Неизлечимая болезнь.
4 марта 2026 г., 18:10
***
Две недели после той ночи в порту прошли как в тумане – для обоих. Сайно вернулся в свою квартиру под утро, разделся в прихожей, даже не включая свет, и рухнул на кровать, глядя в потолок. Тело ныло от усталости и боли – укус на плече пульсировал, саднил, напоминал о себе при каждом движении. Он трогал это место пальцами, чувствуя под кожей отпечатки чужих зубов, и перед глазами снова и снова вставало одно и то же: лицо Тигнари снизу, его окровавленные губы, его безумные глаза, его шёпот: «Убей меня, если хочешь, но не останавливайся». – Сволочь, – прошептал Сайно в темноту. Он не спал до рассвета. Просто лежал, смотрел в потолок и думал. О том, как губы Тигнари кусали его. О том, как его язык скользил по шее. О том, как он царапался, впивался ногтями, оставляя глубокие борозды на спине. О том, как дрожал под ним, когда Сайно прижимал его к асфальту. И о том, что его собственное тело отзывалось на эти воспоминания так, как не должно было отзываться. Утром он заставил себя подняться, принять ледяной душ, заклеить пластырем самые глубокие царапины на лице – Тигнари оставил ему на память четыре длинных борозды от скулы до подбородка, которые будут заживать не меньше недели. Посмотрел в зеркало, на этого чужого человека с запавшими глазами и следами чужой одержимости на коже, и сказал: – Работа. Просто работа. Забудь. Легко сказать. В штабе его встречали косыми взглядами. Кана подошла, присвистнула, увидев его лицо. – Ничего себе тебя отделали, – сказала она, разглядывая царапины. – Это кто ж тебя так? С дикой кошкой подрался? – С длинноухой, – буркнул Сайно, проходя мимо. Кана хмыкнула, но ничего не сказала. Работа навалилась лавиной – после того убийства в порту полиция рыла землю, кланы сидели тихо, не отсвечивали, но внутри кипела работа. Нужно было заметать следы, подчищать хвосты, договариваться с информаторами, проверять алиби. Сайно погрузился в это с головой, надеясь, что работа выжжет из головы навязчивые образы. Не выжигала. Он ловил себя на том, что в разгар важных переговоров вдруг отвлекается и смотрит в одну точку, вспоминая, как пахло от Тигнари в ту ночь – потом, кровью, и чем-то ещё, неуловимым, что въелось в память намертво. Что пальцы сами тянутся к укусу на плече, трогают его, давят, вызывая боль, которая почему-то приносила облегчение. Что по ночам, когда он остаётся один, перед глазами встаёт одно и то же: Тигнари, лежащий под ним на асфальте, с разбитыми губами и безумными глазами, шепчущий: «Продолжай». Но Тигнари не сдыхал. Он жил в его голове, прочно, навязчиво, как болезнь, от которой нет лекарства. В штабе Татари происходило то же самое, только с другой стороны. Тигнари вернулся в свою квартиру под утро, шатаясь, едва держась на ногах. Разбитое лицо, прокушенные губы, царапины на спине, которые жгли огнём при каждом движении. Он скинул одежду прямо в прихожей, дошёл до ванной, включил свет и замер перед зеркалом. На него смотрел не просто избитый человек – на него смотрел тот, кто наконец получил то, что хотел. Глаза горели безумным огнём, губы распухли, но на них застыла улыбка. Счастливая, довольная, безумная улыбка. – Ну надо же, – сказал Нари, разглядывая следы зубов на своей шее, на плечах, на груди. – А он умеет быть снисходительно нежным. Он провёл пальцами по самому глубокому укусу, нажал, зашипел от боли, и в этой боли было столько удовольствия, столько той самой извращённой радости, что у него перехватило дыхание. Три дня он провалялся в своей тайной квартире, почти не выходя, почти не отвечая на звонки. Только пил виски, трогал свои синяки и укусы и пересматривал воспоминания снова и снова, как любимый фильм, как наркотик, от которого невозможно оторваться. На четвёртый день за ним приехал личный водитель Кимуры с приказом явиться в штаб. Тигнари оделся, натянул на лицо маску спокойствия и поехал. Кимура встретил его тяжёлым взглядом. – Ты на себя не похож, – сказал он после долгой паузы. – Живой? – Живой, – ответил Тигнари, садясь в кресло. – Работать можешь? – Могу. – Тогда работай. – Кимура бросил на стол стопку бумаг. – Разгребай. И чтобы я больше не видел тебя таким. Тигнари кивнул и ушёл. Работа помогала – отвлекала, занимала мысли, не давала проваливаться в те воспоминания, которые сводили с ума. Но стоило остаться одному – и они возвращались. Руки Сайно на его шее. Его губы, кусающие до крови. Его голос, хриплый, злой, и одновременно такой близкий, такой... родной, что от этого хотелось выть.***
Через две недели, когда царапины на лицах затянулись, превратившись в тонкие белые шрамы, а укусы перестали болеть, превратившись в бледные отметины на коже, Тигнари принял решение. Он оделся, как обычно светлый пиджак, идеально сидящий по фигуре, чёрная водолазка, волосы уложены так, что ни один волосок не торчит. На лицо – лучезарная улыбка, за которой никто не увидит той бездны, что разверзлась у него внутри. Он сел в машину и назвал адрес. Штаб клана Нуувитто в Акасака встретил его настороженной тишиной. Охрана на входе узнала его, побелела, но пропустила – у него была договорённость? Нет. Просто он был Тигнари, и с ним не спорили, пока он не делал резких движений. В холле его встретила Кана. – Ты, – сказала она, глядя на него с неподдельным удивлением. – Ты здесь один? С ума сошёл? – Здравствуй, Кана-сан, – Тигнари улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. – Ты прекрасно выглядишь. Этот костюм тебе очень идёт. – Не льсти. – Кана скрестила руки на груди. – Зачем пришёл? – По делу. – Тигнари пожал плечами. – Личному. Где Сайно? Кана посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, потом покачала головой. – На третьем этаже, в зале для тренировок. Один. Но если ты что-то задумал... – Я никогда ничего не задумываю, – перебил Тигнари. – Я просто делаю. Он поднялся на третий этаж, прошёл по коридору, толкнул дверь в зал. Сайно был там – стоял в центре, в одних тренировочных штанах, мокрый от пота, с замотанными кистями рук. Грудь блестела, мышцы перекатывались под кожей, на плече всё ещё виднелся след от укуса – бледный, но отчётливый. Он обернулся на звук шагов, и его лицо на секунду стало абсолютно белым. А потом – каменным. – Ты, – сказал он глухо. – Я, – ответил Тигнари, прислоняясь плечом к дверному косяку и складывая руки на груди. – Скучал? – Вали отсюда. – Не могу. – Тигнари покачал головой, улыбаясь. – Я по делу. К тебе. Сайно молчал, сжимая кулаки. – Сегодня, в девять вечера, – продолжил Тигнари, отделяясь от косяка и делая шаг в зал, – я приду к тебе домой. С хорошим вином. И душевными разговорами. Сайно смотрел на него, и в его взгляде смешивались ярость и недоверие. – Ты совсем охренел? – спросил он наконец. – Возможно, – согласился Тигнари. – Но это не отменяет моего визита. Буду ровно в девять. Жди. Он подмигнул – медленно, нагло, с той самой сучковатой уверенностью, от которой у Сайно внутри всё переворачивалось. Развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Сайно остался стоять посреди зала, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.***
В девять вечера Тигнари стоял у двери квартиры Сайно в Минато. Он переоделся – теперь на нём была простая чёрная рубашка, расстёгнутая на верхние пуговицы, открывающая шею, где всё ещё виднелись следы от укусов. В одной руке – бутылка дорогого вина, «Шато Марго» две тысячи пятого года, которое он специально купил для этого случая. В другой – ничего. Только спокойствие, только улыбка, только безумная уверенность в том, что он делает правильно. Дверь открылась через минуту после звонка. Сайно стоял на пороге – в домашних штанах и простой белой футболке, босиком, с мокрыми после душа волосами. На лице – каменное выражение, за которым ничего не разобрать. – Ты пришёл, – сказал он. – Я же обещал, – ответил Тигнари, протягивая бутылку. – Вино. Дорогое. Не отравлено, можешь не проверять. Сайно взял бутылку, посмотрел на этикетку, усмехнулся. – Проходи, – бросил он и отступил в сторону. Квартира оказалась именно такой, как Тигнари представлял – огромная, пустая, почти стерильная. Минимум мебели, никаких личных вещей, только чёрный диван у окна, стеклянный столик, несколько абстрактных картин на стенах. Никаких фотографий, никаких безделушек, никаких следов жизни. Только идеальный порядок и тишина. – Садись, – Сайно кивнул на диван, сам ушёл на кухню за бокалами. Тигнари сел, оглядываясь. За панорамным окном сиял ночной Токио – миллионы огней, бесконечное море неона и теней. Красиво. Одиноко. Идеально подходит для человека, который живёт здесь. Сайно вернулся с двумя бокалами, поставил на столик, открыл вино, разлил. Сел напротив, в кресло, на безопасном расстоянии. – Ну, – сказал он, поднимая бокал. – За что пьём? – За встречу, – предложил Тигнари, тоже поднимая бокал. – За то, что мы оба ещё живы. За то, что не поубивали друг друга. Сайно усмехнулся, сделал глоток. Вино было хорошим – терпким, насыщенным, с долгим послевкусием. – Неплохо, – признал он. – Я же говорил, – Тигнари откинулся на спинку дивана, расслабленно, будто был у себя дома. – Знаешь, если бы мне кто-то сказал год назад, что я буду сидеть в твоей квартире и пить с тобой вино, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. – А если бы мне сказали, что я пущу тебя на порог, – ответил Сайно, – я бы этому человеку голову оторвал. – И правильно, – Тигнари кивнул. – Мы же враги. Заклятые. Должны ненавидеть друг друга и убивать при встрече. – Должны, – согласился Сайно. – А вместо этого, – Тигнари обвёл рукой комнату, – сидим, пьём вино, разговариваем. Странно, правда? Сайно молчал, глядя в свой бокал. – Я думал о тебе, – сказал Тигнари вдруг, и голос его стал тише, серьёзнее. – Все эти две недели. Не мог выкинуть из головы. – Я тоже, – ответил Сайно, и эти слова дались ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. – И что ты думал? – Что ты больной. Что я больной. Что это неправильно. Что должно быть по-другому. – А должно? Сайно поднял глаза, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. – Не знаю, – сказал он честно. – Я ничего не знаю. Кроме одного: я не могу перестать о тебе думать. Тигнари поставил бокал на столик, поднялся, подошёл к окну. Встал, глядя на город, спиной к Сайно. – Знаешь, что самое страшное? – спросил он, не оборачиваясь. – Что ты мне тоже снишься. Каждую ночь. Твои руки, твои глаза, твой голос. Я просыпаюсь в холодном поту и не понимаю – это страх или что-то другое. – Что другое? – Сайно тоже поднялся, подошёл ближе. Тигнари обернулся. Они стояли друг напротив друга в метре, разделённые только воздухом, который вибрировал от напряжения. – Ты знаешь что, – сказал Тигнари тихо. Сайно смотрел на него, на этого человека, которого должен был ненавидеть, которого должен был убить при первой же возможности, и чувствовал, как внутри закипает что-то знакомое, горячее, неконтролируемое. – Ты специально это делаешь? – Что? – Тигнари улыбнулся, но улыбка вышла кривой, нервной. – Заставляешь меня хотеть тебя. – А ты хочешь? Сайно не ответил. Вместо ответа он сделал шаг вперёд, схватил Тигнари за грудки и притянул к себе. Поцелуй вышел жёстким, злым, отчаянным. Никакой нежности, никаких прелюдий – просто губы, зубы, языки, сплетённые в одной бешеной схватке. Тигнари вцепился в его плечи, царапая кожу даже через футболку, Сайно зарычал, прижимая его к себе сильнее, вдавливая в своё тело. Сайно подхватил его под бёдра, приподнял, понёс к дивану. Тигнари обхватил его ногами, прижался теснее, впился пальцами в волосы, дёргая, заставляя запрокинуть голову. – Осторожнее с причёской, – прошептал он, кусая Сайно за ухо. – Я долго укладывался. – Завали, – ответил Сайно, бросая его на диван и наваливаясь сверху. Тигнари оказался под ним, на чёрной коже, с растрёпанными волосами, с горящими глазами, с этой безумной улыбкой на губах. Сайно нависал сверху, тяжёлый, горячий, дрожащий от напряжения. – Ну что, длинноухий, – прохрипел он, глядя в эти тёмные, безумные глаза, – добился своего? – Ещё нет, – ответил Тигнари, проводя рукой по его груди, царапая кожу. – Я только начинаю. Сайно наклонился, впился в его губы снова, кусая, сминая, чувствуя, как кровь выступает на разбитой губе. Тигнари застонал, выгнулся под ним, вцепился в его плечи, прижимая к себе. – Сильнее, – прошептал он в перерыве между поцелуями. – Ты вообще нормальный? – выдохнул Сайно, отрываясь на секунду. – Абсолютно нет, – ответил Тигнари. Сайно выругался сквозь зубы и снова поцеловал его – жёстко, зло, с наслаждением, вкладывая в этот поцелуй всю ненависть, всё бешенство, всю ту странную, извращённую страсть, которая разрывала его изнутри. – Ко мне, – сказал он вдруг, отрываясь и садясь на диван. – На колени. Тигнари усмехнулся, поднялся и медленно, с кошачьей грацией, уселся к нему на колени, лицом к лицу, обхватив ногами его бёдра. Руки его легли на плечи Сайно, пальцы зарылись в волосы на затылке. – Нравится? – спросил он, глядя сверху вниз. – Не беси, – ответил Сайно, но руки его уже легли на бёдра Тигнари, сжимая, вдавливая пальцы в кожу. – А то что? – Тигнари наклонился, куснул его в шею, провёл языком по пульсирующей жилке. – Опять укусишь? – Могу и убить. – Рискни. Сайно рванул его рубашку, пуговицы брызнули в стороны, открывая грудь, всё ещё покрытую бледными следами от укусов и синяков. Тигнари даже не дрогнул – только улыбнулся шире. – Нравится моё тело? – спросил он. – Ты его неплохо разукрасил. – Молчи, – приказал Сайно, наклоняясь и впиваясь зубами в его ключицу. Тигнари застонал, запрокинув голову, вцепившись пальцами в его плечи. – Да. Сайно кусал его снова и снова, оставляя новые следы поверх старых, чувствуя, как Тигнари дрожит под ним, как выгибается, как стонет сквозь зубы. – Ты просто животное, слов нет. – Твоё животное, – ответил Тигнари, глядя на него безумными глазами. – Только твоё. Сайно схватил его за волосы, дёрнул, заставляя запрокинуть голову ещё сильнее, и впился поцелуем в его горло – жёстко, влажно, оставляя багровые засосы, которые будут заживать неделями. – Чтобы помнил, – прохрипел он. – Чтобы каждое утро, глядя в зеркало, видел меня. – Я и так тебя вижу, – выдохнул Тигнари. – Ты в моей голове. Круглосуточно. Без выходных. – Хорошо. – Хорошо? – Тигнари усмехнулся. – Ты считаешь что это что-то хорошее? – Да, – ответил Сайно, глядя ему прямо в глаза. – Потому что ты тоже в моей. И это единственное, что меня сейчас держит. Тигнари смотрел на него долго, очень долго. Потом наклонился и поцеловал сам – нежно, почти ласково, что было так непохоже на всё, что было между ними раньше. Сайно сидел на диване, чувствуя вес Тигнари на своих коленях, и это ощущение было таким неправильным, таким невозможным – и одновременно таким правильным, что у него перехватывало дыхание. Тёплое тело, прижимающееся к его груди, пальцы, зарытые в его волосы, дыхание, щекочущее шею, – всё это было слишком, слишком много, слишком близко, слишком интимно для двух человек, которые должны были ненавидеть друг друга каждой клеткой своего существа. – Тяжёлый, – сказал Сайно, сжимая бёдра Тигнари сильнее, вдавливая пальцы в плоть так, что наверняка останутся синяки. – На диету тебе надо, длинноухий. – А ты накачай мышцы, чтобы легче было, – парировал Тигнари, проводя ногтями по его затылку, царапая кожу, вызывая мурашки. – А то как тебя девки терпят, с такой-то физической формой? – Девки меня не терпят, – Сайно дёрнул его за ухо, сильно, с наслаждением, заставляя Тигнари шипеть сквозь зубы. – Я их не подпускаю. – Прям уж, а меня подпустил, – Тигнари усмехнулся, глядя на него сверху вниз с этим безумным блеском в глазах. – Ещё скажи что я должен гордиться этим. – Ты не человек, – ответил Сайно, проводя рукой по его спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как кожа покрывается мурашками от его прикосновений. – Ты болезнь. – Болезнь, не спорю – согласился тигнари, наклоняясь и кусая его в нижнюю губу – сильно, до крови, до того солёного, металлического привкуса, от которого у обоих сносило крышу. Сайно зарычал, прижал его к себе крепче, впился в эти наглые, кусачие губы с такой яростью, будто хотел высосать из него душу. Тигнари отвечал тем же – царапал его плечи, дёргал за волосы, кусал язык, и каждый укус, каждая царапина отзывались в теле Сайно электрическим разрядом, бьющим прямо в пах. – Специально меня бесишь? – А ты только заметил? – Тигнари провёл языком по своей разбитой губе, слизывая кровь, и этот жест был таким вызывающе-пошлым, что у Сайно внутри всё перевернулось. – Я только этим и занимаюсь последние полгода. И, судя по тому, что ты сидишь подо мной и слюни пускаешь, у меня неплохо получается. – Слюни пускаю? – Сайно схватил его за подбородок, сжал пальцами так, что челюсти Тигнари жалобно хрустнули. – Я тебя сейчас слюни пускать заставлю. Только не изо рта. – О, какие мы грозные, – Тигнари улыбнулся, даже с зажатой челюстью, даже с болью, которая должна была быть невыносимой. – Прямо дрожу от страха. И не только от страха, кстати. Сайно посмотрел вниз, на то, как брюки Тигнари натянулись там, где положено, и усмехнулся – хищно, довольно, с тем самым выражением, от которого Тигнари готов был кончить. – Опять завёлся, – сказал Сайно, разжимая пальцы и проводя ладонью по его щеке, почти ласково. – Стоило только на колени посадить? – А ты что, сильно удивлён? – Тигнари повернул голову, поцеловал его ладонь, лизнул между пальцами, глядя прямо в глаза. – Ты меня заводишь. Всегда заводил. С первой нашей встречи, когда ты смотрел на меня с того склада. Я тогда чуть не кончил прямо в штаны, честно. – Ох, как пиздишь. – Ни разу. – Тигнари взял его руку, поднёс к своим губам, поцеловал запястье, там, где бился пульс. – Я тогда подумал: вот он, тот, кто сможет меня сломать. И захотел этого. Сильнее, чем чего-либо в жизни. Сайно смотрел на него, на этого безумного, откровенного до неприличия ублюдка, и чувствовал, как внутри закипает что-то первобытное, тёмное, неконтролируемое. Сайно откинул голову на спинку дивана, застонал сквозь зубы, чувствуя, как острые зубы впиваются в кожу, как язык зализывает ранку, как горячее дыхание обжигает влажную плоть. Руки его сами собой сжались на бёдрах Тигнари, вдавливая пальцы в мышцы, наверняка оставляя синяки – и плевать, и хорошо, пусть помнит, пусть чувствует, пусть знает, чей он. – Сильнее. Я хочу чувствовать тебя завтра. Хочу смотреть на синяки и вспоминать, как ты меня трахал. – Я тебя ещё не трахал, – ответил Сайно, и в голосе его появилась та самая сучковатая нотка, которая передалась ему от ушастого. – Только приставал. – Так исправляйся. Сайно рванул с него остатки рубашки, разорвал тонкую ткань в клочья, обнажая грудь, покрытую старыми и новыми следами – синяками, укусами, царапинами. Тигнари даже не дрогнул – только улыбнулся шире, разводя руки в стороны, открываясь, приглашая. – Любуйся, – сказал он. – Твоя работа. Гордись. Сайно наклонился и проводил языком по самому большому синему пятну на его ребрах. Тигнари выдохнул – длинно, со свистом, вцепившись пальцами в его плечи. – Да, – прошептал он. – Вот так. Сайно кусал его грудь, живот, ключицы, оставляя новые следы поверх старых, чувствуя, как Тигнари дрожит под его губами, как выгибается, как стонет – сдавленно, хрипло, почти счастливо. Это было безумие – сидеть вот так, в своей собственной квартире, и пожирать зубами человека, которого должен был убить. Но Сайно не мог остановиться. Не хотел останавливаться. – Знаешь, о чём я думал все эти две недели? – прошептал Тигнари, когда Сайно оторвался от его груди, тяжело дыша. – О чём? – О том, как ты меня тогда на складе за волосы таскал, – Тигнари провёл рукой по своим волосам, взлохмачивая их ещё сильнее. – Хочу снова. Хочу, чтобы ты меня унижал. Чтобы ломал. Чтобы заставлял просить. Сайно смотрел на него, и внутри у него всё сжималось от этой откровенности, от этой неприкрытой, обнажённой сути, которая была страшнее любого признания в любви. – Ты поэтому пришёл? – спросил он. – Чтобы я тебя снова сломал? – Я пришёл, потому что не могу без тебя, – ответил Тигнари, и в голосе его не было ни капли насмешки, только голая, страшная правда. – Потому что ты в моей голове, в моей крови, в моих костях. Потому что я просыпаюсь ночью и вижу твоё лицо. Потому что я хочу тебя, не нежности, не любви, а вот этого. – Он провёл руками по своей груди, по следам укусов, по синякам. – Этой боли. Этой власти. Тебя. Сайно молчал долго, очень долго, глядя в эти безумные глаза, чувствуя, как под ним пульсирует тело Тигнари, как оно отзывается на каждое его движение, на каждое прикосновение. Сайно рванул его на себя, впился в губы с такой силой, что они оба застонали от боли и удовольствия, смешанных в один коктейль, от которого сносило крышу напрочь. Тигнари царапал его спину, впивался ногтями в кожу, оставляя глубокие борозды, Сайно кусал его губы, сжимал бёдра так, что, наверное, кости трещали, и каждое движение, каждая царапина, каждый укус только разжигали это пламя, пожиравшее их изнутри. – На пол, – прохрипел Сайно, отрываясь от его губ. – Хочу тебя на полу. – Приказываешь? – Тигнари усмехнулся, но слез с его колен и опустился на ковёр перед диваном, глядя снизу вверх с этим безумным вызовом в глазах. – Нравится? – Ещё не знаю, – ответил Сайно, спускаясь к нему, нависая сверху, прижимая к мягкому ворсу. – Сейчас узнаю. Он навалился на него всем телом, прижимая к полу, чувствуя, как Тигнари выгибается под ним, как дрожит, как дышит – часто, прерывисто, почти всхлипывая. – Боишься? – спросил Сайно, глядя в эти расширенные зрачки. – Умираю от страха, и от предвкушения. – Хорошо. Сайно схватил его за запястья, заломил над головой, прижал к полу одной рукой. Второй провёл по его груди, царапая, сжимая соски, спускаясь ниже, к животу, к поясу брюк. – Ты, – выдохнул Тигнари, выгибаясь под его рукой, – ты... делай что хочешь, только не останавливайся. – А если я захочу остановиться? – Не захочешь. Сайно усмехнулся, расстегнул его брюки, стянул вместе с бельём, обнажая то, что уже давно было готово, что пульсировало в такт бешеному сердцубиению. – Нравится? – спросил он, проводя пальцем по влажной головке. – Видишь же, что нравится. – Вижу, — согласился Сайно, сжимая его член в кулаке – сильно, почти больно, заставляя Тигнари застонать в голос. – И что мне с тобой делать? – Всё, – прошептал Тигнари, глядя на него снизу вверх с таким выражением, от которого у Сайно внутри всё обрывалось. – Всё, что хочешь. Я твой. Сайно наклонился, поцеловал его в губы – почти нежно, почти ласково, и в этом поцелуе было столько всего, что Тигнари на секунду забыл, как дышать. – Тогда молчи, – сказал Сайно, отрываясь. – И терпи.***
Что было дальше, Тигнари помнил урывками – вспышками боли и наслаждения, перемешанными так тесно, что невозможно было отделить одно от другого. Помнил, как Сайно перевернул его на живот, прижал лицом к ковру, заломил руки за спину. Помнил, как его пальцы – смазанные чем-то, наверное, слюной – врывались в него, грубо, без подготовки, заставляя кричать в ворс, чтобы не разбудить соседей. Помнил, как Сайно навалился сверху, прижимая его к полу всем весом, и шептал на ухо гадости – такие, от которых хотелось провалиться сквозь землю и одновременно кончить от одного только голоса. – Нравится, когда тебя имеют, как последнюю шлюху? – шептал Сайно, двигаясь в нём резко, глубоко, до хруста. – Нравится чувствовать себя на грани смерти? – Да, – выдыхал Тигнари, вцепившись пальцами в ковёр, чувствуя, как слёзы текут по щекам – от боли, от наслаждения, от того, что это наконец происходит. – Да, продолжай. – Ты поэтому пришёл? Чтобы я тебя отымел? – Поэтому, – Тигнари всхлипнул, когда Сайно вошёл особенно глубоко. – Поэтому и не только. – А ещё почему? – Потому что без тебя не могу. Сайно замер на секунду, потом зарычал и впился зубами в его плечо, двигаясь с удвоенной силой, почти теряя контроль над собой. Тигнари кричал – в голос, не стесняясь, не сдерживаясь, чувствуя, как приближается та самая точка, за которой нет возврата. – Кончай, – приказал Сайно, вновь сжимая его член влажной ладонью. – Кончай, я сказал. Тигнари кончил с криком, выгибаясь под ним, заливая его руку и ковёр под собой, чувствуя, как сознание меркнет от переизбытка ощущений. Сайно кончил следом, уткнувшись лицом ему в шею, кусая, царапая, оставляя последние отметины на этой уже израненной коже. Они лежали на полу, тяжело дыша, мокрые от пота, крови и всего остального, и не могли пошевелиться. Тишина висела в комнате тяжёлая, как бетонная плита, и только их дыхание нарушало её. Тигнари лежал на спине, тяжело дыша, чувствуя, как сперма медленно вытекает из него, смешиваясь с кровью и смазкой, заливая уже и без того мокрый ковёр. Тело ломило, каждая мышца ныла, разбитые губы саднили, укусы на шее и плечах пульсировали болью, но внутри разливалось что-то тёплое, удовлетворённое, почти счастливое. Он повернул голову, посмотрел на Сайно, который всё ещё нависал над ним, тяжело дыша, и усмехнулся разбитыми губами. – Ну надо же, – прошептал он хрипло, проводя пальцем по его груди, царапая кожу, оставляя тонкие красные полосы. – А ты, оказывается, не только кулаками махать умеешь. Кто бы мог подумать, что под этой каменной грудой мышц скрывается такой... темперамент. – Заткнись, – ответил Сайно, но без злости, скорее по инерции. Руки его всё ещё лежали на бёдрах Тигнари, сжимая, не желая отпускать. – А то что? – Тигнари наклонился, куснул его в нижнюю губу, уже разбитую, уже кровоточащую, лизнул ранку, чувствуя солёный металлический вкус. – Опять меня трахнешь? Так это, прости, уже было. Повторяться скучно. Ты бы хоть позу сменил, что ли, для разнообразия. А то всё на спине да на спине – я тебе что, девственница на первой брачной ночи? – Ты невыносим, – выдохнул Сайно, но в голосе его прорезалась та самая нотка, которая значила, что он уже заводится снова. – Я знаю. – Тигнари откинулся назад, сел на нём верхом, и эта поза – лицом к лицу, член Сайно всё ещё внутри, медленно выходящий наружу с каждым движением – была такой интимной, такой неприличной, такой невозможной для них двоих, что у обоих перехватило дыхание. – И тебе это нравится. Признай. – Мне нравится, когда ты молчишь. Хотя бы пять минут в день. – Врёшь. – Тигнари качнул бёдрами, насаживаясь обратно, медленно, глубоко, чувствуя, как член Сайно заполняет его снова, растягивает, приносит ту самую боль, без которой он уже не мог. – Ты обожаешь, когда я открываю рот. Особенно когда из него выходят такие вещи, от которых у тебя крышу сносит. Вон, смотри, уже снова готов. Прямо как по часам. Сайно зарычал, сжал его бёдра сильнее, наверняка оставляя новые синяки поверх старых. – Сучка, сам ведь напрашиваешся, специально? – Всегда специально, – ответил Тигнари, начиная двигаться – медленно, плавно, с наслаждением, глядя Сайно прямо в глаза. – Каждое моё слово, каждый жест, каждый взгляд – это всё для тебя. Чтобы ты сходил с ума. Чтобы ты не мог без меня. Чтобы ты понимал, что я – единственный, кто может дать тебе вот это. – Самоуверенный. Тигнари ускорил темп, чувствуя, как внутри разгорается знакомое пламя, как член Сайно скользит внутри, задевая те места, от которых темнеет в глазах. – Ты сейчас подо мной, во мне, и смотришь на меня так, будто я единственное, что имеет значение в этом чёртовом мире. И не надо врать – я вижу. Сайно молчал, потому что это была правда. Он смотрел на Тигнари – разбитого, всего в синяках и укусах, с этой безумной улыбкой на губах, – и не мог отвести взгляд. Этот человек стал его наваждением, его болезнью, его единственной правдой. Сайно притянул его на себя, переворачивая, и Тигнари вдруг оказался на четвереньках – Сайно заломил ему руки за спину, прижал грудью к ковру, заставляя прогнуться в пояснице, задрав задницу вверх. Поза была унизительной, животной, открытой – именно такой, от которой у Тигнари внутри всё сводило судорогой от возбуждения. – Так хочешь? – прохрипел Сайно, нависая сверху, проводя рукой по его спине, сжимая ягодицы, раздвигая их, глядя на то, как из дырочки медленно вытекает его собственная сперма. – Хочешь, чтобы я тебя как собачку? – Закрой рот, пожалуйста, – выдохнул Тигнари, утыкаясь лицом в ковёр, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Хорошая поза, – Сайно провёл членом по его ягодицам, по влажному, растянутому отверстию, дразня, мучая. – Видно всё. Как ты течёшь. Как ждёшь. Как дрожишь. – Заткнись и трахай уже, – прошипел Тигнари, дёргаясь назад, пытаясь насадиться. – Не командуй. – Сайно шлёпнул его по ягодице – сильно, звонко, оставляя красный след. Тигнари вскрикнул, дёрнулся, и это движение заставило член Сайно войти – самую чуточку, только головкой. – Да, – выдохнул Тигнари. – пожалуйста, ещё. – Что «да»? – Сайно вышел обратно, оставив только влажное прикосновение. – Чего ты хочешь, длинноухий? Скажи. – Хочу, чтобы ты трахнул меня, – голос Тигнари дрожал, срывался. – Хочу чувствовать тебя в себе. Хочу, чтобы ты меня выебал как последнюю суку. – Как течную суку, – поправил Сайно, входя – медленно, глубоко, до самого конца, заставляя Тигнари закричать от удовольствия. – Выгибаешься как течная сучка, даже не думал, что такое зрелище может так заводить. Сайно двигался жёстко, ритмично, вколачиваясь в него с такой силой, что ковёр под ними сбился в комок, а голова Тигнари моталась из стороны в сторону. В одной руке он держал его за волосы, оттягивая голову назад, заставляя выгибаться ещё сильнее, второй сжимал бедро, наверняка оставляя новые синяки. – Нравится, когда тебя имеют раком? – прохрипел он, наклоняясь к самому уху, дыша горячо, влажно. – Нравится чувствовать себя животным? – Попроси, – Сайно замедлился, почти остановился, дразня, мучая, играя с ним, как кошка с мышкой. – Попроси меня трахнуть тебя. Как следует. Как последнюю шлюху на четвереньках. Тигнари застонал от отчаяния, попытался насадиться глубже, но Сайно держал его за волосы, не давая двигаться. – Ну? – усмехнулся он, глядя, как под ним дрожит это тело, как слёзы текут по щекам Тигнари. – Я жду. Время идёт, длинноухий. А ты так и будешь тут стоять раком и дрочить от одного моего голоса? – Пожалуйста, – выдохнул Тигнари, и это слово далось ему с трудом, раздирая горло, выворачивая наизнанку. – Пожалуйста, трахни меня. – Громче. – Пожалуйста, трахни меня, – повторил Тигнари, уже почти крича. – Мало. – Чего ты хочешь⁈ – Тигнари почти рыдал от бессилия, от этого невыносимого напряжения, от того, что оргазм отступал, таял, оставляя только жгучую потребность. – Хочу, чтобы ты умолял. По-настоящему. Чтобы слёзы текли. – Сайно провёл рукой по его члену, нависающему между ног, сжал, погладил большим пальцем головку, заставляя Тигнари выгнуться дугой. – Хочу видеть, как ты разваливаешься подо мной. Хочу слышать, как ты просишь. – Пожалуйста, – Тигнари действительно заплакал – слёзы потекли по щекам, капая на ковёр, смешиваясь со слюной и кровью. – Пожалуйста, Сайно, я не могу больше, я умру, трахни меня, я всё сделаю, что хочешь, буду твоей сукой, твоей шлюхой, только трахни меня, пожалуйста, умоляю... Сайно смотрел на него – на этого сломленного, умоляющего, плачущего ублюдка, который ещё полчаса назад язвил и кусался, – и чувствовал, как внутри разливается что-то тёмное, удовлетворённое, властное. Он дёрнул его за волосы сильнее, запрокидывая голову, и вошёл – одним глубоким, плавным движением, заполняя его до краёв. – Вот так, – сказал он тихо, почти ласково, и начал двигаться – быстро, жёстко, глубоко. – Вот так, моя течная сучка. Получай. Тигнари закричал – в голос, не сдерживаясь, чувствуя, как сознание меркнет от переизбытка ощущений. Сайно двигался в нём, вколачиваясь снова и снова, и каждый толчок отдавался в позвоночнике электрическим разрядом, заставляя тело выгибаться, принимать ещё глубже, ещё больше. Тигнари кончил с криком, заливая его руку и ковёр под собой, чувствуя, как спазмы сжимают член Сайно изнутри, заставляя того кончить следом, глубоко, горячо, заполняя его до краёв. Он рухнул грудью на ковёр, тяжело дыша, чувствуя, как силы покидают тело. Сайно нависал сверху, всё ещё внутри, тяжело дыша, и медленно поглаживал его спину – почти ласково, почти нежно. Тигнари усмехнулся, чувствуя, как силы потихоньку возвращаются. – Знаешь, что я понял? – спросил он. – Что? – Что ты единственный человек, с которым я могу быть собой. Полностью. Без масок, без игр, без этой вечной сучковатости. — Ты и сейчас сучка. – Это другое. – Тигнари повернул голову, посмотрел на него через плечо. – Это я для тебя. Только для тебя. Сайно молчал долго, глядя в эти тёмные, безумные глаза.***
Тигнари лежал на полу, уткнувшись разбитым лицом в мокрый ковёр, и чувствовал, как по спине медленно стекает смесь пота, слюны и спермы – его собственной и Сайно, уже невозможно было различить, где чьё. Тело ломило так, будто по нему проехался грузовик, потом развернулся и проехался ещё раз для верности. Каждый мускул ныл, каждая царапина саднила, укусы пульсировали болью, но внутри разливалось что-то тёплое, удовлетворённое, почти умиротворённое – насколько вообще может быть умиротворённым человек, которого только что отымели во всех возможных позах. Сайно всё ещё лежал на нём сверху, тяжело дыша, уткнувшись носом в затылок, и, кажется, даже не собирался вставать. Его вес был привычным, почти успокаивающим – хотя кому бы Тигнари сказал такое ещё месяц назад, его бы подняли на смех. – Ты, – прошептал Тигнари одними губами, чувствуя, как пересохло в горле, – ты меня раздавишь сейчас. Слезь, гора мышц. – Сам напросился, – буркнул Сайно, но всё-таки перекатился на бок, освобождая его. Тигнари перевернулся на спину, глядя в потолок, и позволил себе минуту просто лежать, ни о чём не думая. Потолок был белым, ровным, без единой трещинки – идеальный, как всё в этой стерильной квартире. Тишину нарушало только их дыхание и далёкий гул города за окном. Он полежал ещё немного, чувствуя, как силы потихоньку возвращаются в тело, как перестаёт дрожать каждая мышца. Потом приподнялся на локтях, поморщился от боли в пояснице – Сайно сегодня особо не церемонился, вколачивался так, будто хотел пробить его насквозь. – Больно? – спросил Сайно, глядя на него с ленивой усмешкой. – А ты как думаешь? – Тигнари скривился, пытаясь сесть. – Ты меня сломал. Совсем. В хлам. – Сам виноват. Не надо было так выгибаться и орать, как потерпевший. – Я выгибался? – Тигнари изобразил возмущение, насколько это было возможно с разбитым лицом. – Это ты меня гнул, как хотел. Я просто... подстраивался. Как мог. – Подстраивался он, – Сайно провёл рукой по его груди, царапая кожу, останавливаясь на самом большом синяке. – Ты орал так, что, наверное, в соседних кварталах слышали. – У тебя нет соседей. – Откуда знаешь? – Догадываюсь. – Тигнари всё-таки сел, пошатываясь, чувствуя, как по ногам стекает то, что осталось внутри. – Слушай, мне надо в душ. Я весь липкий, как будто меня в бочке с клеем выкупали. – Иди, – Сайно махнул рукой в сторону коридора. – Там, налево. Тигнари с трудом поднялся на ноги, пошатнулся, удержал равновесие. Сделал шаг, другой – и вдруг почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Он обернулся. Сайно смотрел на него – на его спину, на ягодицы, на всё то, что ещё несколько минут назад было в его полном распоряжении. Во взгляде читалось откровенное, неприкрытое удовлетворение. – Чего уставился? – спросил Тигнари, уже зная ответ. – Любуюсь, – лениво ответил Сайно, подпирая голову рукой. – Вид сзади у тебя – закачаешься. Особенно сейчас, когда весь мокрый и с моими отметинами. Прямо картина маслом. – Иди ты в жопу, – огрызнулся Тигнари, но без злости, скорее по привычке. – Я только что оттуда, – парировал Сайно. – И, судя по тому, как ты хромаешь, остался доволен, или я не прав? Тигнари фыркнул, покачал головой и, не оборачиваясь больше, пошёл в сторону ванной, стараясь не хромать слишком заметно. Спиной он чувствовал этот взгляд – жаркий, тяжёлый, собственнический – и это было странно, неправильно, но почему-то приятно. Ванная комната оказалась такой же стерильной, как и всё остальное – белый кафель, огромное зеркало во всю стену, душевая кабина с тропическим душем и полками, на которых стояли только самые необходимые бутылочки. Никаких гелей с запахом, никаких лишних баночек – только шампунь, мыло и бритвенный станок. Тигнари включил воду, подождал, пока она нагреется, и шагнул под тугие горячие струи. Тепло обрушилось на израненное тело, смывая грязь, кровь, пот, всё то, что напоминало о том, какими дикими были последние часы. Он закрыл глаза, подставляя лицо воде, чувствуя, как расслабляются мышцы, как уходит напряжение, как боль превращается в приятную, ноющую память о том, что произошло. Он стоял так долго, наверное, минут десять, просто позволяя воде стекать по телу. Потом взял шампунь – пахнущий чем-то нейтральным, не отвлекающим – и тщательно вымыл волосы, потом тело, осторожно обходя самые чувствительные места. Синяки уже начинали расцветать фиолетовым и синим, укусы саднили, царапины защипало от мыла, но это было даже приятно – напоминало о том, что всё это было на самом деле. Выйдя из душа, он наткнулся взглядом на чистое полотенце на стиральной машине – видимо, Сайно успел принести, пока он мылся. Тигнари усмехнулся этой неожиданной заботе и быстро вытерся, завернулся в полотенце. В зеркало он смотрел уже спокойнее. Да, синяков много, да, губы разбиты, да, следы от укусов будут заживать не одну неделю. Но глаза – глаза были живыми. Такими живыми, какими не были никогда. Вернувшись в комнату, он застал Сайно сидящим на диване – уже одетым в домашние штаны, с бокалом виски в руке. Сайно поднял на него взгляд, окинул с ног до головы. – Живой? – Вроде, – Тигнари подошёл, сел на другой конец дивана, чувствуя, как тело снова начинает ныть после душа. – Виски дай. Сайно протянул ему свой бокал. Тигнари сделал глоток – хороший виски, дорогой, обжигающий горло приятным теплом. – Сколько времени? – спросил он. – Третий час ночи. – Ничего себе. – Тигнари откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. – Я думал, мы меньше. Сайно молчал, глядя на него. Тишина висела в комнате, но не тяжёлая, а какая-то спокойная, почти домашняя, насколько вообще может быть домашней обстановка между двумя врагами, только что пережившими дикий, жестокий секс. – Ты как? – спросил наконец Сайно. – В смысле? – В прямом. – Сайно сделал ещё один глоток. – Не жалеешь? Тигнари посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся. – Ты серьёзно? После всего, что мы тут вытворяли, ты спрашиваешь, не жалею ли я? _ Ну да. – Нет, – ответил Тигнари просто. – Не жалею. Ни о чём. Сайно кивнул, будто именно этого ответа и ждал. – А ты? – спросил Тигнари в свою очередь. – Жалеешь, что связался с таким ублюдком? – Я и сам ублюдок. Сайно посмотрел на него, и в этом взгляде было столько всего, что Тигнари на секунду забыл, как дышать. – Не жалею, – сказал Сайно. – Пока. Тигнари допил виски, поставил бокал на столик. Поднялся, поправил полотенце, которое уже почти сползло. – Ладно, поеду я, – сказал он. – Завтра на работу, сам знаешь. – Знаю. Тигнари нашёл свой пиджак, набросил на голое тело, даже не пытаясь застегнуть. Подошёл к выходу, обернулся. – Спасибо, – бросил он коротко, без лишних сантиментов. Сайно усмехнулся, но ничего не ответил. Тигнари уже взялся за ручку двери, когда голос Сайно остановил его: – Тигнари. – Что? – Если в моём штабе об этом кто-то узнает – я убью тебя. Лично. И мне плевать, что было между нами. Тигнари обернулся, посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся. – А если в моём узнают? – спросил он. – Ты же понимаешь, я тоже не заинтересован, чтобы наши тёплые отношения стали достоянием общественности. – Договорились. – Вот и славно. Тигнари вышел, закрыв за собой дверь. В лифте он прислонился к стене, закрыл глаза, чувствуя, как дрожат колени. Тело ломило, хотелось спать, но внутри разливалось что-то тёплое, почти счастливое. Когда он выйдет в следующий раз? Завтра? Через неделю? Сайно не знал. Но знал, что это случится скоро. И, странное дело, ждал этого. На улице его ждало такси, которое он вызвал ещё из душа. Ночной Токио сиял огнями, равнодушный, огромный, чужой. Тигнари сел в машину, назвал адрес и откинулся на сиденье.
