Венти. Похождения Архонта, который борется с похмельем.

Барбатос проснулся с утра и сразу понял — день будет тяжёлым. Во-первых, солнце светило слишком ярко для его состояния. Во-вторых, карманы были пусты, а похмелье уже дало о себе знать. В-третьих, вчера он пообещал Дилюку, что вернёт долг. Он поднялся со скамейки у фонтана, отряхнулся и побрёл в сторону «Доли ангелов». — Там всегда наливают… ну почти — подумал про себя Венти. В таверне было немноголюдно. Дилюк стоял за стойкой и что – то тихо обсуждал с барменом. Рядом на столе лежали бумаги — накладные, счета, списки поставок. — Дилюк! — бард подошел к стойке с самым лучезарным выражением лица, на которое был способен. — Дорогой мой! Как я рад тебя видеть! А я тут мимо проходил и думаю — дай загляну, узнаю, как дела... Дилюк поднял на него взгляд. Один из тех взглядов, от которых у обычных смертных подгибались колени. Венти только улыбнулся шире. — Венти, — сказал Дилюк ровно. — Ты вовремя. Я как раз думал о тебе. — О, приятно слышать! — Барбатос просиял. — Значит, нальёшь старому другу? Дилюк молча открыл амбарную книгу, перелистнул несколько страниц и ткнул пальцем в столбец. — Венти. Ты должен мне триста сорок семь тысяч моры. Только за вино. Сок я записывал отдельно, но, если хочешь, можем и его посчитать. Венти заглянул в книгу. Цифры плясали перед глазами. — Дилюк, это какая-то ошибка... — начал он. — Я всё записываю, — перебил Дилюк. — Каждый стакан. Каждый бокал. Каждый раз, когда ты говорил «я завтра отдам». Это продолжается со времен, когда я унаследовал винокурню. То же самое слышал от тебя мой отец. Он закрыл книгу и достал из-под стойки стакан. Налил туда что-то прозрачное. Венти потянулся было, но замер, разглядев содержимое. — Виноградный сок, — сказал Дилюк. — Бесплатно. За вином — приходи, когда принесёшь хотя бы половину долга. И не смей больше бренчать на лире, пока я здесь. Лавочка - прикрыта. Венти взял стакан, понюхал. Пахло ягодами, а не жизнью. — Дилюк... — жалобно начал он. — Выход там, — Дилюк кивнул на дверь и отвернулся к Чарльзу, продолжая прерванный разговор. Венти постоял, постоял, допил сок и выскользнул на улицу. — Триста сорок семь тысяч, — бормотал он, бредя по площади. — Да я столько за тысячу лет не выпил. Ну... может, и выпил. Но это же для музы! Я же Архонт песен и ветра! Мои баллады вдохновляют народ на новые подвиги... и на новые возлияния. Дилюк просто не понимает... Он остановился у фонтана, постоял, глядя на струи воды, и решил попытать счастья в другом месте. «Кошкин хвост» встретил его привычным запахом кошачьей шерсти и чего-то алкогольного. Внутри было тихо. Маргарита протирала бокалы за стойкой, а на подоконнике грелся на солнце чёрный кот, прищурившись на вошедшего. Венти же пытался сохранить лицо - аллергия на кошачью шерсть давала о себе знать. — Маргарита! — Венти рухнул на высокий стул у стойки. — Спасительница! Женщина-мечта! Налей самую малость, я только губы смочу... Маргарита обернулась, и по её лицу Архонт понял — что-то не так. — Венти, милый, — она развела руками. — Я бы с радостью. Честно. Но вино закончилось. Венти замер с открытым ртом. — Как — закончилось? У тебя всегда есть вино. Тут же таверна! У тебя подвал забит бочками! — Обычно да, — Маргарита вздохнула. — Но новая партия с винокурни застряла в пути. Дилюк сказал, повозки сломались, чинят. Должна была прийти ещё утром, а её нет. Пусто. Даже для себя не осталось… — То есть... совсем ничего? — уточнил бард на всякий случай. — Совсем, — подтвердила Маргарита. — Приходи завтра. Первая бутылка за мой счёт, обещаю. Венти сполз со стула и поплёлся к выходу. Кот проводил его насмешливым взглядом. — Завтра... — бормотал Венти, выходя на улицу. — Мне нужно сегодня! У меня муза капризная, она ждать не будет! Если я сегодня не выпью, она меня бросит… Отношения сложные у нас. Ответа бард не услышал. Он брёл по городу сам не зная куда. Остановился у статуи Барбатоса. — И ты туда же, — сказал Венти своему каменному портрету. — Стоишь тут, ничего не делаешь, даже не нальёшь. Статуя молчала. И тут Венти вспомнил. — Стой-стой-стой... Арлекино! Четвёртый предвестник! Она же в городе! В отеле живёт! Говорят, приехала про вино договариваться! Глаза его загорелись. — У Фатуи всегда есть выпивка. У предвестников — тем более. А Арлекино... про неё говорят разное, но главное — она женщина. А женщины любят, когда им поют! Он поправил берет, одернул плащ и решительно зашагал к отелю «Гёте». В холле было тихо. За стойкой скучал Гёте — сухощавый мужчина с лицом человека, который видел слишком много постояльцев, чтобы чему-то удивляться. Он поднял глаза на вошедшего, скользнул взглядом по берету, по потрёпанному плащу и колготкам, по лире за спиной... и снова уткнулся в газету. — Барбатос, — буркнул он. — Проходи. Северное крыло не трогать, остальное — гуляй. Венти моргнул. — А... меня даже спрашивать не будут? Гёте перевернул страницу. — Ты Архонт. Я и не таких видал. У меня в отеле Фатуи живут, они же и владельцы настоящие… Иди уже, не стой на проходе. Архонт свободы пожал плечами и пошёл вглубь отеля. Коридоры были длинными, с ковровыми дорожками и картинами на стенах. Где-то впереди мелькнула фигура горничной с охапкой белья — светлые волосы, знакомая униформа. — Вроде ее зовут Ноэлль… Да какая разница, если у нее нет вина! — тихонько сказал бард, боясь, что его кто – то услышит. Он брёл по коридорам, аккуратно заглядывал в двери, прислушивался. Ничего. Тишина, только где-то далеко стучали каблуки. А потом он почувствовал запах. Тонкий, едва уловимый, но пронзительный. Знакомый до дрожи в коленях. Запах, который он не мог спутать ни с чем другим. — Семидесятиградусная... — прошептал Венти, нюхая воздух. — Фирменный напиток Снежной... та самая, что греет даже в Бездне... Ноги сами несли его по лестницам, по переходам, мимо дверей с табличками. Запах становился всё сильнее. И привёл его к двери в северном крыле. Венти остановился. На двери не было таблички. Только цифра — 4. Он постоял, прислушиваясь. За дверью было тихо. Слишком тихо. — Ну... — сказал Венти сам себе. — Была не была. Авось не убьёт. Или убьёт, но быстро. Главное — выпить перед смертью. Он сел на пол прямо под дверью, привалился спиной к косяку и начал. — Госпожа Арлекино-о-о... — заныл он тонким голосом. — Я знаю, вы там... я чувствую... я Барбатос! Венти! Архонт свободы и песен! У меня творческий кризис! Вы же не дадите умереть искусству?! За дверью — тишина. — У меня муза уходит! — продолжал Венти. — Она капризная, она требует вдохновения! А вдохновение приходит только после хорошей выпивки! Вы же понимаете, вы женщина умная, образованная... Тишина. — У Дилюка кредитная история на триста сорок семь тысяч! У Маргариты пустые бочки! Вы — моя последняя надежда! Я спою вам! Я станцую! Я буду охранять ваш покой вечно! Только налейте! Ни звука. — Пожа-а-алуйста... — Венти растянул последнее слово на целую минуту, добавив в него все оттенки отчаяния, на которые был способен. Он скулил под дверью не меньше получаса и уже начал подумывать, не завыть ли в голос, когда дверь резко распахнулась. На пороге стояла Арлекино. Светлые волосы с черными прядями, длинный белый фрак, черные брюки. Лицо было спокойным, почти безмятежным. Но глаза... в глазах застыли кресты, смотревшие на Венти с холодным любопытством. Чёрные руки с когтями были сложены на груди. — Тридцать две минуты, — сказала она ровно. — Я засекала. Твоя настойчивость раздирает мне слух, как ржавая пила по живому мясу. Ты умеешь быть очень надоедливым, бард. Мне хочется вырвать твой язык и намотать на твои пальцы, чтобы ты заткнулся наконец. Барбатос вскочил, прижимая руки к груди. — Госпожа Арлекино! Я знал, что вы услышите! Вы — само милосердие! Вы — ангел, спустившийся с небес... — Ангел, — перебила она всё тем же ровным тоном. — Обычно люди называют меня демоном, который приходит по ночам, чтобы содрать кожу с их спящих детей. Но ангел... это мило. Возможно, я выжму из тебя всю кровь и солью в банку, поставив ее у себя в покоях как напоминание о таком редком комплименте. Она сделала шаг вперёд. Венти попятился, но упёрся спиной в стену. Арлекино приблизилась. Когти блеснули в свете ламп. — Ты хочешь выпить, да? — сказала она. — Я чувствую запах твоей разлагающейся печени. Она так и просится в мой личный музей. — Очень, — выдохнул Венти. Арлекино кивнула. Медленно, задумчиво. Потом из кармана появилась фляга. Тяжёлая, металлическая, с гербом Снежной, выбитым на боку. Венти сглотнул. — У Фатуи много выпивки, — Арлекино вертела флягу, и её когти оставляли на металле царапины. — У предвестников — тем более. Но знаешь, что я люблю больше, чем алкоголь? Смотреть, как кто-то задыхается, когда я перерезаю ему горло. Так почему я должна тебе это дать? — Я спою! — выпалил Венти. — Лучшую песню в твоей жизни! Я прославлю тебя на весь Тейват! Я... — Ты будешь должен, — перебила Арлекино. — Твои долги — это единственное, что мешает мне выколоть твои глаза прямо сейчас. Ты и так уже должен мне свою шкуру. Ещё один долг — и я сниму её с тебя живьём. Она шагнула ещё ближе. Когти медленно поднялись к лицу Венти. Один коготь — острый, чёрный, холодный — коснулся его шеи. Совсем легко, почти ласково. — Я дам тебе флягу, — сказала Арлекино. — Но если хоть каплю прольёшь — я заставлю тебя вылизать пол языком, а потом отрежу его. Если кому-то расскажешь, откуда взял — я вырву все твои ногти один за другим. Если просто попадёшься мне на глаза... Коготь чуть надавил. Венти замер, стараясь даже не дышать. — Когти видишь? — Арлекино улыбнулась. Тонкой, спокойной улыбкой. — Они будут в твоей шее. Я проверю, насколько глубоко могут войти, прежде чем ты перестанешь дышать. Очень глубоко. Она отступила. Сунула флягу ему в руки и закрыла дверь. Архонт стоял, прижавшись к стене. Смотрел на флягу. Потрогал шею — цела, даже не поцарапана. — Я... — выдохнул он. — Я её люблю. Очень страшной любовью. Он отвинтил крышку. Запах ударил в нос — чистый спирт, мороз, Снежная. — Семьдесят градусов, — прошептал Венти благоговейно. — Для меня - в самый раз. Он приложился к фляге. Тёплая волна разлилась по телу. Он сделал ещё глоток. Потом ещё. Коридор начал покачиваться, а в голове… похмелье наконец то начало проходить. — Какая хорошая женщина... — бормотал парень, бредя по коридору. — Какая добрая... Надо будет ей оду посвятить... Когда когти уберёт подальше... Он вышел из отеля. Ночь стояла тёплая. Звёзды кружились в небе, подпевая его шагам. Венти шёл, прикладываясь к фляге, и мир становился всё лучше и лучше. Он шёл куда-то. Поля сменились дорогой, дорога — лесом. Потом снова поля. Где-то вдалеке показались огоньки. Фляга кончилась. Венти посмотрел на неё с сожалением, сунул в карман и сделал ещё несколько шагов. Ноги заплетались. Мир накренился. — Красивый закат... — сказал он, глядя на восходящее солнце. — Или рассвет... Какая разница... Он шагнул в канаву и провалился в сон. Утро встретило Венти ярким солнцем и мокрой спиной. Он открыл один глаз. Потом второй. Над ним было чистое небо. Под ним — что-то сырое и холодное. Он сел. Канава. Он сидел в канаве. Где-то за полем виднелись крыши Спрингвейла. Рядом валялась пустая фляга с гербом Снежной. Венти оглядел себя. Плащ — грязный, мокрый, в каких-то разводах. Штаны — такие же. Берет... берет валялся рядом, в грязи. Бард подобрал его, отряхнул, насколько это было возможно, и нахлобучил на голову. — Хоть берет уцелел, — пробормотал он. Потом похлопал себя по спине. Пусто. Обшарил карманы. Пусто. Обшарил канаву вокруг. Пусто. — Лира, — сказал Венти в пустоту. — Где моя лира? Тишина. Он попытался вспомнить вчерашнее. Обрывки: дверь, когти, фляга, коридор... Выход из отеля... Поля... И всё. — Я... — до него начало доходить. — Я пропил лиру. Я, Барбатос, Архонт свободы и песен... пропил священный артефакт. Забухал его предвестнику Фатуи. Он посидел ещё немного. Посмотрел на флягу в грязи. — А водка была знатная, — сказал он наконец. — Стоила того. Он встал, отряхнулся и побрёл в сторону Мондштадта. В голове уже зрели планы. Во-первых, не попадаться Арлекино на глаза ближайшую неделю — когти помнить будут долго. Во-вторых, придумать, чем выкупать лиру. В-третьих... В-третьих, найти, где ещё можно выпить, потому что похмелье было зверское. — Ничего, — сказал Венти, перешагивая через лужу. — Я Архонт. Что-нибудь придумаю. Может, спою ей? Когда она будет в хорошем настроении. И без когтей. Он шёл по дороге, оставляя за собой мокрые следы, и думал о том, что свобода — штука дорогая. Особенно когда просыпаешься в канаве без лиры.