужны были взгляды всех тех, кто грустил за него, кого он разочаровал. Ему хотелось одиночества – чтоб никто: ни вся эта толпа, ни отец, который даже не беспокоился, когда он сбежал, ни мать, которая с годами начала копировать поведение отца, ни неловкие взгляды почти всех остальных спортсменов. Ему никто, блять, не был нужен! Сейчас точно. Или нужен? Он остановился у входа в подсобку и выдохнул. Руки ледяные, не как всегда. В ушах стоит звон и игнорирует все остальные звуки. Он заходит в помещение и убеждается в уединении. Пока что. Садится на какой-то стул и шумно выдыхает. Слезы перестали идти , и это озадачивает его. Он же всегда – при падениях, при боли, при страхе – может заплакать. Он ранимый и он принял это, как люди принимают свои другие особенности. Это его очередная особенность, да? Ничего необычного, для 21 века точно. Он сидит, по ощущениям, пару секунд, когда в дверь кто-то тихо стучит. Он хмурится: это точно не отец, потому что слишком рвано, не отточено и негромко. Это не Алиса, ведь она слишком громкая и никогда не стучит, а тарабанит по двери. Тогда кто это? В голове мимолетно мелькает один вариант, и он пока не знает, нравится ли ему это предположение или нет. Нейтральный фигурист без флага, гимна. Поменял музыку на короткую программу за пару дней. Всегда ходит один. Интересовал ли он его? Скорее да, чем нет. Он приехал без поддержки и родителей, поэтому, конечно, такой выдержке парня американец мог лишь завидовать. Он, по внутренним ощущениям, не реагировал ни на косые взгляды, ни не шепот вокруг него от других участников, будто находился под барьером спокойствия. И это, конечно, иногда восхищало неудавшегося победителя. –Илья, ты же тут, да? Я видел, как ты шел в эту сторону. Открой дверь, пожалуйста. Это Петр. И никаких слов больше. Четыре лаконичные логичные фразы, которые, к удивлению Ильи, подействовали на него сильнее, чем все слова друзей и семьи. Может ли спокойствие передаваться через этот волшебный купол или это какая то магия? Он медленно встает со стула и без слов открывает дверь. Сил, как настроения и манер, все еще нет. Язык, вопреки всем душевным переживаниям, работает быстрее. –What do you need, Peter? I want to be alone, - молодец, Малинин, кроме выступления ты сейчас, вероятно, испортил свою репутацию в глазах этого Петра, упав с точки «приятный соперник со схожими корнями» до «хамоватый болван, зачем я к нему пошел». Американец не смотрит в глаза Гуменнику, переминаясь с ноги на ногу. –Я предвидел, что ты скажешь мне это. Так что, извини конечно, что потревожу твое одинокое пребывание тут, но я составлю тебе компанию, – лишь выдает он на одном выдохе. Конечно, русский догадывался, что сейчас он никого не захочет видеть, в таком то состоянии. Но сам он был не из сахара сделанный, и к трудностям как и физическим, так и к моральным с людьми привык. Илья ничего не говорит в ответ и пропускает незваного, но почему-то желанного гостя в почти родную за эти минуты комнату. Блондин садится обратно на стул, надеясь, что останется в маломальском комфортном положении, но по несогласным с этим глазам Пети, которые смотрели прямо на него, он понял явный намек и опустился к нему на пол, к удивлению для себя придвигаясь ближе. Однако, Гуменник против этого точно не был, несмотря на его почти аристократическое поведение, которое, по общему сложившемуся мнению, которого придерживался Илья в том числе, предполагало полное отсутствие заинтересованности в таком положении тел, которое близилось к отметке «объятья». Они соприкоснулись полностью, чужие бедра нашли друг друга, а руки с длинными пальцами ненавязчиво обитали около более нежных, но не менее потрепанных подушечек пальцев Малинина. Тишина была другая. Не та, что преследовала его сразу после выхода со льда. Она была едкая и будто громче шума, от того и пугала так сильно. А с Петей было хорошо. Лунный свет проникал в маленькое окошко, и его кожа будто светилась. Он пока ничего не говорил, но судя по горящим и немного сосредоточенным глазам, хотел сказать многое. Поэтому, спустя минуту, которая прошла намного быстрее, он начал говорить. –Знаешь, Илюх, – блондин улыбнулся от такого нового прозвища, – я не буду говорить о том, что мне жаль. Что мне грустно, что я сожалею. Потому что, – он запнулся, почти незаметно, но в такой атмосфере ощутимо, но совсем не отталкивающе, а наоборот, так он звучал более искренним, – такое иногда бывает. Даже такой талантливый человек, как ты, который может многое. Действительно многое, больше чем любой из нас. Он может просто сломаться, понимаешь. От давления, от ожиданий, да от всего. Я наблюдал за тобой пару дней, – его щеки становятся розовее на один тон, но это все равно не ускользает от американца, он тихо ухмыляется. На это брюнет иронично цокает и проводит рукой по мягким волосам, – и я кое-что понял. Ты не справлялся с этим уже тогда. Это было видно, хоть и заметил только я. Ты… ты когда нервничаешь, закусываешь губу, – на это уже Илья удивленно открыл глаза. Он такого за собой не замечал, а Петя заметил. Интересно, – Не смотри так. Я просто вижу то, чего не видят многие. И на последних твоих тренировках, ты делал так всегда. Это не отражалось на твоих прыжках, но чувствовалось. Ты устал, а твой отец, – он замолчал и посмотрел на руку Малинина, которая нервно лежала на его коленях. Поддавшись моменту, он аккуратно обхватил его ладонь своей и сжал, продолжив при этом, – он…может я конечно чего-то не знаю, а я в этом уверен, но ему было плевать на тебя. Как и сейчас, да? Он тебе, видимо, даже не звонит, даже не ищет, – он погладил совсем нежно пальцы Ильи, на что у того в груди разлились новые чувства – комфорт и спокойствие. Неужели Петр правда мог передавать умиротворение всем остальным?, – Я к чему это все. К тому, что ты не виноват. Просто не было того, кто помог бы тебе. Кто…кто выслушал бы, или кто бы просто был с тобой. А когда этот человек появится, – он запнулся, явно о чем-то думая, но пока не желая делится этим с парнем, – то ты сможешь все и даже больше. Мне папа всегда говорил, что важно, чтоб был тот, кто будет уверен в тебе. Он…он всегда знал, что я могу, а я, – он остановился и посмотрел на блондина. Глаза светились уверенностью, – а я уверен в тебе. Наступает перерыв. Они сидят вдвоем на полу совсем близко к другу. Так, что руки держаться вместе, и это движение не кажется больше неуместным – они заставляет все плохие мысли уйти, оставив лишь полное спокойствие, полню доверенность и какое-то чувство, новое для Ильи. Они сидят так до тех пор, пока Петя не поцелует его – в тишине между ними, просто касаясь губами его губ, без намека на пошлость. Он сам и не знает, почему сделал это. Возможно, так требовала душа, а может, он хотел этого давно. Легкий поцелуй, однако не кажется лишним или неприятным, наоборот, он заставляет Малинина на секунду замереть, чувствуя исчезающее тепло чужих губ на себе. Он улыбается, впервые искренне, без боли внутри, смотрит на Петра, который прячет легкий румянец, выдающийся из-за света луны, и кладет свою голову на его плечо. Без слов, ведь они были не нужны сейчас. Они поняли все сразу же, без пояснений, и это было высшей силой любви, которая окутывала их в этой каморке, в этой ночной атмосфере, которую они делили на двоих. День, который планировал растоптать блондина полностью и вывернуть его наизнанку, заставить глотать боль и слезы, обернулся чем-то ценным для них. Чем-то, что засело внутри и росло чудесными цветами, заставляло забывать про все невзгоды. Они не говорили глубокие слова, не клялись в любви, ведь было итак все понятно. В этом молчании они нашли и приняли себя таким, какими были или боялись бы, и это, они уверены, дало старт тому, что будет в будущем. А сейчас, слова былы излишни.