Алые стены хранят секреты.

Минхо ничего не ответил. Он продолжал держать руку Джисона, будто проверял не пульс, а саму возможность надежды существовать в этом мире. Забавная человеческая привычка: услышать слово «шанс» и немедленно сделать из него целую крепость. Лекари постепенно вернулись к работе. Скрипели перья по бумаге. Тихо звенело стекло. Кто-то переставлял сосуды с настоями. Комната снова наполнилась привычным движением, но Минхо почти не замечал этого. Он смотрел только на Джисона. — Слышал? — негромко произнёс он спустя некоторое время. — Теперь у тебя появился официальный шанс. На его губах появилась едва заметная улыбка. — Очень удобно. Пока ты спишь, все вокруг принимают решения за тебя. Ответом осталось только ровное дыхание. Минхо опустился на стул рядом с кроватью и устало прикрыл глаза. Последние недели превратились в один бесконечный день. Утро сменялось ночью, ночь снова становилась утром, а он уже перестал различать границы между ними. Иногда ему казалось, что время остановилось в тот самый момент, когда Джисон закрыл глаза. В дверь осторожно постучали. — Войдите. Один из стражников появился на пороге и низко поклонился. — Государь, вас ожидают советники. Минхо даже не повернулся. — Позже. Стражник замялся. — Они говорят, что вопрос срочный. — Всё сейчас срочное, — холодно ответил Минхо. — Пусть ждут. Стражник мгновенно исчез. Главный лекарь проводил его взглядом, затем осторожно произнёс: — Государство не может ждать вечно. — Он тоже не может. Старик не нашёлся что ответить. Тишина снова заполнила комнату. Прошёл ещё час. Потом второй. За окнами начало темнеть. Лекари зажгли дополнительные свечи, и золотистый свет мягко лёг на стены. Тени стали длиннее. Воздух наполнился запахом воска и лекарственных трав. Минхо уже собирался подняться, когда один из молодых лекарей внезапно замер возле кровати. — Подождите... Все обернулись. — Что такое? Юноша нахмурился и осторожно наклонился ближе. — Мне показалось... Он не договорил. Минхо мгновенно оказался рядом. — Что? Молодой лекарь внимательно смотрел на руку Джисона. — Я не уверен. — Говорите. — Кажется... его палец двигался. В комнате стало так тихо, словно весь дворец задержал дыхание. Никто не пошевелился. Никто не произнёс ни слова. Минхо смотрел на неподвижную руку Джисона так пристально, будто одним взглядом мог заставить её снова дрогнуть. Секунда. Другая. Третья. Ничего. Молодой лекарь медленно выпрямился. — Возможно, я ошибся. Но в этот момент все заметили другое. Пальцы Минхо всё ещё сжимали ладонь Джисона. И внезапно ему показалось, что ответное сжатие было чуть сильнее, чем обычно. Настолько слабым, что любой другой человек решил бы, что ему просто почудилось. Но Минхо замер. И впервые за долгие недели в его глазах мелькнуло не терпение. Надежда. Минхо ничего не сказал. Он не стал спрашивать, действительно ли это было движение. Не потребовал повторного осмотра. Не приказал записать это в свитки как важнейшее событие дня. Он просто продолжал держать руку Джисона. Слишком много раз за этот месяц надежда оказывалась обманом. Слишком много раз ему казалось, что веки дрогнули. Что дыхание стало глубже. Что пальцы шевельнулись. А потом выяснялось, что это лишь усталость его собственного разума. Поэтому он промолчал. Лекари тоже не стали делать выводов. Они лишь проверили пульс, дыхание и температуру тела. Всё оставалось прежним. Дни снова потянулись один за другим. Одинаковые. Медленные. Тягучие. Лечебное крыло жило по своему расписанию. Каждые два часа проверки. Каждые шесть часов новые настои. Каждое утро смена лекарей. Каждую ночь тихие разговоры возле столов. И среди всего этого неизменно находился Минхо. Иногда он уходил на несколько часов, когда государственные дела становились совсем уж неотложными. Но всегда возвращался. Всегда. Даже слуги начали шутить между собой, что если однажды перенести дворец в другое место, Минхо этого не заметит, пока рядом остаётся кровать Джисона. Разумеется, шептались они очень тихо. Желание жить обычно побеждает стремление к остроумию. Через две недели главный лекарь заметил перемены. Небольшие. Почти незаметные. Но реальные. — Пульс стал сильнее. — Это хорошо? — Это лучше, чем было раньше. Минхо уже научился ненавидеть подобные ответы. Не хорошо. Не плохо. Не определённо. Просто лучше. Будто судьба решила разговаривать исключительно загадками. Наступило лето. За окнами дворца шумели деревья. Слышались птицы. Иногда ветер приносил запах дождя. Джисон всего этого не видел. Но Минхо всё равно рассказывал. — Сегодня был ливень. Тишина. — Минсон опять устроил спор на совете. Тишина. — Один министр уснул прямо во время доклада. На этот раз Минхо даже усмехнулся. — Ты бы смеялся. Тишина. Она стала привычной. Такой привычной, что иногда казалось, будто Джисон всё-таки слушает. Просто не отвечает. Однажды ночью Минхо проснулся прямо в кресле. Он сам не заметил, как заснул. Последние месяцы сон приходил редко и урывками. В комнате было темно. Горела лишь одна свеча. Несколько секунд он просто сидел, пытаясь понять, который сейчас час. А потом услышал голос. — Государь? Минхо резко поднял голову. У двери стоял дежурный лекарь. Выглядел он странно. Взволнованно. — Что случилось? Лекарь сглотнул. — Ничего плохого. После таких слов обычно происходило что угодно, кроме хорошего. — Говорите. — Последние несколько часов его состояние изменилось. Минхо уже был на ногах. — Как? — Дыхание стало глубже. — И? — И... он начал реагировать на звуки. Тишина. Настоящая. Тяжёлая. Минхо медленно посмотрел на Джисона. Тот лежал так же неподвижно. С закрытыми глазами. Без единого движения. Но впервые за всё это время казалось, что между ним и миром появилась тонкая, едва заметная связь. Словно человек, который очень долго плыл в темноте, наконец начал слышать голоса с берега. И всё же глаза оставались закрытыми. Он всё ещё не проснулся.

***

Прошла ещё неделя. Лекари уже почти не скрывали осторожного воодушевления. Реакции становились заметнее. Иногда дыхание учащалось, когда рядом звучали знакомые голоса. Иногда пальцы едва заметно напрягались, когда Минхо держал его за руку. Один раз веки дрогнули так явно, что это заметили сразу трое лекарей. Но Джисон всё ещё не просыпался. И ожидание становилось хуже самого сна. Потому что теперь надежда была совсем рядом. Настолько рядом, что до неё почти можно было дотронуться. Это случилось ранним утром. Небо только начинало светлеть. Лекари заканчивали ночное дежурство. Минхо сидел возле кровати, как обычно. Он даже не спал. Просто смотрел в окно и слушал размеренное дыхание Джисона. В какой-то момент ему показалось, что звук изменился. Он повернул голову. Джисон нахмурился. Совсем слегка. Словно ему приснился неприятный сон. Минхо замер. Прошла секунда. Потом другая. Веки дрогнули. Снова. И ещё раз. Сердце Минхо ударилось о рёбра с такой силой, что стало больно. — Лекаря, — тихо сказал он. Голос сорвался. — Немедленно. Дежурный слуга буквально выбежал из комнаты. А Джисон тем временем медленно открыл глаза. Свет ударил ему в лицо. Он тут же зажмурился. Дыхание стало быстрым и неровным. Человек, который спал несколько месяцев, впервые увидел мир. Минхо не двигался. Он боялся. Боялся, что если пошевелится, всё исчезнет. Что это окажется очередной иллюзией. Но Джисон снова открыл глаза. Настоящий. Живой. Проснувшийся. Лекари ворвались в комнату спустя несколько секунд. Кто-то начал задавать вопросы. Кто-то проверял пульс. Кто-то светил маленьким фонарём в глаза. В комнате начался хаос. Но Джисон выглядел растерянным. Очень растерянным. Его взгляд медленно переходил с одного лица на другое. Словно он не понимал, где находится. Минхо заметил это первым. — Джисон. Тот повернул голову. Посмотрел прямо на него. Долго. Очень долго. Настолько долго, что внутри Минхо начало подниматься какое-то странное чувство. Неправильное. Тревожное. — Джисон? Молчание. Потом тихий, охрипший голос: — Кто вы? В комнате стало тихо. Настолько тихо, что можно было услышать треск свечи. Минхо не сразу понял смысл слов. Словно мозг отказался принимать их. — Что? — Кто вы?... Джисон говорил медленно. Каждое слово давалось ему тяжело. — Где я? Лекари переглянулись. Один из них побледнел. Другой резко опустил взгляд. Минхо почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Следующие часы превратились в кошмар. Лекари задавали вопросы. Много вопросов. Как зовут? Он не знал. Сколько ему лет? Не знал. Где находится? Не знал. Какое сейчас время? Не знал. Кто такие люди вокруг? Не знал. Ничего. Абсолютно ничего. Его память была пустой. Словно кто-то взял всю его жизнь и просто стёр. До последнего дня. До последнего имени. До последнего воспоминания. К вечеру главный лекарь пришёл к Минхо. Тот стоял возле окна. Неподвижно. Как статуя. — Государь... Минхо молчал. — Мы считаем... Старик тяжело вздохнул. — Вероятно, длительное бессознательное состояние повлияло на память. — Вероятно? — Мы не знаем наверняка. Минхо медленно повернулся. И старик впервые за долгое время увидел в его глазах настоящий страх. Не гнев. Не усталость. Не раздражение. Страх. — Он помнит хоть что-нибудь? Лекарь опустил голову. — Пока нет. Ночью Минхо снова пришёл к нему. Один. Без лекарей. Без слуг. Без свидетелей. Джисон не спал. Он лежал и смотрел в потолок. Когда дверь открылась, он сразу повернул голову. Будто увидел незнакомца. Минхо сел рядом. Некоторое время они молчали. Очень долго. Потом Джисон осторожно спросил: — Вы... часто приходите? Вопрос ударил больнее любого оружия. Потому что раньше такого вопроса никогда не существовало. Раньше Джисон просто знал. Знал его голос. Шаги. Привычки. Настроение. Всё. А теперь перед ним сидел совершенно чужой человек. Минхо опустил взгляд. — Да. — Почему? Ещё один удар. — Потому что ты важен для меня. Джисон нахмурился. Он явно пытался понять смысл этих слов. Но не мог. Потому что воспоминаний не было. Совсем. — Мы были друзьями? Минхо долго молчал. Слишком долго. — Да. Это была лишь часть правды. Очень маленькая часть. Той ночью, когда Джисон наконец уснул уже обычным человеческим сном, Минхо остался сидеть рядом. В темноте. Один. И впервые за все месяцы ожидания он понял страшную вещь. Человек, которого он так отчаянно пытался вернуть, действительно вернулся. Его сердце билось. Он дышал. Он открывал глаза. Он говорил. Но вся их общая жизнь осталась где-то там. В глубине памяти, до которой теперь никто не мог добраться. Даже сам Джисон. И впервые за всё это время Минхо поймал себя на мысли, что иногда ожидание пробуждения было легче, чем реальность после него.

***

С каждым днём Джисон всё сильнее отдалялся от Минхо. Не специально. Просто рядом с ним постоянно появлялось странное чувство тяжести. Минхо смотрел на него так, словно видел кого-то другого. Словно ждал, что однажды прежний Джисон вернётся и займёт его место. А сам Джисон всё чаще чувствовал себя чужим в собственной жизни. Однажды к нему пришёл Чонин. Они долго разговаривали, и впервые кто-то рассказал ему не о том, кем он стал, а о том, кем был раньше. — Ты не родился во дворце, — сказал Чонин. — Ты был обычным слугой. Даже не просто слугой. Ты жил в старой коморке возле хозяйственного крыла. Там зимой было холоднее, чем на улице. Крыша протекала. Иногда еды не хватало. Ты спал на старом матрасе и постоянно болел. Джисон молча слушал. — А потом всё изменилось. — Где эта коморка? — неожиданно спросил он. Чонин удивился. — Её давно не используют. — Где она? Через несколько минут он уже знал дорогу. Всю ночь слова Чонина не выходили из головы. Если он ничего не помнит, то почему все рассказывают только о дворце? Почему никто раньше не говорил о том месте, где началась его жизнь? Глубокой ночью Джисон тихо вышел из лечебного крыла. Стража не остановила его. Все давно привыкли, что он иногда гуляет по дворцу, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. Он долго шёл по пустым коридорам, пока не оказался в старой части дворца. Здесь почти никто не бывал. Каменные стены были сырыми, окна маленькими, а факелов почти не осталось. Коморка оказалась именно такой, как её описывал Чонин. Маленькая. Тёмная. Холодная. Дверь скрипнула, когда он вошёл внутрь. В углу всё ещё стояла старая деревянная кровать. Такая узкая, что на ней едва помещался человек. Возле стены находился маленький стол. На потолке виднелись следы старых протечек. Джисон медленно сел на кровать. И почему-то впервые за долгое время почувствовал себя спокойно. Не было лекарей. Не было взглядов. Не было Минхо, который каждый день смотрел на него с такой болью, будто потерял что-то важнее собственной жизни. Здесь никто ничего от него не ждал. Он лёг на старый матрас и закрыл глаза. --- Утром его не оказалось в палате. Сначала никто не запаниковал. Потом прошёл час. Потом второй. Лекари обыскали всё лечебное крыло. Слуги проверили дворец. Стражники прочесали сады. Минхо лично поднял на поиски половину дворцовой охраны. К вечеру тревога превратилась в настоящий ужас. Потому что Джисон исчез. Словно растворился. Минхо не спал уже почти сутки, когда один из старых слуг вспомнил про заброшенную коморку. Туда пришли уже затемно. Дверь была закрыта. Минхо открыл её первым. Внутри было темно. На старой кровати спокойно спал Джисон, завернувшись в найденное где-то старое одеяло. Будто вернулся домой. Минхо замер на пороге. Несколько секунд он просто смотрел на него. Потом заметил, что рядом на полу лежит свеча, а на столе стоит пустая кружка с водой. Значит, Джисон провёл здесь весь день. Добровольно. Не пытаясь уйти. Не пытаясь вернуться. Когда Джисон проснулся и увидел Минхо, он удивлённо моргнул. — Почему здесь так много людей? За спиной Минхо стояли стражники, лекари и слуги. — Тебя искали, — тихо ответил Минхо. — Зачем? Вопрос прозвучал совершенно искренне. И почему-то от него стало больнее, чем от всего остального. После того дня Джисон почти перестал возвращаться в лечебное крыло. Нет, его не запирали в коморке и не запрещали выходить. Наоборот. Его просили вернуться, уговаривали, объясняли, что там теплее, безопаснее и удобнее. Но он всё равно уходил обратно. Старая холодная коморка стала единственным местом, где он чувствовал себя спокойно. Там никто не рассказывал ему, каким он должен быть. Никто не смотрел с ожиданием. Никто не ждал, что память вдруг вернётся. Постепенно Джисон начал закрываться ещё сильнее. Он всё реже разговаривал. На вопросы отвечал коротко. Иногда одним словом. Иногда просто кивал. Даже Чонин заметил перемены. Раньше Джисон хотя бы пытался узнавать что-то о своей прошлой жизни. Спрашивал. Слушал истории. Интересовался. Теперь ему словно стало всё равно. Будто он устал искать себя. Он мог часами сидеть у маленького окна коморки и смотреть на серое небо. Молча. Неподвижно. Лекари жаловались, что он почти не притрагивается к еде. Не потому что хотел причинить себе вред. Просто аппетит исчез. Приходилось буквально уговаривать его съесть хоть что-нибудь. Он сильно похудел за эти недели. А ещё стал очень холодным. Не злым. Именно холодным. Безразличным. Когда слуги приносили вещи, он благодарил их ровным голосом. Когда лекари проводили осмотр, терпеливо выполнял всё, что требовалось. Когда приходил Чонин, разговаривал спокойно. Но будто между ним и остальным миром выросла невидимая стена. Самым тяжёлым это оказалось для Минхо. Потому что раньше Джисон хотя бы пытался понять его. Теперь же словно перестал. Однажды Минхо пришёл в коморку поздно вечером. Джисон сидел на полу возле стены, завернувшись в старое одеяло. В комнате было холодно. Очень холодно. — Здесь невозможно жить, — сказал Минхо. — Можно. — Нет. — Я живу. Минхо сжал челюсть. Этот разговор повторялся уже десятки раз. — Вернись в свои комнаты. — Они не мои. Тишина. Минхо замер. Джисон даже не поднял глаз. — Все говорят, что мои, — продолжил он спокойно. — Но я ничего о них не помню. Ничего не чувствую. Для меня это просто красивые комнаты. — А это место? Впервые за весь разговор Джисон посмотрел на него. — А это единственное место, о котором мне никто не врёт. Слова ударили неожиданно сильно. Потому что возразить было нечего. Минхо долго молчал. Потом тихо спросил: — Ты меня ненавидишь? Джисон нахмурился. Будто вопрос показался ему странным. — Нет. — Тогда почему каждый день отдаляешься всё дальше? Ответ последовал не сразу. — Потому что вы смотрите на меня так, будто ждёте кого-то другого. В комнате стало совсем тихо. Даже ветер за окном словно затих. — Я не тот человек, которого вы потеряли. Минхо ничего не ответил. А Джисон снова отвернулся к окну. И впервые Минхо понял, что память потерял не только Джисон. Он сам постепенно терял того человека, которого так долго ждал обратно. С каждым днём Джисон всё больше исчезал из реальности. Он почти перестал есть — сначала просто «забывал», потом «не хотелось», а потом уже и не пытался объяснять. Еда стояла рядом с ним часами, остывала, возвращалась назад нетронутой. Слуги начали приносить меньше, потому что всё равно возвращали почти полные подносы. Он пил воду, когда напоминали, и то как будто из вежливости, а не из потребности. Сон стал единственным состоянием, в котором он существовал. Он спал много. Слишком много. Днём, ночью, в любое время, когда мог просто выключиться. И каждый раз, когда засыпал, будто уходил ещё глубже внутрь себя, туда, куда уже никто не мог достучаться. Иногда он не просыпался даже от того, что кто-то входил в комнату. Иногда просто открывал глаза на секунду, смотрел пусто и снова проваливался в сон, как будто бодрствование стало лишним процессом. Он перестал открывать дверь почти полностью. Если стучали — тишина. Если звали — тишина. Иногда слуги стояли снаружи долго, пока не уходили сами. Даже Чонин, который раньше мог заставить его хотя бы выйти, теперь просто молча оставлял еду у порога и уходил. Коморка снова стала закрытым миром. Только теперь это был не его «безопасный угол», а место, где он медленно стирался. Воздух внутри стал тяжёлым, неподвижным. Одеяло всегда на одном месте. Кружка с водой нетронута. Тишина плотная, как ткань, которую невозможно разорвать. Минхо приходил чаще всех. И всё равно всё чаще оставался за дверью. Потому что Джисон её не открывал. Просто не открывал. Ни на стук, ни на голос, ни на имя. — Джисон, открой. Ответа не было. Он мог стоять так долго. Минуты превращались в часы. Иногда он просто сидел на полу у двери, будто это имело какой-то смысл, будто близость через дерево могла что-то исправить. Однажды дверь всё-таки открыли слуги. Не потому что Джисон разрешил, а потому что уже не было выбора. Он не ел три дня. Не вставал почти двое суток. Внутри было холодно до странного. Как будто коморка сама вымерла вместе с ним. Джисон лежал на старом матрасе, повернувшись к стене. Не спал — просто не реагировал. Глаза открыты, но пустые. Лицо худое, бледное, будто вырезанное из воска. — Он вообще не ел? — тихо спросил один из лекарей. Ответа не понадобилось. Поднос стоял нетронутый уже несколько дней подряд. Минхо вошёл последним. Дверь за ним закрыли осторожно, почти боясь звука. Он посмотрел на Джисона долго. Не с тревогой. Уже нет. С чем-то более холодным, выжженным. — Ты так решил жить? — голос ровный. Без давления. Без эмоций. Тишина. Джисон даже не повернулся. — Или ты уже не живёшь? Снова ничего. Минхо подошёл ближе, остановился у самого матраса. Опустился на корточки, но не стал трогать. Просто смотрел. Как смотрят на человека, который постепенно превращается в воспоминание, пока ещё дышит, но уже почти не здесь. — Тебя лечили. Тебя искали. Тебя вернули, — сказал он спокойно. — И ты всё равно выбрал исчезать снова. Пауза. — Я ничего не выбирал, — наконец ответил Джисон. Голос слабый, сухой. Минхо чуть наклонил голову. — Выбрал. Просто не словами. Джисон медленно закрыл глаза. — Я устал. И это было всё. Не просьба. Не объяснение. Не попытка вызвать жалость. Просто факт, сказанный так же ровно, как называют погоду. Минхо молчал долго. Потом поднялся. — Тогда ты будешь есть. Спать. И выходить отсюда. — Нет, — тихо ответил Джисон, не открывая глаз. В комнате стало ещё холоднее. Минхо посмотрел на него ещё несколько секунд, затем развернулся к двери. — Тогда за тебя это решат другие. И впервые за всё это время его голос прозвучал так, будто он перестал спрашивать. После того разговора, странно но два дня его действительно не трогали. Сначала это выглядело как пауза, как попытка дать ему пространство, о котором он сам так упорно просил. Минхо не приходил. Лекари ограничились редкими проверками у двери. Слуги оставляли еду и уходили сразу, не стуча, не ожидая ответа. Даже Чонин не заходил внутрь. Но Джисон всё равно не выходил. Коморка оставалась закрытой. Тишина внутри становилась всё плотнее, как будто сама комната перестала быть частью дворца. Еда не трогалась. Вода оставалась нетронутой. Дверь не открывалась. Он просто спал. Долго. Глубоко. Почти непрерывно. Иногда казалось, что он даже не просыпается между сном — только меняет позу, чуть глубже укутывается в одеяло и снова уходит туда, где нет ни вопросов, ни ожиданий, ни памяти, ни людей. На третий день слуги начали тревожиться. На четвёртый — уже стучали чаще. На пятый — вызвали лекарей. Минхо пришёл позже всех. Дверь открыли резко. Внутри было слишком тихо. Не просто «тихо» — неправильно тихо. Лекарь сразу подошёл к кровати. Потом замер. Потом ещё ближе. — …Государь. Никто не ответил. Минхо вошёл медленно. Как будто уже знал, что увидит, но всё равно не хотел принимать это заранее. Джисон лежал так же, как всегда в последние дни. На боку, лицом к стене. Одеяло чуть сползло. Волосы растрёпаны. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Лекарь протянул руку, проверил пульс. И не убрал её сразу. Секунда. Другая. Потом медленно опустил. — Нет… Минхо не спросил. Он просто стоял. Смотрел. И в этот момент всё, что происходило до этого — боль, ожидание, злость, надежда — вдруг перестало иметь форму. Лекарь сглотнул. — Он… во сне… Слово не закончилось нормально. Потому что дальше его не существовало как медицинского термина. Только как факт. Минхо сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Очень медленно, будто тело двигалось отдельно от него. Он опустился рядом с кроватью и просто смотрел на Джисона, как будто ожидал, что сейчас кто-то скажет, что это ошибка. Что сейчас он вздохнёт. Повернётся. Скажет что-то привычное. Холодное. Чужое. Но ничего не происходило. Только тишина. Та же самая тишина, которую он когда-то так долго слушал рядом с ним. Но теперь она не отвечала. И больше никогда не ответит. КОНЕЦ.