Забытая история

В том мире, где всем управляли боги, существовали разные твари, магия и артефакты, жил-был юноша по имени Алканадар. Я расскажу вам историю, которая произошла с ним еще до того, как он узнал, что такое шхуна, штурвал и снасти. В то время он был всего лишь обычным пьяницей, вдовцом и просто отвратительным братом. Я расскажу вам такую историю, которую он сам, скорее всего, сейчас и не вспомнит, поскольку он в то время слишком много пил, затопляя свои страдания в алкоголе. Та ночь казалась самой обычной. Луна была полной, как серебряная монета, лягушки квакали, комары жужжали, в поисках свежей крови, а цикады радостно жужжали, беседу о чем-то своем личном. Алканадар сидел в дрянном кабаке, непонятно в какой деревне. Сидел он там уже последние восемь часов, безвылазно напиваясь, отчего, окончательно дойдя до кондиции, отрубился и заснул прямо за стойкой, упав головой в тарелку. И все было бы как обычно: беспамятство, похмелье... если бы не то, что в этот раз он увидел очень странный и дерзкий кошмар. В нём Алканадар чувствовал, что висит, растянутый по рукам и ногам на тяжёлой дыбе. Запах сырого подземелья забивал нос, докладывая о наличии плесени в данном месте. Юноша попытался пошевелиться. Но ничего не получилось: его руки и ноги оказались привязаны накрепко к столу, и лишь железо в ответ на его действия отзывалось холодным лязгом. Вот только это были не все его удивительности: самая главная, похоже, заключалась в том, что над ним, плотоядно скалясь и сжимая в когтях ножи, нависали четырехрукие бесы. Их тела лоснились в неверном свете, а в глазах горел первобытный голод. Увидев эти перекошенные рожи, юноша вдруг не сдержал пьяного смешка: — Какая тут у вас веселая гулянка, парни... А девочки будут? Почему-то в тот миг всё это показалось Алканадару забавным: почти романтическая атмосфера при свечах, каменный алтарь для жертвоприношений, словно праздничный стол и четверо "веселых парней" вокруг. Однако веселье длилось недолго. Из тени медленно раздались, отзывающиеся стали легкие шаги.... а затем голос. Голос, который Алканадар узнал бы из тысячи — ведь именно его он слышал каждый раз, когда пытался заговорить сам с собой. Его собственный голос. — Девочек не будет, — произнес гость холодно. — Только ты и мы. И твоя боль. Вздрогнув, Алканадар с трудом повернул голову, чтобы рассмотреть говорившего и оцепенел. Человеком, который вышел на свет, был он сам. Те же волосы ненавистного цвета первого снега, те же голубые круглые глаза и пухлые губы, которые так любили женщины... Но взгляд двойника был иным — ледяным, пустым и полным такой глубокой ненависти, какую может испытывать только человек к собственному отражению. Улыбка мгновенно сползла с лица Алканадара, сменившись странной, тяжелой задумчивостью и он окинул своего двойника долгим взглядом. — Чтобы ты знал, — выдавил он, пытаясь вернуть голосу прежнюю дерзость, — парни не в моем вкусе. Даже если они выглядят… как я. Двойник проигнорировал колкость. Он неспешно подошел к каменному постаменту, взял оттуда ритуальный нож и принялся вертеть его в руках, медленно, со вкусом поворачивая лезвие. Юноша с содроганием подметил детали: те же длинные пальцы, те же знакомые родинки на кистях. Каждая мелочь кричала о том, что перед ним не морок, а он сам. — Ты всё еще думаешь, что это шутка? — ледяным тоном спросил двойник. — О, так ты думаешь, что я шучу о том, что не предпочитаю мужчин? — огрызнулся Алканадар. Его кошмар тонко усмехнулся и наконец-таки сделал шаг вперед. Приставил острие к предплечью привязанного юноши, он начал вести сталью по коже, оставляя тонкие, сочащиеся кровью борозды. На его лице мелькнул след счастливой улыбки, предшествующей оргазму. — Ты испытаешь такую боль, что будешь умолять меня о смерти, — заговорил двойник, наблюдая за тем, как юноша скуля начал кусать свои губы. — Ведь ты сам прекрасно знаешь, кто ты. Ты — ничтожество, пропивающее остатки мозгов в грязных кабаках и спускающее жизнь за карточным столом. Жалкое отребье, чьи мечты не идут дальше выпивки и случайного секса. Ты настолько пуст, что мир даже не заметит твоей пропажи. Но тут Алканадар молчал. Его взгляд, еще минуту назад насмешливый и игривый, превратился в застывшее стекло, полное темной ярости. Презрение. Ненависть. Отвращение. Все это отразилось в его взгляде, смотрящем в свои же собственные глаза. Слова двойника били без промаха, прямо по самому больному, потому что каждое из них было правдой. — Ты ничего… не знаешь… — прошипел он сквозь плотно сжатые зубы. Он чувствовал боль от ножа. Но только боль от чужих слов была куда больнее. В этот момент к мучителю присоединились бесы. Они вцепились в его ноги, с хрустом вгрызаясь в плоть своими зубами. Но Алканадар, казалось, этого уже не замечал. С исполинской, бешеной ненавистью он смотрел в лицо своего двойника, искренне презирая каждую его черту. — Ты ничего не знаешь! — выкрикнул он снова, в попытке докричаться до мучителя, заставив его забрать эти слова назад. Или же до самого себя? Этого не знал никто. Двойник хохотал. Злобно, довольно, с наслаждением, отвратительно брызгая слюной. Вдруг он резко приблизился к лицу Алканадара и зашептал вновь, смотря юноше в глаза. — О, я знаю достаточно! А затем юноша почувствовал резкую, ни с чем несравнимую боль в животе. Это была холодная сталь, вошедшая в его плоть по самую рукоять. — Ведь я — это ты. И именно я твой самый страшный кошмар. Больше Алканадар уже ничего не мог сказать. Боль от пыток наконец захлестнула его тело огненной волной, и он не выдержав закричал. Он кричал и бился, словно рыба выброшенная на берег, но в голове билась лишь одна мысль: он хотел ударить. Ударить эту тварь по лицу. Разбить это ненавистное отражение в кровь, выплеснуть на него всю ту ярость, которую он годами копил к самому себе. — А ну пусти, трус! — закричал он, срывая голос. — Трус? — вытащил нож из печени юноши двойник, — В этом ты прав… Ты тот еще трус. Но это не было концом и следом боль продолжилась вновь. Методично, кусок за куском, двойник начал вырезать у юноши плоть. Кусочек за кусочком, словно резал праздничный торт. Боль стала невыносимой, абсолютной. Алканадар кричал и ему в ответ вопили бесы. Обезумев от запаха крови и звуков агонии, они оставили его и пустились в пляс, завывая свои жуткие гимны на забытом, ломаном языке. Алканадару казалось, что он умирает, отправляясь в объятия смерти. Но в тот миг, когда тьма почти сомкнулась над ним, в самой глубине его черепа, перекрывая вой бесов, раздался голос. Он не шел извне, он звучал изнутри. Он был глубокий, древний и властный. Он был тем, что юноша искренне ненавидел. Ненавидел не меньше, чем самого себя. — Алканадар… Это всего лишь сон! Твой сон. Проснись! Здесь власть принадлежит лишь твоему воображению. Услышав этот голос, юноша открыл глаза. Вот только он не испытал облегчения. Напротив, его захлестнула новая волна ярости, густая и липкая, как деготь. Это было искреннее, довершающее всё омерзение. — Отъебись от меня, старое чучело! — гневно выкрикнул он в воздух, желая достучаться до того презренного гласа. Гнев был настолько чистым и концентрированным, что реальность кошмара дрогнула. По одной лишь воле тяжелые оковы, сдерживавшие его всё это время, рассыпались ржавой пылью, а бесы, с визгом запищав как поросята, забились в угол. Раны на теле также дрогнули миражом, возвращаясь в целое тело. Алканадар не тратил ни секунды и тут же сел, хватая двойника за грудки. Едва обретя свободу, он тут же вложил всю свою ненависть кулак и что есть мочи ударил в скулу своего двойника. Удар был такой силы, что копия тут же отлетела назад. Но едва только тело мучителя коснулось земли, как его облик начал рябить и искажаться, словно отражение в грязной луже. Седые волосы, ледяные глаза и пухлые губы исчезли. А на полу, безвольно валяясь, уже лежал, скорчившись, тощий патлатый уродец. По какой-то странной причине он подозрительно напоминал того самого собутыльника, что весь вечер щедро угощал Алканадара в кабаке, но только юношу это уже не заботило. Он стоял посреди рушащегося чертога пыток, задыхаясь от злости, и орал в пустоту, обращаясь к невидимому обладателю голоса: — Мне не нужно от тебя ничего! Ни спасения, ни твоей гребаной помощи! Я тебя ненавижу! Камера пыток рушилась, а Алканадар все стоял, так и крича в потолок, в самую высь своего сознания, пока над его головой не начало сгущаться мягкое серое облако. Игнорируя гнев юноши оно медленно опустилось, вниз, гася огни пыточных свечей, пока наконец, не погрузило измученный разум Алканадара в тяжелый, нормальный сон без сновидений. — Ты еще не готов… — едва слышным вздохом прошелестел голос, все тише и тише, растворяясь в голове. А затем видение пыточной камеры окончательно рассыпалось прахом. Кошмар также незаметно растворился, как и начался. Не смотря на прекращение кошмара, Алканадар так и не поднял головы. Он просто продолжил спать, погрузившись с наслаждением в свое похмелье. Он жил. А это было главное. Больше он ничего не думал. Его лицо, испачканное в остатках дешевого рагу, снова стало спокойным, а дыхание ровным — ровным и тяжелым. Но совсем рядом, за тем же заблеванным столом, проходила и иная сцена. Тот самый "собутыльник" — тайный приверженец демонов, который весь вечер дружелюбно подливал Алканадару вино, — больше не улыбался. Он совершил ошибку и сейчас "наслаждался" ее плодами. Он желал заполучить душу Алканадара, надеялся хитростью заключить с ним рабский контракт и с помощью темного артефакта выпить его жизнь до капли. Но у него не вышло. Душу чужую он не получил, но его артефакт, уже был пробужден. И если эта вещь не могла сожрать чужую душу, она принималась за ту, что была ближе всего - и ею была душа призывателя. Так теперь незадачливый собутыльник и оказался сам в плену своей ловушки. И нынче сам, напоминая собой лишь пьяницу, лежал на полу, дрожа телом от боли, а разумом — между сном и явью, у бесов в плену, пока они, уповаясь криками, с наслаждением резали его плоть. Такова была цена магии. Такова была цена всего.