Гато

«Ты посмеялся над моей любовью. Знаю, плакаться — глупо, но что мне ещё остаётся делать, если в груди так и кипит смесь из обиды и злости? … Я всегда была сторонницей прогресса, однако не могу не отметить того факта, что со времён условного Шейкспира чувства чудовищно обесценились. Слова о любви теперь нужно обличать либо в эпатаж, либо молчать вовсе. Да даже само слово «любовь» стало этаким дурным тоном, лакмусовой бумажкой вопиющей сентиментальщины. Наверняка уже на первом абзаце моего излияния какая-нибудь не-такая-как-все девица, чья голова набита фантазиями о дешевой репрезентации кельтского антуража в массовой культуре (они зовут это «фэнтези»), недовольно закатила глаза и вынесла недобрый приговор автору — ведь неразделённая любовь это так банально и не ново. А я не могу молчать! Ведь, выражаясь старыми формулами — разбито сердце! И что-то тяжёлое в груди тоскливо ноет, и что-то на душе взывает к самым тёмным мыслям… … То был закат лета. Обильное солнце уже не пыталось утопить столицу в душном бетонном мареве, и по вечерам деревья тихонько шептались о том, что в парках раньше зажигаются фонари. Мы встретились на каком-то аниме фестивале — уже не помню, каком именно, ведь они все одинаковы: одарённые креативом душевнобольные сбывали свои художества и самоутверждались на сцене, пока менее одарённые фрики, называемые посетителями, пускали по ним слюни и заодно пытались наладить социальные контакты — ведь только на подобных мероприятиях они и могли социализироваться. Я не стали исключением, а что же до тебя… — Ой ну ты кстати симпатичная, может мы уже пересекались где-то как думаешь? Тебе понравился мой свитер из Gravity Falls, а меня невероятно позабавили твои монологи про неудачное расширение территории. В конце концов мы оба сошлись на том, что Сатору Годжу и Ник Уайльд — лучшая парочка современности. Впрочем, глядя в твои тёмно-шоколадные глаза — такие большие и выразительные на столь узком и вытянутом лице — я была согласиться с чем угодно. Лишь бы только потрепать тебя по твоим светлым волосам, уложенным в стиле гранж... лишь бы только подольше видеть перед собой эту светозарную улыбку. О, ретард-версия Влада А4… После феста мы пошли в кафейную на Нагорной — терпеть не могу кофе, но ведь нужен же был предлог, чтобы провести с тобой ещё чуточку времени. Правда, у тебя совсем не было денег, но мне было только за радость угостить тебя чашечкой твоего любимого фраппе. Очевидно, моя афера удалась — ты едва не опоздал на последнюю электричку до своего города (к неудовольствию своей гиперопекающей матери, которая решила, что я непременно собираюсь затащить тебя в секту или подсадить на наркотики). … Две недели пролетели как один непрекращающийся диалог. Мне так нравилось объяснять тебе смысл «умных» слов — феминность, сингармонизм, апокриф, перпендикуляр. Мне так нравилось, что ты звал меня Немезидой — таков был мой никнейм в Дискорде — не зная, что это имя одной из древнегреческих богинь… … Наконец-то мы увиделись вновь — я три часа ехала до твоего захолустья от самого Выхино (до которого добиралась ещё часа полтора), ведь, по твоим словам, у тебя совсем не было денег, чтобы приехать ко мне. И всё это ради того, чтобы погулять по единственному проспекту твоего убогого провинциального городишки, в котором, судя по раскалённому солнцем асфальту, осень наступала с большой задержкой. Впрочем, то была справедливая цена за возможность обнять тебя. — Ой, у тебя такой прикольный рюкзак с котиком, всегда такой хотел. Подаришь мне его? — Конечно, держи! … Была ночь. Луна стыдливо отвернулась от окна, и даже фонари погасли ради соблюдения интимности момента. Твой отчим сразу же выпил весь сидр, который я по оплошности поставила в твой холодильник, поэтому мы были слишком трезвы для подобной ночи. Повезло хоть, что шум «Уральских пельменей» за стеной заглушал громогласные трели моего ошалевшего сердца. Вот уже два часа мы лежим на спине и разглядываем потолок, слегка подёрнутый чёрной паутиной — следствие печного отопления. Спина затекла так, что я её практически не чувствовала, но пошевелиться было слишком страшно. Наконец, когда раскаты смеха и аплодисментов за стеной особенно сильно вдарили по ушам, я отважилась как бы невзначай коснуться мизинцем твоего бедра. Резкий запах усилился (у тебя всегда было некое пренебрежение к дезодорантам), и я осознала, что ты подвинулся чуть ближе ко мне, а потом…

Скрещенья рук, скрещенья ног…

… — Тебе пора, наверное. — Но последняя электричка уже уехала. — Вызови такси. … Целая неделя молчания. Семь дней слёз. Вся оставшаяся жизнь — с комплексами. Наконец, ты удосужился всё объяснить. «Прости если шо, я просто эксперементировал. На самом деле у меня есть один друг <…>» В тот день я открыла заметки на телефоне и, едва попадая по кнопкам трясущимися пальцами, напечатала прямо под списком покупок: «Я ОТДАЛАСЬ ПИДОРУ!» Какая же всё это хуйня. Непонятно, для чего я всё это писала. Он бы всё равно не понял и половину прочитанного — он не читал ничего, кроме азбуки и хентай-комиксов. Однако ж я старалась, пыталась в какую-то образность, даже какое-то предисловие сделала (наверное, чтобы товарищ майор прочёл это и решил, какая я ебанутая). Думала написать нечто среднее между «Поэмой мёртвого мальчика» и прощальной запиской грёбанного ценника Джокера, чтобы он понял, на кого променял очко своего товарища, а получился Карамзин в теле девочки-эмо, начитавшейся Ницше. Я представляла себе примерно такую картину: назначаю ему встречу в гостинице. Вот он заходит в номер, а в ванне лежит моё бездыханное тело. Голова картинно запрокинута, глаза не менее картинно сомкнуты, а с глубокого пореза на запястье стекает струйка крови. Он вопит вне себя от ужаса и горя, читает мой «литературный» шедевр и… К сожалению, задуманное я не совершила — ведь в какой-то момент он решился мне позвонить и позвать меня на концерт какой-то очередной анимешной рок-группы (билеты были на мне, разумеется). Уж лучше бы я тогда наложила на себя руки, потому что после этого концерта он сделал большое одолжение — позволил мне снова затащить его в постель и предаться страсти с его щупленьким тельцем. Стоит отдать ему должное — первые пару раз он даже пытался делать вид, будто мои ласки ему не омерзительны. И это дало мне тщетную надежду на то, что традиционные ценности в конечном счёте одержат верх. За вот уже почти год я понабрала кучу кредитов, чтобы завалить его комнату бесполезным мерчем, до которого он был так охоч. Я бросила универ и устроилась в OZON, чтобы водить его по концертам, фестивалям и ресторанам, а главное — чтобы снимать собственную квартиру, чтобы обустраивать НАШЕ уютное гнёздышко. И всё ради того, чтобы — даже признаться стыдно — извиваться над его телом и душить вялого червячка, пока он смотрит в стену! А самое ужасное то, что Я ДО СИХ ПОР ЕГО ХОЧУ! Лучше бы я наложила на себя руки. Пускай без картинных поз и жестов. Скажем, сброситься с ПИКовской высотки. Только подумайте: стоит успокоить нервы внушительной дозой алкоголя, забраться на крышу — и никаких больше тревожных мыслей, сожалений, боли. Только мгновение свободного полёта и блаженное избавление от всех треволнений этого мира… Но ведь это так несправедливо: не я вытерла ноги о первую любовь, НЕ Я! Немного за полночь. Последняя электричка до Воскресенска (346 рублей от Казанского вокзала) мчит меня к финалу этого затянувшегося фарса. Сегодня после работы я зашла в Ашан купить самый обычный кухонный нож — нож на моей кухне затупился, а ещё я никак не могла отмыть его от каких-то въевшихся пятен. Для финального акта нужно взять что-нибудь менее замызганное бытом. За окном проносятся поля, леса, дома. Чух-чух — Люберцы, чух-чух — Фабричная, чух-чух — Раменская… вперёд — к 88 километру. Забавно — вместе с ножом я взяла в Ашане свой любимый сырок Ростагрокомплекс в белом шоколаде. Подойдя к кассе, я осознала, что это как будто бы как-то несерьёзно — нож и сырок, и тогда я подумала: а может, взять ещё верёвку с мылом, чтобы произвести на кассиршу эпатажное впечатление? К сожалению, верёвки не было, был только обычный бельевой шнурок. Возможно, поэтому кассирша не обратила на мой набор покупок совершенно никакого внимания. На выходе я выбросила и сырок, и мыло, и верёвку, а затем, ещё немного подумав, — и свои взятые за 17 тысяч рублей в кредит airpods 3 — чтобы подчеркнуть для самой себя вс. серьёзность своих намерений (ведь мне было стыдно, что я решила что-то там произвести на какую-то КАССИРШУ). И совершенно зря. Уже давно миновали 63-й километр, вот уже отъезжаем от платформы «Фаустово» (что это за намёки такие?), и я бы всё отдала, чтобы ещё раз послушать «Я летаю снаружи всех измерений». Впрочем, интернет тут всё равно не ловил. 88 километр. Схожу. От электрички нужно пройти к автовокзалу через эстакаду, с которой открывается вид на весь Воскресенск. Темнота и разбитые фонари маскируют убогие домишки, окружённые ещё более убогими заборчиками из профлиста — почти нигде не горел свет. В отличие от москвичей, провинциалы по ночам спят, и даже любовью предпочитают заниматься с выключенным светом, дабы лишний раз не напоминать себе, с какой пропитой абоминацией они находятся в сожительстве. Под эстакадой, где разворачивалась активная стройка, складывал инструменты задержавшийся на смене строитель, которого я уже не могла оставить без внимания. Выплёскивать яд — так до последней капли. — Эй, чурка! — прокричала я ему, сложив ладони рупором. — Вали на родину! Тот лишь нахмурился и пошёл дальше. Конечно, чего ему печалиться — ему вся жизнь в кайф. Сейчас наверняка совокупится в кустах с какой-нибудь собакой и пойдут искать молоденьких девочек лет двенадцати на сайтах знакомств — ведь каждому чурке известно, что кафирки — мясо для ебли. А если его таки депортируют — дома ждёт покорная красавица-Мадина (правда, уже весьма обрюзгшая от восьми по счёту родов, но всё же чуть получше собаки в кустах). На автовокзале также погасли последние огни. Лишь отсидевшая смену кассирша замыкала свой киоск и спешила домой. А ведь если так вдуматься, у неё было гораздо больше причин накладывать на себя руки — раз уж жизнь довела её до того, что она продаёт билеты на вокзале. Наверняка её бросил муж, дети плохо учатся в школе и не слушаются, а единственная подруга — бутылочка «Белого озера». Однако ей примером всегда служили ЦК КПСС и Анжелика, а не юный Вертер. Если сейчас не приедет автобус, то может… ай, да вот же он! Да и вообще — что за мысли такие? Неужели я теряю решимость? Если надо будет, дойду пешком! Автобус до Егорьевска. Вот-вот всё решится. Воскресенск спит. Я не сплю. Чурка не спит. Кассирша не спит. И водитель автобуса не спит — тоже чурка, однако. Интересная у меня компания этой ночью! Как быстро мы, однако, доехали. Ночной город производил на меня гнетущее впечатление. Болезненно-желтушные огни фонарей освещали рядками стоявшие серые пятиэтажки. Изредка проезжали машины, а в те минуты, когда их не было слышно, звучал никогда не прекращающийся гул — дыхание больного города. Ни звёздочки на безоблачном небе — лишь гадкий блин эякулировал бледным светом, да два-три белый прыщика мигали в небесной ткани. Вся человеческая грязь и мерзость, всё уродство и невежство, несостоятельность, несамостоятельность, одомашненная одичалость заволокли небо, дабы после смерти наши души не вознеслись, а осели в лужах бензиновыми пятнами. Пустые витрины, окна, салоны усиливали эффект одиночества. Было в этих опустелых заведениях что-то такое, что ставило грань между тобой и миром других людей, будто это не вы взираешь пустые стёкла, а вся та обильная вещность, к которой ты не принадлежишь, разглядывает тебя и насмехается — «смотрите, ей нет места среди нас! Ей не нашлось места среди нашей общности, не нашёлся тот, кто готов одарить её своим человеческим теплом в эту прохладную летнюю ночь, и будет так из года в год — и пусть скажет спасибо, если приютом ей послужит хотя бы собственная кровать в бетонной коробке!» Улица «Новый двор». Покосившийся бревенчатый домик, перед которым раскинулся небольшой палисадник со всевозможными чайными травами — что-что, а засранцу в этом плане стоит отдать должное: чай он выращивал на славу. Я покрепче сжала нож в руке. На удивление, я не испытывала ни страха, ни трепета. Даже сердце не выбивалось за свои девяносто в минуту. Всего-то лишь надо зайти — благо двери они не запирали, доверчивые провинциалы — одно стремительное движение… Внезапно где-то в отдалении раздался смех. Я скрылась за углом дома. Большая компашка парней и девчонок лет 16-25. Все смеются, толкаются, живут… И среди них он. — Ладно, ребятки, всем спасибо, хорошо посидели. Завтра в «Discord»? — Да, го! Будем новую серию «Пацанов» смотреть? — Конечно!... У меня перехватило дыхание. Нож выпал из рук, и сама я еле удержалась на ногах — сползла на траву по занозистой стенке. «У него есть… друзья?» Я рассмеялась — на моё счастье, все как раз разошлись. Слёзы заливали лицо, от смеха вперемешку с судорожными всхлипами было трудно дышать. Ну конечно, у него есть друзья! А кто есть у тебя? На кого ты разменяла свою жизнь? На какого-то пидорка? На юного Вертера и Манон Леско? На Сатору Годжо и Макиму? На сменщика-алкаша Григория из Ozona, который просит подменить его 7 дней в неделю за 300 рублей? Кто теперь проводит тебя до дома? Кто будет оплакивать твою смерть? Сейчас я вонжу в нож в его глотку. Он истечёт кровью и умрёт. Потом настанет мой черёд. Меня кремируют. Выбросят. Забудут. Я останусь только в криминальной хронике Егорьевска как очередная баба, зарезавшая мужика по любви. Комментаторы «Топора» пообсуждают недельку этот инфоповод и всё. Настанет тот момент, когда кто-то в этой жизни в последний раз вспомнит обо мне. А что потом? Пустота? А что такое — пустота? А что такое — полное и беспросветное небытие? В голове тут же возник образ некоего серого беспредельного пространства, и я ощутила, как в глубине души нарождается ужас. Нет-нет-нет… Гомер, чёрт его дери! Прошли тысячи лет с его смерти, но ведь кто-то всё-таки помнит его? Как бы это банально ни звучало, а он до сих пор живёт в памяти предшествующих поколений! Да даже какой-нибудь, прости господи, Алексей Фёдорович Лосев — всю жизни нёс какие-то бредни с умным ебалом, а ведь и его кто-то и зачем-то помнит! Выходит, память других людей — вот истинное бессмертие? Ха, какая ирония! Презираю людей — и пала к ногам педераста, плюю на человечество — а в них-то, оказывается, и спасение! Но как же мне запечатлеть себя в памяти народа?.. Тишину разорвал звук пришедшего на телефон уведомления. То была новость из одного из многих телеграмм-каналов.

«В Государственном музее Абхазии нашли портрет Шамиля Басаева с подписью «Герой Абхазии».

«В период Отечественной войны народа Абхазии он помог нам одержать победу над армией госсовета Грузии. Он — часть нашей истории. Мы сами не будем снимать его фото», — объяснили сотрудники музея РИА «Новости».

И добавили, что уберут портрет только по решению суда — или когда выйдет приказ о лишении Басаева звания героя Абхазии.

Шамиль Басаев — чеченский полевой командир, организатор целого ряда терактов в России (захват больницы в Буденновске, теракт на Дубровке, нападение на школу в Беслане)».

Точно! Свайпаю новость. Набираю хорошо известный мне номер. — Приветик. Прости, что так поздно звоню, уже спишь… спишь, да? Ой, прости-прости. Слушай, а как насчёт сходить в кино? Ты свободен на следующей неделе? «Надо купить побольше гвоздей…» ***

«При взрыве в московском кинотеатре погибли 60 человек, 19 из них дети, сообщил глава Минздрава Мурашко.

Почти всё здание было повреждено взрывом. Ведутся работы по устранению завалов. По данным источника, под завалами ещё могут находиться люди.

Собинин назвал теракт в Москве «ещё одним кровавым звеном в цепочке преступлений против человечества». Он отметил, что за «преступником может стоять экстремистское сообщество «Колумбайн»