Запах

Пьеро был опустошен. Колумбина, его милая, нежная, любимая Колумбина, больше не с ними. Сердце разрывало от боли, когда он думал об этом. Самое страшное уже прошло. Всплеск эмоций сразу после того происшествия едва не погубил их всех. Пьеро и не знал, что способен на такую ненависть. Боги, как сильно ему хотелось разорвать Арлекина. Он почти это сделал — почти. Пьеро до их пор помнил, как Доктор прижал его к полу клетки, вжимая почти до треска костей, а Шут насильно раскрыл его челюсти, запихивая ещё тёплый, скользкий от крови кусок плоти в его пасть. Пьеро рвался из хватки, рыдал, скулил, умолял Шута этого не делать, но никто не отпустил, пока сочное мясо, пахнущее его драгоценной Колумбиной с одурманивающими металлическими нотками, не оказалось глубоко в его глотке, заставляя давиться и одновременно желать больше. Звериные инстинкты на мгновение возобладали над ним. Живот голодно заурчал, а слюна заполнила рот, пока он неосознанно смаковал послевкусие. Его длинный язык скользнул по лапе Шута, слизывая капли крови, и Пьеро преданно заглянул в глаза Шуту, словно благодаря за пищу. А потом пришло осознание, ударившее, как молот по наковальне. Пьеро выл раненым зверем, коим он в общем-то и был. Когда Доктор отстранился и отпустил его, Пьеро вывернуло от омерзения ко всему происходящему. Стыд обжег изнутри, как жар, идущий от наполненного желудка. Спазмы отдались болью во всему телу, горло сжималось, пока он выплевывал желчь вперемешку с только попавшим в пищевод мясом. Его выворачивало так сильно, что в глазах темнело и, кажется, внутренности лезли наружу, до тех пор, пока желудок болезненно не сжался, полностью опустошенный, а потом не заурчал, жалобно напоминая о голоде. Пьеро плакал взахлеб, как ребёнок, пока шептал извинения над трупом Колумбины, обгладывая плоть с одной из кости. Его снова тошнило, но больше он не позволял жертве Колумбины стать напрасной. Желудок наполнялся приятной тяжестью, и это ощущалось омерзительно. Пьеро ненавидел себя за то, что наслаждался её вкусом, запахом, сладостью её крови. Позже, когда они освободились и сбежали, ненависть к себе плавно перетекла в ненависть к Арлекину. Он сорвался, вжимая Арлекина в землю, вдавливая когти в его грудь, желая вырвать его сердце, лишить его жизни с той же лёгкостью, с какой он лишил её Колумбину. Пьеро, все ещё раненый, но уже практически восстановивший силы, сытый, разорвавший несколько человек, был сильнее Арлекина. Он с удовольствием ощущал, как когти прорывают чужую кожу. — Ты! — взревел Пьеро, — Ты убил её! Его душа требовала справедливости, наказания, а распаленное недавней бойней, бегством и ненавистью тело жаждало борьбы, но Арлекин не сопротивлялся. Он послушно лежал под Пьеро и смотрел с той же болью и слезами на глазах. Арлекин тоже страдал, и не было в его взгляде безумия, которого ожидал Пьеро. Арлекин желал наказания. В его глазах было кое-что ещё. Какой-то извращенный восторг и та же любовь, что Пьеро видел во взгляде Колумбины. Это, вкупе с зацепившимся за перепачканного кровью Арлекина густым запахом возлюбленной Пьеро, заставило его замереть с разрастающимся пониманием, затапливающим сознание Пьеро вместе с ужасом, что он не сможет убить Арлекина. Никогда. Шут и Билетер оттащили его, уже не сопротивляющегося, пока Доктор склонился, чтобы проверить, жив ли Арлекин. Желание убить Арлекина было сильно, оно практически выворачивало Пьеро кости, но перед глазами стоял его взгляд, побитого, но всё ещё любящего щенка. С того момента минуло много времени. Достаточно для того, чтобы они поднялись на ноги и воплотили в жизнь эту дурацкую идею с бродячим цирком. Пьеро запретили разговаривать с людьми, и это было ему на руку, потому что открывать рот не хотелось вообще. Хотелось только сесть в углу и умереть, иссохнув от жажды и голода, под влиянием времени. Жизнь без Колумбины была скучной, пресной, тяжёлой и скверной. Пьеро ценил остальных, считал их своей семьёй и потому не мог заставить себя завершить это всё. Он старался в цирке, развлекал людей, что смеялись над очередным трупом на сцене, завершал выступление и скрывался в своем уголке с импровизированной кроватью.

***

Арлекин любил Пьеро. До дрожи в ногах и боли в сердце. Смотреть на их с Колумбиной нежности было невыносимо, но ему нравилось закрывать глаза и представлять, что это ему Пьеро так улыбается, его имя он шепчет с этим тихим смешком. В клетке, когда они все мучались от голода и медленно угасали, для Арлекина это было единственным развлечением. Он любил уходить в свои грёзы, лишь бы не видеть раненого, едва ли живого Пьеро. Зачем только сопротивлялся? Все равно ведь заперли всех... Только себе хуже сделал. Намёк от Шута — был ли это лишь намёк? — побудил его к действиям. Если это позволило бы поставить Пьеро на ноги, дать его организму силы на то, чтобы залечить раны, Арлекин убил бы сотню Колумбин и неважно, как больно бы было при этом самому Арлекину. Главной целью стало накормить Пьеро, а с ним и остальных. Колумбина тоже это поняла. Арлекин никогда не забудет её тихое «Спасибо», когда он вцепился в неё зубами. За что она благодарила? За освобождение от мучений? За то, что дал шанс остальным выжить? За то, что взял на себя эту ношу? Колумбина была частью его стаи, и с её стороны было жестоко благодарить его. Арлекин предпочёл бы ненависть, обвинения, борьбу — всё, лишь бы не чувствовать эту удушающую вину и тоску. Поэтому, когда Пьеро напал на него, Арлекин не сопротивлялся, хотя знал, что Пьеро тоже жаждет схватки, чтобы выплеснуть ненависть. Но Арлекин смотрел на него, словно в последний раз, жадно впитывал в себя его черты, и дышал-дышал-дышал его ненавистью. Арлекин любил Пьеро и простых дружеских отношений ему было мало. Он хотел чего-то яркого, мощного, всепоглощающего... Если Пьеро не мог дать ему любовь, то Арлекин сделает всё, чтобы подпитать его ненависть. Всё, что угодно, главное пусть Пьеро продолжает смотреть на него с этим огнём в глазах. Арлекин ошибся. Пьеро, не получив выхода эмоций, закрылся. Взгляд его стал холодным, скользящим словно мимо него. Арлекин не знал, почему Пьеро тогда пощадил его, почему не убил, но посчитал это личной удачей, показателем того, что он не безразличен Пьеро. Сознание, покалеченное ответственностью и убийством Колумбины, покосилось и стало воспринимать ненависть, однажды увиденную во взгляде Пьеро, как проблески любви.

***

Пьеро снились кошмары с момента, как они освободились. На языке — пряный вкус её крови, в руках — окровавленное тело, или, по крайней мере, то, что от него осталось. Сознание раз за разом проматывало сцену смерти Колумбины и сводило с ума, заставляя просыпаться с привкусом желчи и залитым слезами лицом. Если ему не снилось, как он пожирает Колумбину, ему снилось, как она мурлычет ему что-то успокаивающее. Эти сны Пьеро любил. Во всяком случае, первую их часть. Стоило только Пьеро расслабиться, и Колумбина начинала разваливаться над ним, заливать его лицо кровью, а глухие, чавкающие звуки отсоединяющейся и падающей плоти ещё долго преследовали его наяву. Долгое время Пьеро было тяжело спать, он старался выматывать себя настолько, чтобы терять сознание от усталости, и это почти помогало. В такие моменты ему не снились никакие сны. Удивительным стало открытие, что рядом с Арлекином ему тоже не снятся кошмары. То ли из-за чужого присутствия, то ли из-за знакомого, любимого запаха Колумбины, впитавшегося в Арлекина, Пьеро было легче. Хотя, когда Арлекин пришёл в первый раз, Пьеро едва не придушил его.

***

Арлекин знал, что Пьеро снятся кошмары. Поэтому однажды он просто пришёл в его шатер и лёг рядом в углу, прижимаясь, обнимая щупальцами. Пьеро, проснувшийся, отреагировал мгновенно, отбивая каждое и нависая над Арлекином. В ещё сонном взгляде полыхнула ненависть, и Пьеро сжал изящную шею Арлекина. Щупальца безвольно опали, и Арлекин довольно улыбнулся, вновь увидев этот сладкий огонь в чужих глазах. Он не сопротивлялся, наслаждаясь чужой властью, руками на его шее, бёдрами Пьеро по обе стороны от него. Воздуха не хватало, сердце ускоряло свой темп, борясь за жизнь, и отзвуки его стука гремели где-то в голове. — Убей... меня... если хочешь, — с трудом прохрипел Арлекин, кладя ладони на руки Пьеро, но не для того, чтобы отстранить. Он вжимал их сильнее в собственное горло, ощущая, как медленно уплывает сознание. Пьеро моргнул, раз, другой, а потом отшатнулся от него, качая головой. Он бы не убил Арлекина, никогда не убил. Арлекин — последнее, что осталось из напоминаний о Колумбине, последнее, что носило её запах. Он вжался в мягкую тканевую стену шатра и обхватил себя руками, глядя на то, как Арлекин медленно садился, потирая кожу, на которой уже понемногу проявлялись следы. — Тебе снятся кошмары, — это не было вопросом, Арлекин знал точно и просто констатировал факт, — Мне тоже иногда снится, как она благодарит меня. Признание было неожиданным. — Тебе тоже?.. Арлекин кивнул, а потом завалился на импровизированную кровать, показывая, что никуда не собирается. С того момента они иногда спали вместе. Пьеро, когда ему снились кошмары, сжимался в комочек, словно пытался защититься от собственного сознания. Арлекин всегда обвивал его щупальцами, наслаждаясь тем, что может его защитить. Он мог держать его так всю ночь, просто наслаждаясь чужим теплом и тем, как доверчиво Пьеро жался к нему, жадно вдыхая его запах. Арлекин правда думал, что у них налаживаются отношения. Было ли что-то желаннее, чем держать в Пьеро в руках, знать, что ему нужен именно Арлекин, именно рядом с ним он расслабляется и отдыхает? Всё было потрясающе. Арлекин чувствовал себя нужным, важным и был в восторге от этого. До тех пор, пока одной ночью не прошёл мимо шатра Шута, направляясь к Пьеро. — ...благодаря Арлекину, — раздался спокойный голос Билетера. Собственное имя заставило Арлекина любопытно замереть и прислушаться. — Да, Пьеро стал значительно лучше выглядеть, — лениво согласился Шут спустя короткую паузу, — Жаль только, что он обманывает и себя, и Арлекина. Ничем хорошим это не закончится. Арлекин нахмурился пытаясь понять, что это значит. Билетер хмыкнул. — Я разговаривал с ним недавно. Пьеро говорит, что кошмары прекратились, потому что с Арлекином приходит запах Колумбины. Мне кажется, он понемногу сходит с ума. Арлекин отступил на шаг. Что за глупость. Пьеро спит лучше, только потому что с ним Арлекин, а не какой-то там запах Колумбины. Арлекин пахнет Арлекином... Правда же? Он скрылся в тени, пытаясь вдохнуть свой собственный запах, ощутить что-то, оставшееся на его одежде... Он не чувствовал свой запах, лишь смутные нотки Пьеро. Арлекин покачал головой, пытаясь убедить себя, что Пьеро просто отпустил Колумбину и полюбил его в ответ, глупые старшие просто плохо понимают их отношения... Но сомнения уже начали гложить его. Той ночью он всё-таки пришёл к Пьеро, наблюдая за каждым его движением достаточно внимательно, чтобы наконец пришло осознание, что Пьеро избегал смотреть ему в глаза и, готовясь ко сну, занимал такие позы, в которых они не столкнулись бы взглядами случайно. А ещё Пьеро практически дышал им. То, что Арлекин считал привязанностью, теперь казалось насмешкой. Словно во всём Арлекине Пьеро искал Колумбину. Самое страшное, что, судя по всему, он находил. Это не давало Арлекину покоя настолько, что однажды он заявился к Доктору и совершенно нагло пихнул запястье ему в лицо. — Нюхай. Доктор отстранился и вежливо вскинул бровь, смотря на него так, как обычно смотрят на душевнобольных, снисходительно прощая им почти детские выходки. — Пожалуйста, Док, понюхай и скажи мне, чем пахнет, — Арлекин выглядел так, словно был на грани отчаяния. Доктор медленно наклонился и послушно втянул воздух. — Тобой. Немного пылью. Где ты лазил? — он фыркнул. — А... Колумбина? Никаких ноток Колумбины? — с надеждой спросил Арлекин, подаваясь вперёд. Доктор смотрел на него долго. Очень долго. И Арлекин вдруг понял, что Доктор знал. Знал всё это время, так же, как и Билетер, и Шут. Просто молчал. — Арлекин, — Доктор произносил слова медленно, как будто объяснял что-то ребёнку, — Колумбина мертва уже давно. От неё ничего не осталось, кроме воспоминаний и... — он запнулся, — того, что внутри Пьеро. Ты не можешь пахнуть ею. Это невозможно физически. Арлекин замер. — Но Пьеро... — Пьеро сходит с ума от горя и вины. Его мозг ищет утешения где может. Ты — единственное, что связано с ней физически в его сознании. Поэтому он воображает её запах на тебе. Это называется обонятельная галлюцинация. Арлекин не помнил, как вышел от Доктора. Ноги не держали. Он сполз прямо на землю и сидел так, глядя в никуда. В голове была каша из обрывков фраз. Пьеро не чувствовал его. Пьеро чувствовал призрак, просто галлюцинировал. А он, Арлекин, — лишь живой контейнер для этого призрака, помогающий Пьеро держаться за собственные глюки. И самое печальное в том, что он сам этого хотел. Арлекин сам убил Колумбину, сам подставился под когти Пьеро, сам радовался каждому взгляду, каждому прикосновению, думая, что это шаг к нему. А это была лишь попытка удержаться за неё. Арлекин сидел и смотрел на ночное небо, усыпанное звездами. Плакать почему-то не получалось. Только смех рвался из груди. Хотелось разорвать кого-нибудь. Например, себя.

***

То откровение стало началом конца. Сперва Арлекин пытался отмыться, едва ли не сдирая с себя кожу. В какой-то момент ему и самому стало казаться, что от него чем-то несёт — трупной вонью? — он не знал. Этот запах сводил его с ума, Пьеро сводил его с ума, и вся эта ситуация тоже. После одного из выступлений к нему подошла женщина, посетительница, с восторгом в пьяных глазах, полусоблазнительной улыбкой и жутким амбре из духов и алкоголя. Она пыталась флиртовать с ним, игриво трогала костюм и подмигивала. Арлекин подумал, что это шанс. Возможно, запах этого человека был бы достаточно сильным, чтобы окутать Арлекина полностью. Он поддался на очевидные уловки женщины, позволяя увести себя с территории цирка. Секс был неплох... наверное. Арлекин не запомнил ничего из того, что между ними произошло. Но это дало значительный эффект. Пьеро в очередной раз сидел в углу шатра, прижимая колени к груди. Время, казалось, потеряло смысл. Последние несколько ночей Арлекина не было. Пьеро ждал Арлекина. Он уже давно не приходил, и кошмары начинали возвращаться. Это было выматывающе. Не то чтобы Пьеро скучал по Арлекину, но... С ним спалось определённо легче. Кошмары вернулись не сразу. Сначала, первую ночь или две, это были просто тревожные, рваные сны без сновидений. Потом снова пришла она. Колумбина, с едва ли своим телом, разваливающимся и теряющим куски плоти, гладила его по щеке холодными пальцами и шептала: «Ты меня убил». Он просыпался в холодном поту, вжимая когти в ладони до крови в едва заживших ранах, пытаясь прийти в себя. А потом понял: без Арлекина нет нормального сна. Пьеро ненавидел это осознание. Ненавидел, что ищет его запах в шатре, когда просыпается. Ненавидел, что прислушивается к шагам снаружи. Ненавидел, что ждёт. Ненавидел, что жадно следит за ним взглядом днём. Он не скучал по Арлекину. Он скучал по тому, как чужие щупальца обвивали его, создавая иллюзию безопасности, укутывали в тепло чужого тела. Арлекин не был ему нужен. Просто было нужно ощущение спокойствия, приходившее вопреки ненависти, затаившейся в глубине души. Ведь правда же? Пьеро зарылся лицом в колени и попытался не думать. Арлекин пришёл уже после полуночи и завалился к Пьеро так, словно не игнорировал его несколько дней. Пьеро сразу ощутил этот противный аромат, пропитавший Арлекина: тяжёлый запах похоти, пота и чужих духов. Это заставило его скривиться от омерзения и уткнуться в шею Арлекина так сильно, что между ними совсем не осталось пространства. У самой кожи ещё улавливались нотки самого Арлекина.

***

Арлекин начал практиковать подобное на постоянной основе. Он постоянно с кем-то спал, впитывал чужие запахи, позволял людям слишком многое: оставлять ему засосы, целовать... Он получал реакции Пьеро, наслаждался ими так же, как наслаждался его ненавистью раньше, и знал точно: теперь Пьеро реагировал на него, а не на свои галлюцинации и мечты. Это снова доставляло Арлекину наслаждение. Он увлекся своими похождениями, не замечая, что Пьеро всё труднее сдерживать себя. В какой-то момент он переусердствовал настолько, что его собственный запах затерялся, смешиваясь со следами нескольких людей. Пьеро услышал шаги. Арлекин и, одновременно, не он. Звук шагов был тот же. Медленная, развязная походка короля жизни была легко узнаваема. Но по запаху это был не Арлекин. Пьеро поднял голову, когда полог шатра откинулся. Арлекин стоял на пороге, подсвеченный сзади луной, и выглядел... Пьеро не мог подобрать слово. Он просто жадно смотрел. То, что Пьеро учуял, заставило его внутренности сжаться. Чужие духи, приторные, дешёвые. Смазанные следы нескольких тел. И под всем этим, даже едва уловимо, никак не ощущался сам Арлекин. Арлекин шагнул внутрь, и Пьеро увидел его лицо: усталое, пустое, но с каким-то странным, почти торжествующим блеском в глазах. — Эй, — невозмутимо поздоровался Арлекин, — Я вернулся. Пьеро молчал. Он смотрел на Арлекина и чувствовал, как в груди разгорается что-то тёмное, не ненависть и не отвращение. Это было нечто другое. Арлекин, не дожидаясь приглашения, двинулся к кровати, где они спали вместе. Он уже начал опускаться, когда Пьеро заговорил: — Не смей. Голос прозвучал тихо, но Арлекин замер, ощущая что-то жуткое в том, как Пьеро это произнёс. Арлекин поднял на него взгляд. Пьеро не кривился от отвращения. Его глаза полыхали чем-то ранее невиданным. Арлекин не знал, как распознать эту эмоцию на лице Пьеро. Пьеро замер, осознав, что никаких знакомых ноток не получается найти. Непонятная злость медленно разгоралась в его душе, подогревая кровь и побуждая к действиям. — Что? — спросил Арлекин, и в голосе проскользнула неуверенность, когда он замер в неуклюжей позе, застигнутый врасплох, — Ты чего? Пьеро медленно поднялся. Движения его были плавные, текучие, совсем не такие, как когда он пытался убить Арлекина. Арлекин отступил на шаг, хотя не собирался — тело среагировало быстрее головы, распознав угрозу в выпрямившемся высоком существе. Глаза Пьеро горели какой-то странной одержимостью, подавляющей и одновременно чарующей. Арлекин восторженно замер, впитывая в себя этот взгляд. — Пьеро... — Где ты был? — вопрос прозвучал ровно, без эмоций и какого-либо интереса. Пьеро знал, где он был. — Я... — Арлекин сглотнул, чувствуя, как замирает сердце под тяжестью вопроса, — Ты же знаешь. Я был... — Знаю, — Пьеро сделал ещё шаг, кажется, совершенно не ожидая ответа Арлекина, — С ними. С людьми. С этими... — он втянул воздух, и на его лице появилась гримаса, которую Арлекин не мог интерпретировать, — И ты принёс их сюда. Их запах. Голос сорвался. Пьеро остановился в шаге от Арлекина. — Ты думал, я буду просто прижиматься к тебе, когда ты воняешь ими? — тихо спросил Пьеро, давя взглядом. — Ты всегда прижимался, — выдохнул Арлекин, — Ты всегда... — Потому что под всей этой дрянью я искал тебя! Это вырвалось случайно, Пьеро и сам не ожидал, что скажет это. Арлекин замер. — Что? Пьеро замолчал. Он посмотрел куда-то в сторону, на стену шатра, и тяжело вздохнул. — Что ты сказал? — Арлекин шагнул вперёд, — Ты искал... меня? Не её? Ты... — Заткнись. — Нет, ты скажи! Ты всё это время... — Я сказал заткнись! Пьеро рванулся вперёд, и Арлекин не успел среагировать. Пьеро прижал его к земле, когти впились в плечи, прорезая ткань и кожу. Боль вспыхнула ярко, но Арлекин даже не вскрикнул. Он смотрел в лицо Пьеро, нависшее над ним, и видел там... Ярость? Голод? Отчаяние? Ревность? Это взбудоражило его. Пьеро ревновал его? — Ты, — Пьеро дышал часто, рвано, — Ты уходишь к ним. Ты позволяешь им... касаться тебя. Я хочу убить тебя за это, но больше? Больше я хочу разорвать каждого, кто касался тебя. Арлекин почувствовал, как чужие губы утыкаются ему в кожу, как язык, горячий и влажный, скользит по сонной артерии. — Ты не пахнешь собой, — прошептал Пьеро в его шею, — Я не чувствую тебя. Там, под всем этим... я не могу тебя найти. Пьеро звучал так болезненно-отчаянно, что Арлекин открыл рот, чтобы ответить, заверить, что они — ничто, но не успел. Пьеро вцепился в него, причиняя боль. Когти раздирали одежду, царапали кожу, оставляя кровавые полосы. Арлекин зашипел от обжигающих ощущений, но Пьеро не остановился, пока Арлекин не оказался под ним полностью обнаженный, покрытый свежими царапинами, наливающимися кровью. Пьеро замер, рассматривая его. Шатер заполнился тяжёлым ароматом крови, и Пьеро сорвался. Он терся об Арлекина лицом, грудью, всем телом, травмируя и раздражая царапины больше, измазываясь в крови Арлекина и наслаждаясь его запахом. Как зверь, метящий территорию. — Ты мой, — прохрипел Пьеро между вдохами, — Я тебя не убил. Я терпел тебя рядом. Я позволял тебе... а ты... Он зарычал, низко, утробно, и впился зубами в плечо Арлекина, прокусывая кожу. Арлекин вздрогнул и прижал голову Пьеро к себе. Боль была настоящей, острой, но жар уже захватывал тело Арлекина. Пьеро, почувствовав вкус крови, застонал. Он отстранился и, даже не став зализывать укус, оставил новый, чуть выше, опасно близко к сонной артерии. А затем ещё один на груди, а затем и на ладони Арлекина, когда тот попытался коснуться Пьеро. Он метил Арлекина везде, где мог, с наслаждением ощущая вкус самого Арлекина, чистый, неразбавленный никакой чужой вонью. Арлекин лежал под ним, тяжело дыша, и не понимал, что происходит. Боль пульсировала в плече, кровь текла, но Пьеро, кажется, не пытался убить его. Пьеро заявлял права. Это практически сломало Арлекина. Он рванулся, переворачивая их. Пьеро оказался снизу, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? одобрение? — прежде чем Арлекин вцепился в него в ответ, сдирая одежду, раня кожу, вылизывая чужие шрамы, открывающиеся под разорванными вещами. Это было на грани кровавой бойни, выкручивавшей все их чувства на максимум. Они катались по полу шатра, впиваясь друг в друга когтями, кусаясь, царапаясь, оставляя на коже следы, которые заживут и станут шрамами. Кровь смешивалась, и уже невозможно было понять, где чья. Шатер заполнялся густым ароматом ярости, крови и извращенной похоти, которую они пытались удовлетворить, мучая друг друга. Арлекин не знал, хочет ли он причинить боль или получить её. Всё смешалось. Каждое прикосновение отзывалось вспышкой то ли боли, то ли сводящего с ума удовольствия, не идущего ни в какое сравнение с сексом с людьми. В какой-то момент Пьеро замер под ним. Арлекин нависал сверху, тяжело дыша, весь в крови и чужой слюне, и смотрел в лицо Пьеро. — Сейчас... Сейчас ты тоже видишь её? — сорвавшимся голосом спросил Арлекин, — Ты ищешь её в моем запахе? Я ведь здесь. Я всегда был здесь. Я убил её для тебя. Я дал тебе себя всего, а ты... Он не договорил. — Знаю, — прошептал Пьеро. Арлекин замер. — Что? — Я не дурак. Я знаю, что её нет. Что ты не пахнешь ею. Он замолчал. Арлекин ждал, боясь дышать. — Но когда я с тобой, — Пьеро говорил еле слышно, — мне не надо её искать. Я просто... я дышу тобой. И мне легче. Не потому что ты пахнешь ею. А потому что с тобой комфортно также, как было с ней. Хотя, конечно, какое-то время я пытался убедить, что ненавижу тебя. Я и ненавидел, но я стал зависим от тебя так сильно, что эта ненависть превратилась в одержимость. Он поднял руку и провёл окровавленными пальцами по щеке Арлекина, оставляя яркий след, задевая испачканные в крови губы и размазывая все ещё больше. — А ты уходил и стирал то, что стало моим якорем. Меня душило обилие чужих запахов на тебе. Я не мог найти во всём этом тебя. Я не мог... Арлекин медленно опустился на грудь Пьеро и замер. Надо же. Вот как обернулась их история. — Нет. Я всегда был за Колумбиной. Иногда я даже задавался вопросом, помнишь ли ты моё имя, а теперь ты говоришь, что хотел меня? Искал мой запах? Арлекин впился в его губы поцелуем, грубым, жестоким, почти карающим. Было в этом что-то отчаянное, жалкое. Он доминировал, но невероятно сильно желал, чтобы хоть раз Пьеро обнял его сам, дал хоть какую-то нежность, утешил. И от этого злился на себя ещё больше. Арлекин давно отказался от нежности, предпочтя ненависть Пьеро. А теперь? Он вжался бёдрами в Пьеро, ощущая, как прошивает током болезненное извращенное возбуждение. — Я тоже тебя ненавижу! — проскулил Арлекин, — Так сильно, так невероятно сильно! Жар снова вспыхнул между ними, и жестокие укусы возобновились. Пьеро перевернул их и уткнул лицо Арлекина в пол, яростно рыча. Обнажённые тела блестели от пота и крови, местами неприятно стягивающей кожу. Укусы и царапины горели огнём от каждого движения, каждого грубого контакта. Арлекин редко запоминал секс с людьми, выкидывая его из головы сразу после, но этот он запомнит навсегда. На утро они не разговаривали ни о том, что случилось ночью, ни о том, что они обсуждали, но Арлекин с того дня оборвал любые контакты с людьми. Всё ещё тяжело воспринимающий собственный запах он начал подбирать для себя парфюмы — новый для каждого города. Это было то, с чем Пьеро был готов смириться, потому что под травянистыми или древесными ароматами все ещё ощущался он. Арлекин ненавидел свой запах, но Пьеро, кажется, перестал.