Пуховые души из чёрной глуши

Софа сидела тихо, затаив дыхание. Она слушала настолько внимательно, что её собственный подсознательный голос стал звучать точь-в-точь как голос бабушки Марфы. А та, в свою очередь, и не думала заканчивать сказку. Даже, казалось, наоборот. Она нарочно растягивала её, с таким трепетом описывала каждый листочек на дереве, каждый камушек на земле, что можно было подумать, будто она видела их перед собой прямо сейчас, будто эта история произошла лично с ней. Подобного быть, конечно, никак не могло, но... Это смутное ощущение возникало каждый раз, каждую пятницу, когда Софа и девочки-соседки оставались у бабушки Марфы на выходные. Три вечера – три истории. Каждый раз разные, однако некоторую закономерность Софа в них всё-таки заметила. В определённый день истории бабушки Марфы звучали определённым образом, определённым тоном и, соответственно, имели определённое наполнение. В воскресенье история была счастливой, иногда даже смешной. Но не просто смешной, а светло-смешной, добро-смешной. И смех, даже прерывающий рассказ, даже спрятанный за маленькими ладошками, не был нарушением, не был чем-то, за что в любое другое время отругали бы. Этот смех был законным, вполне уместным, и от этого даже за окнами, где царила кромешная темнота, от которой спасали только сказки, становилось немного светлее. На самую чуточку, но всё-таки светлее. И что-то менялось в комнате. То ли лампа светила розовее, как девочка запомнила её из детства, то ли ладошки уменьшались и не в силах были заслонить больше рот, то ли просто Софа и её подружки снова возвращались в доотроческий возраст. Им было около пяти лет, однако точную цифру никто не помнил. Нужно было вновь и вновь повторять этот утомительный ритуал – вытягивать перед собой руку и по очереди загибать пальчики, каждый из которых обозначал целый, огромный год жизни. И диван был огромный, и бабушка Марфа была огромной, и такой тёплой, и пахла пуховым одеялом, а пуховое одеяло пахло ей. А возможно, бабушка Марфа и сама тогда была пуховым одеялом. И как тогда, и точно так же сейчас, каждое воскресенье, душу покрывал новый слой белоснежного пуха. В субботу история была грустная. Нет, не просто грустная. "Грусть" – слово неподходящее, оно слишком быстро произносится, слишком быстро забывается. Тоска – вот оно, то слово. Но его нужно было произнести определённым образом, чтобы точно передать истинное значение. Как можно медленнее, ставя значок ударения над каждой буквой, даже согласной, каждый слог проживать как трагедию. Но "трагедией", однако, история никогда не была. Трагедия – она громкая. Она кричит, она брызжет слезами во все стороны, она слишком шумная и, наверное, в каком-то смысле даже торжественная. А эта история... Она была очень тихая. Очень узкая, запертая в сундуке Кощея Бессмертного, не шевелилась даже лишний раз, если это не было жизненно необходимо. А если было – шевелилась. Шевелилась только в том случае, когда была на грани того, чтобы угаснуть окончательно. Когда казалось, что у настольной лампы, накрытой сверху наволочкой, служившей единственным источником света и возможностью видеть, вот-вот сядут батарейки. Только в этом случае она шевелилась. Прямо там. Прямо внутри. И было чувство, что вот-вот заплачешь, но слёзы не текли. Они тоже были прямо там, внутри. В пятницу история была... В пятницу история не была. Была, но не историей. Ни одна девочка не обращала внимания ни на имена, ни на действия. Они ждали. Ждали, когда появится он. Когда темнота из окон хлынет внутрь помещения. Когда она заполнит комнату целиком, потушит лампу и поглотит всех. Кроме бабушки Марфы, конечно. Темнота работает как магнит. Если хоть грамм ночи, хоть грамм вечера, хоть грамм раннего утра, хоть грамм любой другой темноты находился внутри – темнота снаружи к ней магнитилась. Она приближалась и приближалась, и перетекала из-за окон прямо в душу, и пачкала белоснежный пух. По спине бежали мурашки, но они были отнюдь не колонией насекомых, а стадом слонов. И неимоверно холодно становилось с открытой форточкой, даже когда ручка не поворачивалась. И не хотелось больше ни плакать, ни смеяться. Хотелось сделать всё что угодно, упасть на колени, молиться до хрипоты, стать самой послушной девочкой на свете, застирать свою пуховую душу до дыр, лишь бы остановить этот кошмар. Да... Хотелось остановить... Софе правда хотелось его остановить. Но хотелось и посмотреть, что же произойдёт дальше. Впрочем, кажется, только ей одной. Остальные девочки сидели в обнимку, на этот раз пряча в руках не рот, а уши. Софа же прятала только глаза. Глаза в какой-то степени тоже уши. По уровню доверия они практически наравне. Поэтому никакой разницы между Софой и другими девочками не было. Все они в эту ночь поддались искушению. Каждую из них в эту ночь ждала расплата. Почему Софа не закрыла уши? Ну почему? Каждую пятницу до этого она всегда следовала этой негласной традиции, потом всю ночь ворочалась, не в силах уснуть из-за разрывающего на части любопытства. Ей казалось, что если она узнает, чем закончилась история, то всё будет совсем по-другому. Она наконец будет той, кто знает, будет единственной, кто знает. Будет обладать этим знанием на зависть всем подружкам. Будет почти как бабушка Марфа. Почти как ангел. Почти как... Однако в эту ночь она узнала только то, что если ты что-то знаешь, то это не ты обладаешь знанием, а знание обладает тобой. Оно является посреди ночи, в дверном проёме, когда остальные спят. Оно практически полностью чёрное, практически сливается с отсутствием света. Одной, умной частью себя ты понимаешь, что оно тихое. Настолько тихое, что практически и не существует. Но другая половинка его слышит. Другая, та, что защитила глаза ценой ушей, сжимает их сейчас с такой неистовой силой, будто вот-вот оторвёт, будто готова прямо сейчас навсегда лишиться слуха, лишь бы только не слышать. Для этой половинки знание не просто кричит, оно разрывает барабанные перепонки изнутри, оно выскребает глаза, потому что в них больше нет нужды, они не нужны, чтобы слышать. Отныне тебе нужны только уши, только уши, чтобы слышать его, чтобы помнить только его голос, в какой-то степени принадлежащий бабушке Марфе. Не только бабушке Марфе, всем взрослым, всем вычищенным до блеска лампы душам в не забытой одним лишь Богом крошечной деревне. Пусть этот голос даже не существовал по-настоящему, пусть он настолько же оглушительно-тихий, как вой сирены или еле слышный плач подружек после службы или того, что было вместо, он въедался в мозг, проникал через уши и насильно выжигал своё псевдо-имя на пуховой, всё ещё грязной, детской душе. Девочки проснулись сегодня посреди ночи от странных звуков, раздающихся с соседней половины дивана: от сдавленных рыданий, вперемешку с молитвами, принадлежащих маленькой Софе. Её всю трясло, мотало из стороны в сторону. Она задыхалась от извинений и просьб о пощаде, от отточенных до автоматизма фраз: "Я всё поняла", "Я больше так не буду", повторяя "Господи" через каждое слово. В какой-то момент, однако, "Господи" сменилось на "Бабушка Марфа". И дверь в комнату сразу распахнулась. И вошла бабушка Марфа. И накрыла её собой, точно пуховым одеялом. И девочку постепенно перестало трясти. И в какой-то момент ей показалось, что её укрывает не бабушка Марфа, даже не пуховое одеяло, а крылья. Тяжёлые крылья. Едва ли под ними можно было вздохнуть. Так задумано, специально. Когда избавляешься от темноты внутри, дышать совсем не обязательно. А дышит ли в этот момент бабушка Марфа? А дышит ли вообще она? Разве ангелы дышат? Но бабушка Марфа не ангел. Она ведь тоже человек. Когда-то была такой же девочкой, как и Софа, так же росла в кругу тех, кто всю жизнь посвятил тому, чтобы избавиться от темноты внутри, так же оставалась на выходные и слушала сказки какой-нибудь другой бабушки, и тоже наверняка однажды нарушила негласное правило – узнала, чем закончилась пятничная история. А потом, когда-нибудь, через множество десятков лет, Софа тоже станет бабушкой. Её тоже изберут для ритуала очищения от темноты. К ней тоже каждые выходные будут приходить маленькие девочки, которые даже не подозревают, через что им предстоит пройти ради того, чтобы стать пуховыми, светлыми ангелами. По крайней мере, не выходя за пределы маленькой, глухой деревушки на самом краю карты, а может, даже земли. И так было всегда, и так будет всегда. Непременно будет, пока никто не знает, что на самом деле происходит с маленькими девочками, наподобие Софы, каждую пятницу. Пока никто даже не подозревает, что на самом деле творится в монастыре во время или вместо службы. Пока никто из святой деревни не ускользнул в грешный мир из-под крыльев бабушки Марфы и прочих "ангелов", именующих себя взрослыми. Пока кто-то из девочек не распахнёт наконец и глаза, и уши. Пока кто-то из них не перепробует на себе все способы видеть. Пока хоть кто-то не перестанет прятать за ладонями рот.