Сон человека

У Марка порвана футболка и кровит страшная ссадина на шее, но Рина уже знает, что к утру от нее и следа не останется. Только болеть это место будет еще пару дней. Марк тяжело дышит, по лбу стекают бусины пота, которые он нервно вытирает запястьем. Когда он поднимает взгляд на Рину, в глазах его тлеют угли. — Ты идиотка?! — орет Марк так громко, что Рина вздрагивает. — Не смей так больше делать, ты меня поняла?! И совсем он не страшный. Но Рина злится по инерции. — Обычно за помощь говорят «спасибо», — огрызается она. — Ты со своей помощью сходи лучше в церковь или в приют. Я о ней не просил. — А мне не нужно твое разрешение. Марк хочет сказать что-то еще, наверняка что-то мерзкое, но земля под ними дрожит, почти так же сильно дрожит в груди сердце. Рина подавляет в себе малодушное желание броситься прочь. Ей и бежать-то некуда. Зато Марк, кажется, знает куда: он хватает ее за локоть и тащит в сторону, в кусты. Острые ветки царапают щеки и рвут волосы, Рина ойкает и придерживает пряди, а Марк шипит, чтоб она поторапливалась. — Ты с меня скальп решил снять?! — обиженно бурчит она, уже сидя рядом с ним на земле. Марк закатывает глаза — это злит еще больше. За их спиной слышится рев и оглушительный треск. Они оборачиваются синхронно и сразу замирают, когда высоченные деревья перед ними разлетаются во все стороны как спички. Их нашли. — Черт! — Марк оглядывается по сторонам, ловит ее взгляд. Оба понимают, чем все закончится. Надо ли оттягивать неизбежное? Рина протягивает руку. Марк, промедлив секунду, берет ее в свою ладонь, перепачканную в крови и земле. Его палец едва уловимо поглаживает костяшки, и Рина медленно выдыхает. Она больше не боится умирать. Но в этот раз выжить хочется особенно сильно.

***

Месяц назад В квартире светло и чисто. Рина смотрит на городской парк, раскинувшийся под ее окнами, и думает: в чем же подвох? Впрочем, это уже не важно. Договор подписан, залог внесен и коробки на полу полны ее вещей — переезду быть. Пусть аренда сильно ниже рынка окажется подарком свыше, а не предвестником беды. Вскоре шкафы заполняются одеждой, на полках стоят фотографии, на кухонном столе — ее любимая кружка с подсолнухом. Безвкусные синие занавески остаются висеть на окнах, но заменить их пока нечем. И все же — теперь это похоже на ее дом. Разве может быть идеальнее? Квартира Рины угловая, да еще на верхнем этаже, а потому сосед за стенкой у нее только один — какой-то тип на удаленке. Арендатор, весёлая женщина в широкополой шляпе, клянется, что проблем не будет, и Рина верит. Она смотрит в окно и улыбается как идиотка, потому что мысли ее в этот самый момент заняты мечтательными образами ее лучшей жизни, а не поиском подводных камней. График у нее простой: в салоне ей надо быть к девяти. Добавить к утренним сборам время на дорогу и легкий перекус — вставать придется в половину восьмого, чтобы все успеть и встречать гостей с улыбкой и свежим, отдохнувшим лицом. С этим возникают проблемы. Ее сосед живет по какому-то невообразимому режиму. Днем она его почти не слышит, хотя, честно говоря, и не пытается прислушиваться. Поэтому в первую же ночь почти умирает от страха, когда за стенкой раздается вопль: — Твою мать, я думал, это камни! Рина вздрагивает и распахивает глаза, но вокруг темнота, и первые секунды она не понимает, где находится. Крик повторяется: — Гаси, гаси гада! Рука тянется к телефону под подушкой. Час ночи. Рина стонет, но шум в соседней квартире все равно оказывается громче. — У тебя в руках топор или веер? Какого хрена ты стоишь?! Она стучит по стене, пока ладонь не начинает гореть, но крики и звуки виртуальной борьбы не стихают до рассвета. Утром из зеркала в ванной на нее смотрит лохматый мертвец. Две таблетки аспирина помогают немного унять головную боль, но не раздражение. Собираясь на работу, она с ненавистью прожигает взглядом смежную с соседской квартирой стену. Сейчас за ней ничего не слышно, и лучше бы так оставалось и дальше. Все повторяется на следующую ночь, и днём позже. Четвертой ночью Рина не выдерживает. Она вскакивает с кровати, кутается в длинную толстовку и идет штурмовать соседскую обитель. Дверь ей открывают только спустя минуту, когда она уже подумывает раздобыть где-то лом или топор. Ее сосед, молодой парень, не сильно старше ее, стоит, привалившись к косяку, лохматый и какой-то шальной. Чистый бес. — Долго это будет продолжаться? — сразу спрашивает она. — Ты время видел? Он щурится, смотрит на нее сверху вниз — ужасное ощущение. Рина чувствует себя голубем на дороге. Затем парень хмыкает, губы растягивает ухмылка. — А-а, соседка, стало быть? — почти безразлично тянет он. — А в чем дело? — В тебе дело, — огрызается она. — И в играх твоих дурацких! Не мог бы ты вести себя потише, когда большинство людей пытается уснуть? Голос ее полон яда, и если бы он действовал на расстоянии, сосед бы рухнул замертво прямо ей под ноги. Но слова — это просто слова, а сосед продолжает на нее смотреть с гадкой насмешкой. — Я же не высказываюсь о твоих утренних распевках. Щеки опаливает жаром, но Рина старается не подавать виду. Она и правда любит петь по утрам, но она всегда старается делать это тихо… Просто в наушниках тяжело контролировать свой голос. — Я немного занят. Если вопросов больше нет, то можем уже разойтись? — Не ори по ночам — и вопросов не будет! — рявкает Рина, возмущенная его спокойствием. Наглостью. Наглый гад. — Привыкай, малышка, — такова жизнь в бетонных коробках. Дверь захлопывается прямо перед ее носом. Проходит секунда, другая, и Рина бьет по ней кулаком, а потом рычит — от злости и боли. В ту же ночь, когда наконец наступает тишина и Рине всё-таки удается уснуть, ей снится сон. Она стоит в лесу. Над головой растекается желтком солнце. Рина щурится, разглядывая синее небо и зеленые шары крон. Теплый ветер ласково гладит щеки и голые плечи, и она с удивлением замечает, что одета в свою же пижаму — нежно-розовый комплект с медвежатами. Сразу за этим она совершает еще одно открытие: она здесь не одна. Ее шумный сосед стоит под деревом чуть поодаль и тут же скалится, заметив ее. — Какие люди, — тянет он, а у Рины тянет мышцы от желания ему врезать. Раньше она не наблюдала за собой склонности к насилию. Но во сне, наверное, это не преступление? — Поверить не могу, что мое подсознание такое примитивное, — фыркает она, не двигаясь пока с места. — А в тебе есть что-то не примитивное? — он иронично выгибает бровь. — Хотя пижама зачетная. Рина вспыхивает — совсем как тогда, у его квартиры. Хочется закрыться, но рядом ничего нет, и тогда она просто обхватывает себя руками, будто это может защитить от чужого взгляда. — Я в твоей оценке не нуждаюсь, — шипит она, и это почему-то изрядно веселит ее соседа. Господи, даже во сне он — сущий кошмар. — Как скажешь, малышка. Рина не может поверить своим глазам — он ей подмигивает! Какой же он… Подходящих эпитетов слишком много, поэтому выбрать один не удается. Но ей не хочется, чтобы последнее слово оставалось за ним, и она бубнит: — Надеюсь, здесь тебя сожрёт какой-нибудь мерзкий монстр. Сосед все слышит и не затягивает с ответом: — Дамы вперёд. И тогда это случается впервые. Они слышат рёв — не человеческий, не похожий даже на животный. Рина сама ощущает себя в момент слабым зверьком, и только испуганно пищит: — Что это было?! Сосед ей не отвечает, но лицо его заметно бледнеет. Они по-прежнему стоят на месте, и Рина любит эту часть сна меньше всего. Это же известный эффект: вот сейчас ей надо будет убегать, а ее ноги превратятся в макароны, и зло ее настигнет. Конец. Лучше бы, конечно, зло настигло первым ее соседа — она хоть полюбуется. Проходит всего пара мгновений, прежде чем рев повторяется, и на этот раз он звучит намного ближе. Рина обменивается взглядом с соседом, и они всё-таки бросаются бежать. Она не хочет следовать за ним и вдвойне не хочет, чтоб он это заметил. Просто направление они, не сговариваясь, выбрали одно, и теперь она боковым зрением подмечает мелькающую среди кустов ярко-красную футболку. Они бегут так долго, что у Рины сохнет горло и горят легкие, но останавливаться страшно. Она останется одна. Даже хуже — она останется наедине с существом, что издает эти жуткие звуки. Обуви на ней нет, и очень быстро ноги покрываются саднящими ранами, на руках у нее такие же — оставлены когтистыми ветками. Скорее бы этот дурацкий сон закончился, потому что силы ее иссякли еще минут десять назад. И чем больше она об этом думает, тем страннее ей кажется все происходящее. Деревья, солнце, воздух — такое все… Живое. Каждая деталь продумана, хотя она со своим зрением даже в реальности картинку настолько чёткой не видит. Но красную футболку она всё-таки теряет из виду. Секундная паника пронзает голову, но Рина быстро ее прогоняет: ничего, он ей здесь и не нужен! На всякий случай она оглядывается, пытаясь разглядеть, не пристроился ли сосед позади, и в этот самый момент ее нога цепляется за торчащий корень. Рина летит вперед, сдирает кожу на ладонях и коленях. В раны набивается грязь, и Рина шипит, потому что болят они совсем как настоящие. Она переворачивается, сгибает ноги и разглядывает порезы. Кровь сочится, она тихонько на них дует, но это, конечно, ни капли не помогает. Бежать она больше не может. Хватит с нее. — Под ноги смотри, — раздается голос сзади. Она его моментально узнает, но до последнего не верит в то, что увидит. И всё-таки он здесь — ее сосед. Стоит над ней, взмокший и взъерошенный. Грудная клетка тяжело опускается, но бесята по-прежнему пляшут на дне ледяных глаз. — Брысь отсюда, — она машет на него рукой, будто теперь он — бестолковый голубь. Но сосед не уходит, а зачем-то стоит над ней. — Вставай давай. Иначе сожрут здесь не меня, — сообщает он с напускным весельем. Но Рине не весело. Ей больно, она устала и как никогда хочет проснуться. Разве это не должно было произойти еще в тот момент, когда она упала? — Иди куда шел, — упрямится она и остаётся сидеть на земле. Сосед закатывает глаза, окидывает ее в последний раз странным взглядом и действительно скрывается за деревьями. Рина остаётся одна. Проходит минута, три, пять. Она пытается щипать себя за бок, но это не помогает прервать сон, а других способов она не знает. Когда она уже подумывает лечь на траву и уснуть внутри сна, кусты позади нее шуршат. Рина успевает лишь подумать, что это, должно быть, очень большая белка, когда замечает два огромных жёлтых глаза среди веток и листьев. У нее стынет кровь в жилах и кожа покрывается колючими мурашками. Тварь, похожая на вывернутого наизнанку быка с десятками клыков на месте того, что, должно быть, служит пастью, кидается с ревом в ее сторону, и Рина успевает подумать лишь об одном: «Хоть бы это было не больно». А потом на нее обрушивается удар, и острые клыки вспарывают ее живот. Свет вокруг гаснет. В горле застревает крик, когда она открывает глаза, лежа в своей постели. Что только что произошло, она пока в силах осознать, но тело болит так, будто ее сбил поезд. Рина думает, что проблема в матрасе, и решает со следующей зарплаты его поменять. Хорошо было бы сменить и соседа, но она столько пока не зарабатывает. Рина с трудом встаёт, морщась от жжения в животе, и включает колонку. Пережить это утро с песнями будет проще. Он появляется в ее снах еще трижды. Дважды сосед умирает на ее глазах — его разрубает на части существо с гигантскими клешнями, а в другую ночь он проваливается в яму с копьями, и они протыкают его насквозь как кебаб. У сна никогда нет продолжения, а смерть — закономерный финал. Рина думает, что все из-за того, что ее злость на его ночные оры пытается найти выход, но почему вдруг она сама нелепо умирает, упав с обрыва, она не понимает. Голова у нее после этого сна раскалывается три дня. Из-за ошибки почтальона Рина наконец узнаёт имя своего соседа — Марк. Оно моментально кажется ей дурацким, хотя раньше, до переезда, она так не думала. Их вторая встреча в реальном мире происходит случайно. Они сталкиваются у входа: Марк выходит из подъезда с мешком мусора, а Рина, навьюченная пакетами с продуктами как ослица, страдает от мигрени и хочет поскорее попасть домой. — Подвинься, — ворчит она, и шагает в проем, но спотыкается о выступающий порог. Пакеты падают, Рина рычит и страшно мечтает раствориться в воздухе. Но она все еще здесь, а продукты раскиданы у нее под ногами. — Под ноги смотри, — хмыкает Марк и, отворачиваясь, медленно сходит по крыльцу. Рука его придерживает бок, будто каждое движение доставляет ему дискомфорт. — Надеюсь, тебя сожрёт какой-нибудь мерзкий монстр, — бормочет она, а уже секунду спустя в спину прилетает ответ: — Дамы вперёд. Рина подсчитывает, сколько делений айкью она потеряет, если покажет вслед язык, но в уставшем мозгу наконец что-то щелкает. Когда она оборачивается, Марк смотрит на нее так же ошарашенно, как она себя чувствует. Так они узнают, что сон у них один на двоих. Это страшно, мерзко и даже в голове не укладывается, что могло бы заставить Рину связать свое подсознание… Вот с этим. Но теперь у них выбора нет, и раз уж они вляпались вдвоем, то и думать над выходом из этого кошмара будут вместе. Правда, надежды на светлый ум Марка у Рины нет. Когда они снова оказываются в лесу, вместе ощупывают все предметы, до которых могут дотянуться, будто в одном из них может находиться ключ к ответам. Кора под пальцами сухая и шершавая, трава — прохладная, а еловые лапки колючие и пахнут смолой, и все это ни на шаг не приближает их к разгадке. Сидя на земле, скрытые кустами, они пытаются найти в происходящем хоть какую-то логику. — Может, дело в нашем подсознании? Что если эти сны показывают нам то, чего мы боимся больше всего? — Ты боишься гигантских птиц с клешнями вместо крыльев? — Нет… — И я нет. Значит, не то. Спустя десять минут в Марка вонзаются клыки гигантского паука — каждый толщиной с ее запястье. Марк хрипит, и Рина с ужасом наблюдает за тем, как вместе с кровью из ран вытекает его жизнь. Когда она открывает глаза, в комнате еще темно и тихо. Рука сама собой тянется вверх и дважды стучит по стене. Сердце отбивает с десяток ударов, прежде чем она слышит ещё два — по ту сторону стены. Он в порядке. Так проходят недели. Каждую ночь они оказываются в одном и том же лесу. Каждую ночь они сталкиваются с непонятными, неприятными и просто отвратительными монстрами. Каждую ночь они умирают, но лишь за тем, чтобы снова проснуться в своих кроватях и дважды постучать по стене соседа — условный сигнал, что они все ещё живы. В какой-то момент Рина думает, что они смогут разорвать круг, если продержатся максимально долго без сна. Но это приводит лишь к тому, что на работе она весь день путает брони, а ночью, во сне, ее все равно настигает волк и перебивает артерию на шее. Приходится врать, что у нее защемило нерв, чтобы объяснить внезапную скованность движений. Когда следующей ночью она закрывает глаза в своей квартире, а открывает их уже в лесу, Рина не выдерживает. Что-то внутри нее трескается, и шлюзы, которые она так старательно сдерживала почти целый месяц, прорывает. Она падает на колени и воет так, что у самой закладывает уши, поэтому она не слышит ничего, что ей пытается говорить Марк. Горло сжимает спазм, Рина думает, что задыхается. По щекам текут слезы. В них все: страх, боль, злость и усталость от всего, что она проживала в последний месяц. Она чувствует на губах соль и думает, что кроме нее в ней больше ничего не осталось. В тот момент, когда она готова рассыпаться на кусочки как бракованное стекло, что-то теплое касается плеч, лопаток, спины. Руки Марка бережные и острожные. Он гладит ее так невесомо, будто ее страх пугает больше собственного. Лицо у него напряжено, но во взгляде нет ни намека на насмешку, и только потому Рина позволяет себя обнять. Она прячет лицо у него на груди и с каждым осторожным вдохом понимает: конечная близко. Марк не позволяет ей отстраниться, когда их настигают, и она так и не узнаёт, кто их них умирает первым. Но когда она просыпается в своей квартире, вся мокрая и измученная, почти сразу слышит стук. В первый раз — в дверь. Марк в коридоре уставший и взъерошенный, на нем домашние тапки и простая футболка с шортами. Он мнется, как будто даёт им время одуматься: себе — уйти, Рине — закрыть дверь. Но он не уходит, а дверь остаётся открытой. — Слушай, — начинает он, и Рина замечает, как его левая рука начинает нервно тереть шею, — я подумал, что если у тебя нет никаких планов, то ты, может быть, захочешь отвлечься? Взгляд у нее такой красноречивый, что Марк моментально исправляется и уточняет: — Ничего такого! Закажем пиццу, можем посмотреть что-нибудь, что тебе нравится. Что скажешь? Ей хочется засмеяться, но вместо этого уголки губ дрожат, как и что-то тяжелое, неповоротливое в груди. Она соглашается. Они и правда заказывают пиццу, а потом весь день смотрят ромкомы, которые выбирает Рина. Марк соглашается со всем и смиренно вздыхает, когда она отметает его робкое предложение какого-то старого хоррора. Под вечер Марк включает приставку, а в ее руках как-то незаметно оказывается джойстик. Рина никогда не играла в видеоигры, но Марк спокойно, раз за разом объясняет ей, как и что работает. Он терпит все заваленные из-за нее квесты, и они смеются как идиоты, когда им удается закидать гигантского паука на экране горючей смесью. Он полыхает как факел, и Рина чувствует в груди такой же пожар. Марк заваривает им чай и добавляет в него мед вместо сахара. Это самый вкусный чай, который Рина кого-либо пробовала, и самый лучший день после самой худшей ночи. Разговоры больше не идут, они молча смотрят друг в другу в глаза, но Рина читает между строк, и ей хочется сказать, что она думает о том же. И Марк, наверное, тоже это как-то понимает, потому что его лицо оказывается так близко, что она чувствует его теплое дыхание, пахнущее чаем. Рине жарко, неловко, и сердце в груди кажется таким большим, что на страх в нем места уже не остаётся. Бестолковые мысли сбегают от прикосновений Марка, а когда его теплые губы ложатся на ее, она забывает, что когда-то могла быть расстроена. В этот раз руки Марка не такие осторожные, как там, во сне: они сжимают, мнут, нетерпеливо прижимают ближе, и ей хочется отрастить себе вторую пару легких, потому что дышать раскаленным воздухом становится невыносимо тяжело. Рина плавится — и не приведи Господь, чтоб это когда-нибудь закончилось. Когда они оба уставшие, взъерошенные лежат в объятиях друг друга, Марк целует ее в висок и шепчет: — Засыпай. Рина сжимается в его руках, будто если она превратится в песчинку, их бесконечный кошмар закончится, и делится откровенным: — Мне страшно. Руки Марка напрягаются. Рина чувствует мышцы и нагретую ткань футболки под щекой. Он сильный. И ей тоже надо быть. Уже в полудрёме Рина слышит обернутое в шёпот обещание: — Я буду рядом. Она ему верит и позволяет сну похитить себя. Лес встречает их привычной тишиной. Марк ободряюще ей улыбается, и Рина старается отзеркалить этот оптимизм. Солнце, как и раньше, печет макушку, и даже плотные ряды деревьев не спасают от зноя. Тело все еще ломит от прошлых приключений, и Рине не хочется думать о том, что травмирующих воспоминаний сейчас станет еще больше. — Как думаешь, что сегодня в меню? — между делом спрашивает Марк. Руки он сложил на затылке, вид небрежный и спокойный, но по взгляду понятно, что это напускное. — Как обычно. Мы, — хмыкает Рина. — Я думаю, это должна быть акула с бензопилами вместо зубов. Знаешь, такой трансформер. Рина хихикает, представляя эту картину. Жуть какая! — А почему акула? Марк пожимает плечами. — Даст нам фору. Представляешь, как неудобно ей будет догонять нас без ног? И не поспоришь. Земля дрожит, они замолкают. По звуку ясно — гадалка из Марка никакая. Медведь оказывается огромным. Или, наверное, мишка? Он игрушечный, такой же, как был в детстве Рины, только больше в тысячу раз. Сперва она думает, что плюшевый, но он набит опилками и весит, должно быть, тонну. Поэтому она кричит и отталкивает Марка всем телом, когда тяжелая лапища собирается вот-вот размазать его по земле. Он падает в кусты, ветка почти протыкает его горло, но у Рины нет времени извиняться, как и думать о том, зачем она это сделала. Медведь поднимается на задние лапы, огромный и страшный. Когти свистят в считанных сантиметрах от ее лица, и Рина успевает почувствовать на щеках ветерок от этого движения. Она отскакивает, спотыкается и снова поднимается. — Рина! — орет Марк, но она не позволяет себе отвлечься. — Пошло нахрен, чучело! — вопит она медведю и отскакивает за секунду до того, как тот пытается превратить ее в фарш. Она бежит к деревьям. Снова спотыкается, ветки хлещут по лицу, но адреналин не позволяет боли завладеть чувствами. — Сюда! Марк вылетает из кустов, дергает ее за руку и они кубарем летят в овраг. Рина ударяется спиной, шипит, но уже в следующий момент Марк вздергивает ее на ноги и тащит дальше, глубже в лес. Они бегут так долго, пока лёгкие не начинают казаться обгоревшими фантиками. Марк тяжело дышит, по лбу стекают бусины пота, которые он нервно вытирает запястьем. Когда он поднимает взгляд на Рину, в глазах его тлеют угли. — Ты идиотка?! — орет Марк так громко, что Рина вздрагивает. — Не смей так больше делать, ты меня поняла?! И совсем он не страшный. Но Рина злится по инерции. — Обычно за помощь говорят «спасибо», — огрызается она. — Ты со своей помощью сходи лучше в церковь или в приют. Я о ней не просил. — А мне не нужно твое разрешение. Они сидят в кустах, как будто это в самом деле может остановить неминуемое. Но в голове что-то щелкает, до Рины доходит: они сами должны это остановить. Пора перестать быть жертвами. Она рыщет глазами по земле, осматривается, но ничего подходящего не видно. Марк оглядывается, не понимает, что она хочет найти, но тоже включается в поиски. Решение находится у нее в кармане домашних штанов, когда ладонь нащупывает зажигалку. Рина таращится на нее секунд десять, потому что эта вещь ей не принадлежит, она даже не курила никогда, но очень быстро это перестает ее беспокоить. Рина вспоминает вчерашний вечер, видеоигры и ее внутренний слом. Рина устала бояться. — Мы его сожжем, — говорит она, и Марк с готовностью кивает. За их спинами медведь валит лес как бульдозер. Он ревет так, что закладывает уши, размахивает лапищами и челюсть у него достаточно большая, чтобы перемолоть их обоих в труху. Но Марк оказывается быстрее. Он подныривает между его лап, пользуясь его неповоротливостью, и пока Рина отвлекает его спереди, размахивая ветками как кошачьми дразнилками, Марк подносит к нему самодельный факел из палки и намотанного куска футболки. Опилки занимаются, медведь ревет, и это самое большое живое горящее чучело, которое она когда-либо видела. Проходят часы, и ветер разносит по поляне остатки пепла. Никто за ними больше не приходит, и их сон все не заканчивается. Они сломали систему, но так и не нашли из нее выхода. Они сидят на земле. Рина молчит, уткнувшись подбородком в согнутые колени, Марк вертит в руках пустую зажигалку. — Почему мы не просыпаемся? — спрашивает она, наверное, раз в пятидесятый. Думает, что ответа так и не дождется, как в предыдущие сорок девять попыток, но ошибается. — Это не по-настоящему, — шепчет Марк. — Да что ты? — хмыкает Рина. — Это сон. — Еще пара-тройка известных фактов? Марк поворачивается к ней. Глаза у него безумные. — Нет, все не так, — бормочет он, и в голосе слышится нарастающая паника. Он отбрасывает зажигалку в траву, хватает ее за плечи. Пальцы сжимаются, и Рина шипит от боли, но Марк ее не отпускает, а только встряхивает как игрушку. — Это не наш сон. Мы не в своих головах. — Что? — Мы снимся ему. — Кому? — Автору. Что он… Что он такое говорит? — Нас нет, Рина. Рина хлопает глазами. У нее их два — темно-карие, как у мамы. У нее две ноги и две руки. На ногтях розовый лак. На указательном и безымянном сколы. Она уже записалась к Марте на коррекцию во вторник. Как её может не быть? Вот же она — вся целиком, в своем уставшем, дрожащем теле. Ее теле. Она смотрит на Марка. Она знает, какие на ощупь его волосы и вкус его губ. Знает, какие сильные у него руки и какие приятные вещи они могут с ней делать. Марк тоже должен быть. Лицо у него полно тревоги, когда он всматривается в безоблачное небо. Рина пытается разглядеть то, что он так ищет, но солнце слепит, и за пеленой слез она ничего не видит. Но она слышит. — Он просыпается. Рина вздрагивает, чувствуя ледяной ветер за воротником. Что-то должно случиться. Что? Она хочет закричать, сказать, чтоб они бежали и прятались, но не успевает произнести и звука, когда это происходит. Угли в глазах Марка гаснут. Хлопок. Марк исчезает. Удар сердца. Хлопок. Поляна пустеет.

***

Блинчик шлепается на тарелку перед ней, а сразу за этим ее прицельно целуют в макушку. Рина довольно жмурится, улыбается и упивается распирающим чувством в груди. Марк возвращает сковороду на плиту. На нем только шорты, и она бесстыдно разглядывает его голую спину, пока он не видит. — Пока ты пялишься, завтрак остывает, — сообщает он, даже не поворачиваясь к ней. В голосе слышится ухмылка. Рина краснеет от того, что ее поймали с поличным, но взгляда так и не отводит. В конце концов Марк усаживается за стол напротив нее, чайник уже окрасился в насыщенно янтарный цвет, и он разливает его по чашкам. Белая с сердечками ей — ее любимая. — Скоро длинные выходные, помнишь? Чем хочешь заняться? Рина пожимает плечами. Все, что ей нужно, сидит напротив и поливает блин джемом, а остальное ее не особо волнует. — Давай, может, на природу съездим? Прогуляемся по лесу? Звучит неплохо. Рина кивает, и они проводят остаток завтрака, выбирая направление. Чуть позже она стоит перед раковиной, моет посуду. Когда она тянется убрать чистую тарелку в шкаф, спину пронзает острой болью, и Рина морщится. Тарелка выскальзывает из мокрых пальцев и разлетается на осколки. — Ох, черт, — бормочет Марк и вскакивает со стула. — Не порезалась? Рина мотает головой. Спина еще болит, и она ноет, что надо срочно менять матрас. — Как скажешь, малышка, — Марк, улыбаясь, целует ее в висок и помогает прибраться. Хорошо, что это всего лишь посуда. Ее легко заменить. Рина доливает себе чай, подходит к окну, смотрит на знакомый пейзаж. Разве может быть идеальнее? Она слышит шелест, чирканье зажигалки. Чашка с сердечками замирает в воздухе. — Ты тоже это слышал? — Просто ветер. Не обращай внимания. Рина кивает. Синие занавески на окне неподвижны.