addressed to ilyusha

Илья считает, что разбирать вещи — невероятно скучно. Но когда твой муж педантичный во всем человек, тебе приходится это делать.    — Зачем человеку столько вещей? — бормотал Илья, пиная носком какую-то коробку. — Мы здесь два месяца. Два месяца! А этот шкаф выглядит так, будто в нем поселилась семья беженцев и обживается тут последние лет десять.   Он вытащил футболку Шейна, понюхал её ради приличия и закинул обратно, совершенно не так ровно, как устроило бы его мужа.   — Пахнет Шейном. Значит, чистая. Переживет.   Но, честно говоря, эта проблема была чуть ли не единственной причиной для беспокойства. Они с Шейном купили новый дом, только для них двоих, на выходных должны приехать родители Шейна, и его невероятно красивый муж скоро вернется с шоппинга, на который его вытащила Роуз. Все было просто прекрасно. Настолько идеально, что иногда Илье казалось, что он вот-вот проснется и все закончится.    Но все оставалось на своих местах изо дня в день. Шейн всё также смотрел на него, словно он — чудо света, его родители всё также обожали Илью: Дэвид звал его на рыбалку каждые выходные, а Юна была несказанно рада, когда он помогал ей на кухне. Всё было так, как должно было быть. И, к его превеликому сожалению, уборка тоже.    Зачесав волосы назад, Розанов принялся разбирать шкаф, в котором не убирался, кажется, уже пару лет. Он находит свою старую джерси, футболку, которую Шейн искал пару дней назад и даже Анину кофточку, потерявшуюся еще год назад. Илья усмехается: надо же, сколько хлама. Он уже хочет закрыть шкаф и забить на уборку, ведь его ждет чизбургер и игры с Аней, но что-то, лежавшее в глубине шкафа, привлекает его внимание.    Коробка. Перемотанная скотчем, кажется, из под его первых коньков, которые они купили с мамой в старом магазине с потёртой вывеской «Спорттовары», когда он был ещё совсем мальчишкой. Та самая коробка, которую он хранил годами, как символ начала его пути. Улыбка тут же спадает с его лица, когда он вспоминает, что именно лежит в этой коробке.    Сердце начинает биться быстрее. Илья медленно запускает руку вглубь шкафа, доставая ту самую коробку. Коробку, хранящую в себе память. Из России. Из комнаты, в которой он провел свое детство. Те самые вещи, которые он привёз, когда уезжал, и ни разу не доставал. Это то, о чём он не вспоминал ни разу за последние семь лет.    Илья, будучи неуверенным в том, что сможет твёрдо стоять на ногах, присел на край кровати и осторожно провёл рукой по крышке коробки. Он не знал, сможет ли вынести то, что увидит, когда откроет её. Он смутно помнил, что положил в неё, покидая Россию навсегда, но был уверен, что содержимое пройдётся ножом по его сердцу. Розанов провёл рукой по лицу в попытке убедить себя в том, что он в порядке и его не сломает идиотская коробка. Он сможет вынести это.    Аккуратно, невероятно медленно и осторожно он открыл этот ящик пандоры. Коробка была наполовину пуста. Сверху лежит картонка. Двуглавый орёл на обложке словно смеётся над ним.    Аттестат.  — Здесь явно не на что смотреть, — пробормотал он сам себе, отложив корочку в сторону. Под ней — темно коричневая папка. Илья узнал бы её из тысячи.   Альбом. Их с мамой альбом. Альбом, в который мама вклеивала каждую его фотографию. Каждую открытку, что Илья дарил ей.    Илья открыл его, еле касаясь пальцами, словно боясь, что он сейчас развалится в руках. Первые фотографии, которые увидел он, ощущались, как удар по солнечному сплетению: Илья стоит с букетом цветов, улыбаясь в камеру, рядом с ним Света. Их сфотографировала его мама.    — Первое сентября… — Даже собственный шёпот казался сейчас невероятно громким сейчас. Он помнил этот день. Каждую секунду этого дня он хранил в сердце, как величайшее сокровище.  

Flashback 

  Солнечное утро. Запах астр. Илья стоит с букетом гладиолусов, которые ровно в половину его роста. Рядом – Света. Дурачится и показывает ему язык. Ирина Розанова ласково покачала головой, смотря на них. Она была неотразима — голубое платье, идеально сидящее по её фигуре, светлые кудри, аккуратно уложенные и взгляд, полный любви и тепла, стоило ей посмотреть на сына.   — Илюша, не крутись! Встаньте, я вас сфотографирую.   — Ну маааам, — протянул Илья, пока мама приглаживала его кудри и поправляла воротник рубашки. — Я не ребенок, я уже большой!   — Для меня ты всегда будешь маленьким, Илюша, — говорит она и ласково клацает его по носу. Её руки пахнут кремом и чем-то таким тёплым, что сердце до сих пор щемит. — Ну всё. Улыбаемся!   Щёлчок.  

End of flashback

 

Илья переворачивает страницу, чувствуя не унимающуюся дрожь в руках.    На следующем снимке кухня. Их кухня в хрущёвке. Маленькая, тесная, везде куча банок и кастрюль. В каждой детали чувствуется мама. Она была там. Не в том московском доме, который есть сейчас. А в той маленькой квартире. На фотографии Илья стоит на табуретке, режёт морковь для супа. Так, как учила мама. Половина моркови — на полу, половина — на его кофте. Но улыбка на его лице доказывает, что всё было так, как должно было быть.    Всё было на своих местах.   

Flashback 

  За окном холодный февральский вечер. На кухне горит жёлтый свет, делающий всё вокруг теплее. Илья стоит на табуретке, еле доставая руками до стола.    — Илюша, ты уверен, что хочешь сам? — с улыбкой спрашивает мама, глядя на беспорядок вокруг.   — Конечно, мам. Я же мужчина. Я со всем справлюсь, — бодро отвечает Илья, усердно нарезая морковь, которая, кажется не в восторге от его энергичного настроя. — Мужчина должен уметь готовить. Ты сама говорила мне!   Она снова улыбается сыну, гладя его по голове. Это был вечер, когда отец был занят на работе, а Алексей на учёбе. Они остались только вдвоём. Это было редкое удовольствие. Время без криков и скандалов.    — Ты у меня самый лучший повар, Илюша. Ты должен будешь радовать своего любимого человека вкусными блюдами. Для этого мы с тобой и учимся.   Илья оторвался от своего занятия, и, просияв, ответил:  — Я буду. Обещаю.   Щелчок.

End of flashback 

  Илья чувствует ком, стоящий в горле. Чувствует, как все вокруг перестает существовать. Он словно снова оказывается в том времени, когда вечера, проведенные с мамой были его обычным днем, а не несбыточной мечтой.    Он перелистывает страницу, делая усилие в попытке остановить дрожь собственных пальцев. Илья замирает, видя следующую фотографию. Он до боли хорошо помнит этот день и все те чувства, что испытал тогда.    — Моя первая тренировка… — шепчет Илья, сжимая фото пальцами, позволяя одинокой слезе скатится по щеке. — Ты всегда говорила, что я справлюсь, мам. Когда я боялся идти на лёд впервые, когда он… когда он называл меня слабаком. Ты всегда была со мной.  

Flashback 

 

Ледовая арена. Запах холода и резины. Илья стоит у бортика в форме, сияя от гордости. Мама присаживается рядом, поправляя ему шлем.   — Мам, я буду забивать голы! Много-много!   — Конечно будешь, солнышко. Ты ведь мой чемпион, — она треплет его за щечку, даря ему свою неизменно мягкую улыбку.   Сзади — щелчок. Но он какой-то другой.   Григорий Розанов стоит на трибунах, опустив фотоаппарат. Выражение лица не выражает ничего. Глаза холодные, оценивающий взгляд снизу-вверх, осуждение так и плещется в его ледяных глазах.     — Снимок на память. Чтобы было, что вспомнить до того, как он станет разочарованием.   Мама сжимает губы, поворачиваясь к Илье и натянуто улыбается, стараясь не выдать всё то, что гложет её изнутри. — Гриша, сфотографируйся с нами! На память, — Илья видит, как она задерживает дыхание, обращаясь к отцу. Словно ждёт от него что-то ужасное. Словно вот-вот должен произойти взрыв.   Григорий медленно подходит. Смотрит на сына нечитаемым взглядом. Брови нахмуренны, руки сложены на груди. Илья поднимает голову, улыбается отцу той самой беззубой, доверчивой улыбкой: — Папа, ты видел? Я быстро катаюсь!   — Не успел прийти на лёд, а уже зазнался? Покажи стоящий результат, потом будешь хвастать.   Улыбка сползает с детского лица. Он не понимает. Он же старался. Он ждал, что папа похвалит. Он надеялся, что отец хотя бы сейчас смягчится и скажет, что он молодец. Хотя бы один раз. Или он опять сделал что-то не так?   — Гриша, он же маленький. Ему всего пять. Он только учится, —мама шепчет, смотря на отца глазами, полными надежды.   — А ты вообще молчи. Это ты его таким сделала. Тряпкой. Маменькиным сынком. Кого ты из него растишь? Вот Лёша вырастет мужиком, а этот…   — Пожалуйста, не при Илюше, — она говорит так, чтобы Илья не слышал. Но тот слышит каждое слово, чувствуя себя ещё меньше, чем он есть.   — Не лезь. Пусть знает правду. Пусть с детства привыкает, что он — разочарование.   Он разворачивается и уходит. Ирина стоит, не шевелясь. Потом медленно поворачивается к сыну. Илья смотрит на неё, сжимает клюшку. Не плачет. Уже научился не плакать при отце. В его глазах вопрос. Он не всё понял, но достаточно, чтобы быть уверенным в том, что отец чем-то недоволен.   — Мам? Папа злится?   — Нет, солнышко. Папа просто... просто устал, — она улыбается ему. Через силу, через нестерпимую боль.   — А почему он на тебя опять ругается?   — Потому что он не знает, как по-другому. — Она гладит сына по щеке. — Но ты… ты не будь таким, как он, слышишь? Будь тем, кто умеет любить. По-настоящему. Сильно. До конца.  Мама крепко обнимает его, поднимая глаза к потолку.   Илья только кивает ей.   — Обещай мне. — Обещаю, мам.  

End of flashback

  Илья уже не помнит, как начал судорожно перелистывать страницу за страницей. Глаза застилали слезы. Это все было слишком. Слишком много воспоминаний. Слишком много несказанных слов. Слишком много того, что он не успел сделать.    От этих мыслей в груди разрастается что-то, что заставляет руки неметь, а челюсть сжиматься все крепче. Он хочет закрыть этот альбом и больше никогда его не открывать, чтобы не чувствовать себя человеком, который безвозвратно потерял часть своей души, будучи ребенком. Но вместо того, чтобы захлопнуть альбом, он перебирает страницы пальцами, смотря вверх, не позволяя эмоциям выйти наружу. Страницы совсем тонкие, протертые.    Но вдруг он чувствует другую бумагу. Не такую, как в альбоме. Шершавую и хрустящую. Он опускает глаза, видя под пальцами крафтовую бумагу.    Конверт.    Пожелтевший, без марки и адреса. Он крутит его в руках, пока не видит надпись на задней стороне, что аккуратно выведена до боли знакомым почерком.    Моему Илюше, когда станет старше    Илья перестаёт дышать.    Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Начинает биться где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.    Илюше, не Илье. Так называла его только она. То самое имя, от которого по позвоночнику идет дрожь.   Он смотрит на конверт. Не может пошевелиться. В голове — ни одной мысли.    Он не видел это письмо. Не помнит, чтобы она когда-либо писала ему. Не знает, как оно оказалось здесь, в этой коробке, которую он не открывал семь лет.   Илья сидит на полу, прижимая конверт к груди. Его трясёт. Дыхание сбивается.    Он не замечает, как по щекам текут слёзы. Не замечает, что на полу уже сидит не Илья Розанов, а двенадцатилетний Илюша, который нашёл свою маму мёртвой в ее спальне.    — Мамочка... — шепчет он между всхлипами. —  Я не могу... я не открою…   Он сжимает конверт так сильно, что бумага начинает мяться, но резко разжимает пальцы, разглаживает и судорожно гладит бумагу, словно это единственный мостик, ведущий к самому главному человеку в его жизни.    — Прости... прости, я не хотел тебя сломать. Ты — последнее, что у меня есть от неё…   Он сидит так долго. Минуту. Пять. Полчаса. Время теряет смысл. Есть только он, конверт и та пропасть, в которую он боится шагнуть. Которая, как ему кажется, не оставит после себя ничего.    Но пальцы уже сами надрывают край.    Он открывает конверт.    «Мой Илюша,    Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Я так хотела уберечь тебя от этого, но, видимо, не получилось. Прости меня, родной. Прости, что ты увидел то, что не должен был видеть никогда.    Я пишу это ночью, пока ты спишь. Смотрю на тебя и не могу насмотреться. Ты такой красивый, Илюша. Даже во сне. Особенно во сне, потому что тогда ты не слышишь, как мы ссоримся, не видишь, как я плачу, не переживаешь из-за всего того ужаса, который творится вокруг.    Я хочу, чтобы ты знал: ты — единственное, что удерживало меня здесь все эти годы. Твоя улыбка. Твой смех. Твои руки, которыми ты обнимаешь меня по утрам. Твои глаза, в которых я видела весь мир. Твоё «мама».    Я не могу больше, Илюша. Я пыталась. Честно пыталась. Но твой отец... он сломал меня. Медленно, день за днём, год за годом. Я держалась ради тебя. Думала, что если ты вырастешь, если станешь сильным, если у тебя всё будет хорошо — тогда и я смогу. Но я устала. Я так устала, сынок.    Но я знаю одну вещь точно: ты справишься. Ты сильный. Ты добьёшься всего, о чём я могла только мечтать.    Я знаю, что ты станешь великим хоккеистом. Я вижу это в тебе каждый раз, когда ты выходишь на лёд. Ты летаешь, Илюша. Ты не катаешься, ты летаешь. И однажды весь мир будет смотреть на тебя и восхищаться. Я не увижу этого, но я буду знать. Я буду чувствовать.   Ты найдёшь кого-то, кто будет любить тебя так, как ты заслуживаешь. Я не смогу познакомиться с любовью всей твоей жизни, но я знаю одно: когда ты встретишь этого человека, ты поймёшь. Твоё сердце скажет тебе. И я хочу, чтобы ты знал: я приму любой твой выбор. Я буду рада, если ты будешь счастлив. Потому что ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо в этом мире.    Я всегда знала, Илюша. Всегда. С самого детства я видела, что ты особенный. Твоя душа — огромная, она вмещает так много любви, что иногда мне казалось, ты лопнешь от неё. Не лопайся, ладно? Найди того, с кем можно этой любовью поделиться. Того, кто сможет её разделить с тобой.   Я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Не за то, что ты добьёшься. А за то, кто ты есть. За твоё сердце. За твою доброту. За то, что ты умеешь любить по-настоящему, сильно, до дна. Не позволяй никому убить в тебе это. Даже если этот кто-то — твой отец. Даже если этот кто-то — ты сам.    Я буду всегда с тобой, Илюша. В каждом твоём вдохе. В каждом ударе сердца. В каждой победе и в каждом поражении. В каждой улыбке, которую ты подаришь тому, кого полюбишь.    Никогда не сомневайся в том, насколько ты особенный. И прости меня за то, что я больше не смогу быть рядом. Я правда пыталась.    Я люблю тебя. Бесконечно. Навсегда.    Твоя мама Ира».    Илья дочитывает.    И всё внутри него разваливается на куски. Он не плачет, он рыдает. Навзрыд, как ребёнок, которым он и был, когда нашёл её.    Он падает на бок, сворачивается калачиком, прижимая письмо к груди. Тело сотрясают судороги. Он задыхается. Хватает ртом воздух, но лёгкие не слушаются.    — Мама... мамочка... прости... прости меня… Я должен был защитить тебя.   Она знала. Она всё знала. О нём. О его будущем. О том, что он будет играть в хоккей. О том, что добьётся высот. О том, что встретит кого-то. И она приняла это. Заранее. Не зная его, не зная Шейна, не зная ничего – просто приняла. Потому что любила.    — Ты знала…   Он вспоминает каждую её улыбку. Каждое тёплое слово. Каждый раз, когда она защищала его от отца. Каждый раз, когда говорила: «Ты справишься, Илюша. Да, это страшно, но ты храбрый».    — Я справлюсь, мам... Ради тебя… Ради него.   Он сжимает письмо так, словно боится вновь утратить ту нить, что связывает его с ней.   — Я встретил его, мам. Я встретил того, кто любит меня так, как ты хотела. Он смотрит на меня и видит... меня настоящего. Не хоккеиста. Не победителя. Просто меня. Того мальчика, который боится, что его будет недостаточно, который подбирает бездомных животных и не хочет показаться слабым. Он любит твоего Илюшу.   Его голос срывается, грудь вздымается от нескончаемых рыданий.    — И он делает меня самым счастливым человеком на свете. Иногда настолько счастливым, что я не могу поверить в то, что я действительно этого заслуживаю. Но он убеждает меня в этом каждый день.   Он осел на пол, окруженный старыми вещами, старыми фотографиями, старой болью. Но в груди зарождается что-то новое. Теплее, чем боль. И роднее, чем пустота.    Она не бросила его. Она всегда с ним. В этом письме, в его сердце, в его привычках и родинках. Она никуда не ушла.    — Спасибо, мам, – шепчет Илья, обращая глаза на фотографию, на который она смотрит на него и улыбается. — За то, что подарила столько любви, что я не могу удержать ее в своем сердце. Спасибо за то, что научила меня быть человеком. Я никогда не злился на тебя. Только на него. За то, что он сделал это с тобой. И на себя. За то, что не смог защитить тебя. Но я справился, мам. У меня прекрасный муж. Раздражающий и контролирующий, но прекрасный. Я его люблю именно так, как ты учила. Громко. Сильно. До конца.  

*** 

  Илья даже не слышит, как открывается входная дверь.    Он сидит на полу в спальне, прислонившись спиной к кровати, и смотрит в одну точку. В руках письмо. Пальцы всё ещё дрожат, но слёзы уже высохли. Осталась только пустота и странное, тягучее спокойствие, которое бывает после того, как выплачешь всё. До конца.    В коридоре шуршат пакеты. Звук ключей, брошенных на тумбочку. Голос, родной, тёплый, немного уставший:  — Илья? Я дома! Ты не поверишь, что Роуз заставила меня примерить сегодня…   Тишина. Ни шуток, ни Ильи, стоящего в дверях и требующего поцелуя. Ничего.    — Илья?   Шаги замирают в дверях спальни.    Илья поднимает глаза. Шейн стоит на пороге с пакетами в руках, с той самой улыбкой, с которой всегда возвращается домой, которая значит, что он счастлив просто быть здесь. С Ильей. В их доме.    Но улыбка сползает с его лица, когда он видит разбросанные по полу фотографии, открытую коробку с теми самыми вещами, о которых говорил его муж. И Илью. Его Илью с красными глазами, опухшим лицом и письмом в руках.    Шейн молчит. Секунду. Две. Медленно ставит пакеты на пол.    — Любимый…   Он не спрашивает. Не требует объяснений. Не говорит ничего. Он уже знает, в чем дело. Он просто садится на пол рядом с Ильёй. Близко, но не вплотную, давая пространство. Снимает куртку, отбрасывает её в сторону и прислоняется спиной к кровати, плечом к плечу Ильи.    Тишина. Тёплая. Домашняя. Такая, в которой не нужно ничего объяснять. Оба не говорят ничего. Только их дыхание — одно сбитое, прерывистое, другое ровное, спокойное, действующее, как якорь.   

*** 

  Проходит минута. Может, две. Илья не двигается. Шейн ждёт.    Затем, медленно, словно спрашивая разрешения, Шейн протягивает руку и накрывает ладонь Ильи своей.    — Я нашёл письмо. От мамы.   Шейн не перебивает, давая ему возможность высказаться.    — Она написала его перед тем, как... ты знаешь. Спрятала здесь. В коробке. Знала, что я когда-нибудь найду, — слезы снова проступают на глаза, он смотрит на Шейна и шепчет почти беззвучно. — Она знала, Шейн. Она всё знала.   Шейн молчит. Тишина успевает стать почти осязаемой: плотной, тёплой, как плед, в который можно закутаться с головой.    Его рука, всё ещё лежащая поверх ладони Ильи, чуть заметно сжимается. Не с целью удержать, а чтобы напомнить, что он здесь. С ним.   Он смотрит на разбросанные по полу фотографии. На маленького мальчика в хоккейной форме, который улыбается в камеру. На женщину, которая смотрит на этого мальчика с такой любовью, что у самого Шейна перехватывает горло.     Она смотрела на Илью так же, как он сам смотрит на него сейчас. С такой любовью, что она читается в каждом взгляде.    Шейн проводит большим пальцем по костяшкам его руки, медленно, успокаивающе. Когда он наконец говорит, голос тихий: — Она знала тебя. По-настоящему. Не каждому так везёт. Чтобы кто-то видел тебя всего и всё равно любил. Пусть ее нет рядом, но ты знаешь, что она бы никогда не осудила твой выбор. Она бы была рядом и гордилась тобой. Как и когда ты впервые встал на лед. Так, как умеют гордиться только мамы.   Он поворачивает голову, встречается взглядом с Ильёй. В его глазах нет жалости. Только принятие. Только правда. Та самая, которая не требует объяснений.    — Вот поэтому ты такой. Илья смотрит вопросительно, и Шейн почти незаметно пожимает плечами: тот самый жест, неловкий, которым он сопровождает свои самые важные признания.   — Умеющий любить как никто другой.   Он снова смотрит на фотографию. На женщину, которая обнимает маленького мальчика так, будто хочет защитить его от всего мира.   — Она бы гордилась тобой. Не из-за хоккея. Не из-за побед. Из-за того, кем ты стал. Из-за того, насколько у тебя доброе и любящее сердце, Илья.   Илья поворачивает голову. Смотрит на Шейна. В его глазах всё. Боль. Облегчение. Любовь. Страх. Надежда. Всё, что он чувствует, смотря на этого мужчину.   — Мне стоит поблагодарить ее за такого чудесного мальчика. Ее мальчика. Который стал моей опорой, самым лучшим мужем и человеком, который готов ради любви на все. Ты — лучшее, что случалось со мной, Илья. И она огромная часть этой истории.   Они снова замолкают. Шейн убирает руку и вместо этого обнимает Илью за плечи, притягивая к себе. Илья утыкается лицом ему в шею, как делал уже сотни раз.    — Ты справился, любимый. Ты прошел через все эти испытания.   — Я просто... я просто не ожидал, что это будет так... — Илья жмурится, пытаясь подобрать слова. — Больно. И так... хорошо. Одновременно.   — Так и случается, когда прошлое встречается с настоящим.   — Ты опять занудствуешь, Холландер.   Шейн фыркает.    — Я не занудный. Я внимательный к деталям.   — Одно и то же.  

***

  Они сидят так долго. Шейн гладит его по спине. Медленно, успокаивающе. Илья дышит ровнее. Он перестаёт дрожать и продолжает:   — Она написала, что я встречу кого-то, кто будет любить меня так, как я заслуживаю.   Шейн замирает от этих слов.    — И ты встретил?   Илья поднимает голову и смотрит в глаза напротив.    — Встретил. И это оказался ты. Самый правильный канадец на свете.   — Я принимаю это как комплимент, знаешь ли.   — Это точно не комплимент.   Шейн улыбается. Той самой улыбкой, которую Илья хочет беречь всю жизнь.    — Она была права, — нарушая тишину, шепчет Шейн.   — Да. Всегда.   Шейн тянется и целует его в лоб. Долго. Нежно. Так, как он того заслуживает.   

*** 

  За окном темнеет. В комнате тихо. На полу больше не разбросаны старые фотографии. Они лежат рядом с семейным альбомом Шейна. Там, где им и место. Письмо аккуратно убрано в тумбочку рядом с кроватью, как величайшая ценность. Как напоминание о том, что по-настоящему близкие люди остаются рядом, даже если мы не можем видеть их.    А на кровати, прислонившись к стене, сидят двое. Шейн обнимает Илью, тот прижимается и дышит: ровно, спокойно, впервые за последние несколько часов.   Тишина. Только их дыхание и старая фотография в рамке на стене, на которой маленький мальчик в хоккейной форме улыбается в камеру, не зная, что когда-нибудь вырастет и найдёт кого-то, кто будет держать его вот так: крепко, надёжно, навсегда.    Но мама знала.    И теперь он тоже это знает.