the smell of comfort and coziness

Легкие морщины на лбу сморщились лишь сильнее от пробиваемого в теплую комнату света через щель шторы. Нейтральные цвета комнаты придавали атмосферности, из-за чего ему не хотелось вставать с кровати вовсе. Хотелось лишь откинуть голову на белую подушку, кутаясь с головы до пят в шерстяное одеяло, и предаться царству Морфея. Он протянул руку для того, чтобы приобнять рядом лежащего, однако не нашел теплого тела рядом с ним. Одеяло тут же оказалось откинутым в сторону, а карие глаза — распахнутыми. Нила рядом не было. Но ведь с возрастом вошло в привычку в свои выходные оставаться в постели с Эндрю до последнего момента. Пришлось, сощурившись, встать и поежиться от холода. Полы под ним отдавались тихим скрипением для чужих ушей. А дверь, открывшаяся с легкого толчка, и вовсе не создала ни звука. Легкий запах окутал дом. Тепло от включенной плиты витало в квартире, пробираясь под полы. Легкие заполнил приятный запах, заставляя желудок скрутиться от голода, издавая жалобный звук и принося неприятное ощущение. Ноги его понеслись на небольшую кухню. Ее освещал теплый свет ламп, создавая атмосферу чего-то до боли интимного и уютного. Перед плитой стоял Нил в пижаме с клетчатыми штанами и черной длинной футболкой. Весь вид его был потрепанный: лохматые волосы, раскинутые в разные стороны, все еще немного сонное лицо. Нил лишь повернул на него голову, улыбаясь. Так глупо и нежно, но тепло передавалось по всему телу, желая лишь понежиться. Годы под одной крышей с Нилом явно сделали свое дело, намного смягчая его. Но он был рад этому — тому, что выбрался из оков страха и недоверия, разрывая куски цепей, коими было облечено сердце. Легкий след улыбки тронул и его лицо. Лишь сейчас он заметил на кругообразном и не особо высоком столе тарелку с омлетом и расставленные блюдца с конфетами в них, совершенно разными. Но все они были до единого любимы Эндрю. Бабочки, казалось, не замирали ни на минуту, продолжая порхать, давая ему проникнуться теплым ощущением. Когда вмиг он оказался у спины Нила, он крепко обвил руками тонкую талию, что оставалась такой же, казалось, хрупкой спустя года, даже когда Нил прибавил в весе, наконец нормализуя питание с гордым видом. Голова его легла на сильное плечо, идеально помещаясь там. Он потерся щекой о нее и прикрыл глаза. Он был счастлив, как бы, скрипя душой, он ни желал признавать. Глаза все же лениво открылись заново, всматриваясь в ослепительно яркие глаза Нила, обрамленные густыми и длинными черными ресницами. Ему тут же хотелось его поцеловать, однако тот факт, что он стоит, прижавшись к спине того, не позволял ему этого сделать. Из-за чего пришлось лишь провести обветренными губами по мягкой щеке. Глаза от удовольствия заново закрылись. Теплая атмосфера и шерстяной ковер под ногами заставляли его склоняться ко сну все время, позволяя векам опуститься. Недавно хмурое и недовольное лицо приобрело довольный вид, и приятно разливающееся тепло по телу позволяло отдаться моменту. Разлеплять глаза было сложно. Веки словно были залиты свинцом, не позволяя им открыться для общего взора. Серая и темная комната утягивала его в пучину всепоглощающей пустоты. Когда карие глаза все же распахнулись, он увидел облезшие с годами стены и тусклый потолок. Место рядом пустовало, но это отсутствие не ощущалось так же, как во сне, легким недовольством — оно было черствым и пустым. Скрипящим на душе. Он не ощущал абсолютно ничего из такого уютного сна. Факт смерти Нила ударил по нему с еще большей силой. После каждого сна его отсутствие казалось непосильной ношей. И отдавалось оно лишь желанием укутаться и заснуть навсегда, от сего мира подальше, не помня ни имен, ни лиц. Однако уже второй год он жил так изо дня в день. Функционируя так же, как и ранее, тогда, когда все не казалось таким же бессмысленным и нежеланным. Когда он просыпался, чтобы увидеть одну лишь улыбку. Желал склонить весь мир перед одной единственной копной волос, что всегда была чем-то недовольна, но всегда была рада ему. Смысла не было. Никогда больше не будет. Ни в его действиях, ни в жизни. Его причина жить угасла, как и всё в этом доме. Приятный свет резал глаза, оставляя скрипящих своими когтями кошек на душе и сердце, что давно разбилось, и его уже было не собрать воедино. Ноги ощущались ватными, из-за чего он не вставал. Хоть и знал, что это не причина — они больше не нужны были. Ни сейчас, когда об этих причинах голосить уже было некому. Атмосфера квартиры в один черствый день потускнела, а едва заметная улыбка снова же вернула его к поглощающей в себя пустоте и нежеланию чего-либо.