Сломанная правильность

      Антон почти не спит. Он лежит в своей кровати в общежитии, уставившись в потолок, где от уличных фонарей дрожат бледные пятна. Рядом, за тонкой перегородкой, посапывает Дима — ровно, спокойно, как человек, у которого нет ни одной причины не спать по ночам. В коридоре кто-то ходит, хлопает дверью, смеётся.       Обычная жизнь продолжается, но для Шастуна она будто остановилась.       Он прокручивает в голове тот разговор, каждое слово, каждую интонацию. «Ты пьян» — значит, если он будет трезв, его услышат? Или это просто вежливый отказ? Может, Арсений вообще не хочет его видеть? Может, завтра он откроет дверь и скажет: «Знаешь, занятия отменяются. Найди себе другого репетитора».       Антон переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку. В голове шумят обрывки фраз: «Ты молодой», «это пройдёт», «ты пьян». А если не проходит? Если он просыпается каждое утро с мыслью об Арсении, засыпает с ней, видит во сне его руки, его голос, его усталые глаза? Это не проходит. Это становится только сильнее.       Он засыпает под утро — тяжёлым, беспокойным сном, полным обрывков: дверь, которая не открывается, телефон, который не отвечает, и голос, повторяющий: «Не надо, Антон. Не надо».       Будильник звонит в девять. Шастун открывает глаза и чувствует, что спал, кажется, не больше часа. Веки тяжёлые, в голове — вата. Но он заставляет себя встать, идти в душ, чистить зубы. Сегодня занятие. Сегодня он всё скажет.       Или не скажет. Он ещё не решил.       Вечером он собирается долго, перебирает футболки, хотя понимает, что это неважно. Арсению всё равно, в чём он пришёл. Мужчина смотрит на его знания, на его ошибки, на его неуклюжие попытки построить предложение в Past Perfect.       Но сегодня Антону почему-то хочется выглядеть лучше. Он выбирает тёмно-синий свитер — тот, в котором Димка сказал, что у него глаза становятся ярче. Потом долго возится с волосами, но они всё равно торчат в разные стороны.       — Ты куда? — сонно спрашивает Дима, когда Шаст натягивает куртку. Друг сидит на кровати, свесив ноги, и смотрит на него мутными со сна глазами.       — На английский, — бросает Антон, не оборачиваясь. Он боится, что Дима прочитает что-то на его лице.       — Ты выглядишь как смерть. Может, останешься? — Дима трет глаза кулаком. — Побухаем с Максом, фильм какой-нибудь ужасный посмотрим.       — Не могу, — отрезает Антон, завязывая шнурки.       — Почему? У тебя английский не отменили? Тот твой репетитор, который кудрявый… он вообще, кстати, нормальный? Ты его после того раза, когда мы тусили, больше не видел?       Антон замирает на секунду. Потом выпрямляется, натягивает улыбку — кривую, неубедительную.       — Видел. Всё нормально. Не парься.       — Ага, — Дима прищуривается. — По тебе не скажешь, что нормально. Ты ходишь как убитый уже неделю. Если чё — я рядом, ладно?       — Ладно, — кивает Антон и выходит за дверь, пока не разревелся.       Он выходит на улицу. Петербург встречает его промозглой сыростью, которая забирается под куртку и липнет к коже. Снег, выпавший вчера, уже превратился в серую кашу под ногами. Небо низкое, тяжёлое, давит на плечи.       Антон идёт к метро, чувствуя, как с каждым шагом внутри разрастается глухая тоска. Он знает, что Арсений будет вежлив и холоден. Знает, что они будут делать вид, будто ничего не случилось. Но он не может больше притворяться.       На «Гостином дворе» он выходит и идёт к Фонтанке. Знакомый маршрут, который за эти месяцы стал почти родным. Вот пекарня, где он берёт пирожки — сегодня он заходит, покупает корзиночку с белковым кремом и пару пирожков с капустой. Арсению в прошлый раз понравились. Если он вообще захочет их сегодня есть.       — Молодой человек, возьмите ещё пирожное с вишней, — советует продавщица, пухлая тётя с добрыми глазами. — Ваша девушка любит сладкое?       — Моя девушка? — переспрашивает Антон, и сердце пропускает удар.       — Ну да, вы же постоянно к ней ходите. Я вижу.       Антон сглатывает. Покупает пирожное с вишней. Выходит на улицу и несколько секунд стоит, глядя на пакет. «Ваша девушка». Если бы она знала.       Он приходит ровно в шесть. Поднимается на третий этаж, чувствуя, как колени становятся ватными. В подъезде пахнет сыростью, кошками и далёкими чужими жизнями — запах, который он уже выучил наизусть. Он поднимает руку, чтобы нажать кнопку звонка, и замирает. Сердце колотится где-то в горле. Сейчас или никогда.       Он звонит.       Дверь открывается не сразу — через несколько секунд, которые тянутся как часы. Арсений стоит на пороге — такой же, как всегда: тёмные волосы чуть спутаны, на лице лёгкая щетина, в глазах — привычная усталость. На нём домашняя футболка и серые спортивные штаны. Только взгляд отводит. Быстро, почти неуловимо, но Антон замечает.       — Здравствуйте, — говорит парень, специально используя официальное обращение. Он сам не знает, зачем это делает. Может, чтобы защититься. Может, чтобы сделать больнее им обоим.       — Здравствуй, — отвечает Арсений, и в его голосе нет обычного тепла. Он ровный. — Проходи.       Антон заходит, ставит пакет с пирожными на тумбочку в прихожей. Мужчина смотрит на пакет, но ничего не говорит. Не спрашивает, что там. Не улыбается. Просто отворачивается и идёт в комнату.       Занятие начинается. Арсений раскладывает на столе распечатки, открывает ноутбук, поправляет карандаш. Всё как обычно, но что-то неуловимо изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее. Антон садится на своё место — на тот самый стул, где просидел столько часов, запоминая правила и пытаясь не смотреть на учителя.       — Сегодня разберём условные предложения третьего типа, — говорит Арсений, не поднимая глаз. — Открой прошлый файл.       Антон кивает. Открывает тетрадь, хотя не помнит, что там писал. В голове — одна мысль: «Он смотрит куда угодно, только не на меня».       Занятие проходит в гробовой тишине. Антон механически записывает что-то, но не слышит ни слова. Арсений объясняет грамматику — но голос его звучит как издалека, будто он говорит сам с собой. Они оба делают вид, что всё нормально, но напряжение висит в воздухе, осязаемое, как запах озона перед грозой.       — Сделай упражнение 7, — командует Арсений.       Антон смотрит в распечатку. Строчки плывут перед глазами. Он пишет что-то, сам не зная что. Мужчина проверяет, вздыхает.       — Неправильно. Здесь нужен Conditional Perfect.       — А какая разница? — слышит Антон собственный голос — равнодушный, почти наглый. Он сам удивляется тому, как это звучит.       — Разница есть. Если ты не понимаешь базовых вещей, о каком продвижении может идти речь?       — А если я не понимаю не английский? — Антон поднимает голову и смотрит прямо на мужчину. — Если я не понимаю, почему мы делаем вид, что ничего не случилось?       Арсений замирает. Карандаш в его пальцах останавливается. Тишина становится такой плотной, что можно резать ножом.       — Антон, — говорит он тихо, предупреждающе. — Не сейчас.       — А когда? — голос парня дрожит, но он старается держать его ровно. — Когда мы можем поговорить? После занятия ты скажешь «до свидания», и я уйду, и мы снова будем делать вид. А я не могу больше. Я не могу притворяться, что ты мне просто учитель.       — Я твой учитель, — жёстко отрезает Арсений, и в его голосе появляются металлические нотки. — И это единственное, что между нами есть и может быть.       — Неправда, — качает головой Антон. — Ты сам сказал, что я тебе нравлюсь. Сказал.       — Я сказал, что ты мне нравишься как студент. Как человек, с которым приятно работать.       — Ты сказал «Очень. Слишком». Ты сказал, что думаешь обо мне. Не надо врать.       Арсений сжимает челюсти. Его лицо становится каменным, но в глазах — буря. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди — закрытая поза, защита. Между ними — стол, но кажется, что пропасть.       — Хорошо, — выдыхает он. — Допустим, ты мне нравишься. Что дальше? Что ты хочешь этим сказать? Что мы будем встречаться? Что я брошу всё и признаюсь, что я… — он запинается, проглатывает слово, — что я не такой, как все?       — А почему нет? — Антон подаётся вперёд, сжимая край стола так, что костяшки белеют. — Почему ты не можешь быть собой? Почему ты должен играть роль, которая тебя убивает?       — Потому что это неправильно, — выплёвывает Арсений, и в его голосе — злость, отчаяние, страх. Всё вместе. — Потому что я не гей, Антон. Я не думал о мужчинах никогда. До тебя.       — А после меня?       Арсений молчит. Долго. Так долго, что Антон слышит, как за окном шуршит снег, как где-то на лестнице хлопает дверь, как в соседней квартире играет музыка — глухо, едва различимо.       — После тебя я не знаю, кто я, — наконец говорит мужчина, и голос его ломается. — Я не знаю, что со мной происходит. Я не спал ночами, думал о тебе. Я смотрел на Алену и чувствовал… ничего. А когда смотрю на тебя — чувствую всё. И это пугает меня больше, чем смерть.       Антон смотрит на него. Внутри всё переворачивается — боль, надежда, любовь, отчаяние. Он встаёт.       — Арс, посмотри на меня.       — Не надо, — просит Попов, отворачиваясь к окну. — Пожалуйста, не надо.       — Посмотри, — повторяет парень, обходя стол. Он подходит ближе, останавливается в полуметре от мужчины. — Я не боюсь. Я не боюсь того, что я чувствую. Я не боюсь, что это неправильно. Я боюсь только одного — что ты оттолкнёшь меня.       Арсений поворачивается. В его глазах — боль, тоска, и что-то ещё, чему Антон боится дать название. И вдруг лицо мужчины искажается — вроде бы хочет сказать что-то резкое, но не может. А потом усмехается. Но не холодно, а как-то горько, надломленно.       — Ты даже не представляешь, чего просишь, — говорит он. — Я не умею… Я всю жизнь играл роль. Правильный парень. Правильный репетитор. Правильный жених. А теперь ты приходишь и говоришь, что всё это — фальшь. Что я должен быть собой. А кто я, Шаст? Я не знаю.       — А я знаю, — тихо отвечает Антон. — Ты — человек, который умеет слушать. Который заботится, даже когда делает вид, что ему всё равно. Который ночами не спит, переживая за студентов. Ты — хороший, Арс. Просто ты боишься быть хорошим не по правилам.       — А если я сделал тебе больно? Если я сказал тебе ту фразу по телефону? «Ты пьян, проспись» — я знаю, что ты не спал потом. Я знаю, потому что сам не спал.       — Ты испугался, — Антон пожимает плечами. — Я понял.       — Это не оправдание.       — А я и не оправдываю. Я просто говорю, что я всё равно здесь. Несмотря ни на что. Потому что я… — он замолкает, собираясь с духом. — Потому что я люблю тебя.       Арсений смотрит на него. Внутри у него всё кипит — он хочет оттолкнуть этого настойчивого мальчишку, сказать, что это неправильно, что так нельзя, что они оба пожалеют. Но вместо этого он слышит собственный голос — чужой, хриплый, почти злой:       — Знаешь что, Антон? Всё это мило. Но я поверю, что ты гей, только если ты прямо сейчас встанешь на колени и отсосёшь мне.       Слова повисают в воздухе, грубые, унизительные. Арсений сам пугается того, что сказал. Это не он — это страх говорит, страх перед тем, что он чувствует, желание разрушить всё, чтобы не пришлось выбирать.       Он хочет взять слова обратно. Хочет сказать: «Прости, я дурак, я не это имел в виду». Но язык не слушается.       Антон бледнеет. Внутри — боль, обида, гнев. Он смеётся надо мной. Он думает, я блефую. Он хочет унизить, чтобы я отстал.       Но вместо того чтобы развернуться и уйти, парень чувствует, как отчаяние перерастает в злую решимость. Хорошо. Ты хочешь доказательств? Ты получишь их.       Он медленно поднимается со стула, не отводя взгляда от Арсения. Делает шаг, второй. Опускается на колени прямо перед мужчиной. Кладёт ладони на чужие колени — они дрожат, но голос звучит твёрдо.       — Если я сделаю это… ты поверишь? Или ты просто испугался? Испугался, что я тебе нравлюсь? Что ты — гей?       Арсений смотрит на него сверху вниз. В его глазах — шок, ужас, борьба. Он видит, как Антон — его студент, его самый настойчивый, самый дерзкий ученик — стоит на коленях перед ним, и внутри у него всё рушится. Стена, которую он строил годами, трещит по швам.       — Вставай, — шепчет он, и голос его ломается. — Пожалуйста, вставай.       — Нет, — Антон качает головой. — Ты хотел доказательств. Я докажу. Но потом ты ответишь мне честно: что ты чувствуешь?       Он тянется к ширинке мужчины, но пальцы Арсения перехватывают его запястья — резко, почти больно.       — Не надо, — выдыхает Попов, и в его глазах — слёзы. — Не надо. Я… Я дурак. Я не это хотел сказать. Я просто испугался. Я боюсь, что если ты сделаешь это, я не смогу остановиться. Я боюсь, что захочу большего. Я боюсь, что это сломает меня окончательно.       — А может, это соберёт тебя заново? — тихо спрашивает Антон, глядя снизу вверх.       Арсений смотрит на него долгим взглядом. Тянет вверх, за плечи, и когда они оказываются на одном уровне, притягивает к себе и целует.       Это не нежный поцелуй. Это голодный, долгий, полный всего, что копилось месяцами. Антон сначала в ступоре — он ожидал чего угодно, только не этого. Но потом отвечает, вцепляется в свитер Арсения, прижимается всем телом, боясь, что это сон.       Они отрываются друг от друга, тяжело дыша. Лбы соприкасаются, дыхание смешивается. Арсений проводит дрожащими пальцами по щеке Антона, стирая слезы — свои или его, уже непонятно.       — Я… — начинает он и замолкает. Потом говорит, почти неслышно. — Я не хочу, чтобы ты делал что-то на коленях. Я хочу… я просто хочу быть с тобой. Если ты ещё этого хочешь.       Антон кивает, не веря своему счастью. Слёзы текут по щекам, но он улыбается.       — Хочу, — шепчет он. — Господи, как же я хочу.       — Ты простишь меня? — Арсений проводит большим пальцем по его щеке, стирая слезу. — За то, что я сказал?       — Если ты больше никогда не будешь сомневаться в том, что я чувствую, — отвечает Антон, перехватывая его ладонь и прижимаясь к ней губами.       — Не буду, — обещает Арсений. — Клянусь.       Он снова целует его — медленнее, глубже, исследуя, будто учит наизусть. Антон чувствует, как руки мужчины скользят по его спине, притягивая ближе, как их тела находят друг друга в темноте комнаты. За окном уже стемнело, и в комнате горит только настольная лампа, отбрасывая мягкий свет на их лица.       — Идём, — шепчет Арсений, отрываясь от его губ. — Идём, я не хочу здесь, на стульях.       — Куда?       — В спальню.       Он берёт Антона за руку и ведёт за собой. В спальне пахнет так же, как и вся квартира — книгами, деревом и чем-то неуловимым, что стало для Шаста запахом дома. Эту комнату за все время, он видит впервые. Она была закрыта всегда.       — Ты не передумал? — тихо спрашивает Арсений, останавливаясь у кровати.       — Нет, — качает головой Антон. — А ты?       — Я боюсь, — честно признаётся мужчина. — Но я хочу этого больше, чем боюсь.       Дальше всё происходит как в тумане. Арсений двигается медленно, словно учится заново — расстёгивает пуговицы на рубашке Антона, касается его ключиц дрожащими пальцами. Он смотрит на него так, будто видит впервые — жадно, с каким-то священным трепетом.       — Ты боишься? — тихо спрашивает Шаст, замечая, как напряжены плечи мужчины.       — Безумно, — признаётся Арсений. — Я никогда… с мужчиной.       — Я тебя научу, — шепчет Антон. — Обещаю, тебе понравится. И не надо ничего придумывать. Просто будь со мной.       Он берёт ладонь Арсения и кладёт себе на грудь — туда, где сердце колотится как бешеное.       — Чувствуешь? Это из-за тебя.       Арсений смотрит на него, и в его глазах — возбуждение, смешанное с жадностью, которую он так долго прятал. Он наклоняется, целует шею парня, ключицы, грудь — медленно, словно пробуя на вкус.       — Ты невероятный, — говорит он. — Ты сломал меня, Шаст. В хорошем смысле.       — Хорошо, — выдыхает Антон, запрокидывая голову. — Теперь ты ломай меня.       Они падают на постель — спутанные простыни, тихие стоны, дрожащие руки. Арсений целует его живот, бёдра, возвращается к губам, и каждое прикосновение — как откровение. Антон чувствует, как плавится под этими руками, как исчезает всё — страх, сомнения, прошлые обиды. Остаётся только тепло, только Арсений, только это оглушающее «дома».       — Я люблю тебя, — шепчет он, когда они наконец сливаются в едином ритме. — Ты знаешь?       — Знаю, — отвечает Арсений, и в его голосе — столько нежности, что у парня перехватывает дыхание. — Я тоже. Кажется, тоже.       — Не кажется, — выдыхает Антон, прижимаясь ближе. — Скажи.       — Люблю, — Арсений произносит это так, будто выдыхает заклинание. — Люблю тебя, Антон. Люблю твою наглость, твою дерзость, твою дурацкую улыбку. Люблю, что ты не сдался. Что пришёл с пирожками. Что звонил среди ночи. Что встал на колени, хотя я этого не заслуживал.       — Заслуживал, — шепчет Антон, целуя его в уголок губ. — Ты заслуживаешь всего.

***

      После они лежат в полумраке. Антон прижимается к Арсению, утыкаясь носом в его шею. Тот гладит его по спине, перебирает волосы, всё ещё не веря, что это реальность.       — Ты как? — шепчет Антон.       — Я… — Арсений делает паузу, проводит рукой по его спине. — Я никогда не чувствовал себя таким живым.       Антон поднимает голову, смотрит на него с улыбкой.       — Это потому, что ты перестал притворяться.       Арсений усмехается — мягко, тепло, совсем не так, как усмехался раньше.       — А ты перестанешь ёрничать на занятиях?       — Ни за что, — парирует Шастун, сверкая глазами. — Теперь я буду отвлекать тебя постоянно. Например, спрошу, какая разница между Present Perfect и Past Simple, а сам залезу под стол.       — Выгоню.       — Не выгонишь.       — Почему это?       — Потому что я хороший студент. И вообще, я сплю с преподавателем.       Арсений хохочет — громко, свободно, как не смеялся, наверное, годами. Антон смотрит на него и чувствует, как внутри распускается что-то огромное, тёплое, заполняющее каждую клеточку.       — Ты невыносим, — говорит мужчина, вытирая выступившие слёзы смеха.       — А ты меня любишь, — парирует Антон, придвигаясь ближе.       — Люблю, — серьёзно отвечает Арсений. — Чёрт возьми, люблю. И, кажется, очень сильно влип.       — Это взаимно, — шепчет Антон, целуя его в плечо. — Очень взаимно.       Они лежат в тишине. Где-то за стеной слышны шаги соседей, на кухне тикает часы, за окном шуршит снег. Обычные звуки обычной квартиры, но сейчас они кажутся музыкой.       — Арс, — зовёт Антон через несколько минут.       — Мм?       — А что теперь будет? С занятиями? С нами?       Арсений вздыхает, обдумывая ответ.       — Занятия продолжатся, — говорит он. — Но я больше не буду брать с тебя деньги. Это было бы странно.       — А если Сергей Борисович спросит?       — Скажу, что ты перерос мой уровень и занимаешься самостоятельно, — усмехается Арсений. — Или что я уезжаю. Придумаем что-нибудь.       — А с нами? — переспрашивает Антон.       Арсений поворачивается к нему, смотрит в глаза. В темноте его лицо кажется мягче, моложе, беззащитнее.       — А с нами… я не знаю, — честно отвечает он. — Я никогда не был в отношениях с мужчиной. Я вообще не знаю, как это — быть с мужчиной. Но я хочу попробовать. Если ты готов.       — Я готов, — кивает Антон. — Я давно готов.       — Тогда будем разбираться вместе, — Арсений целует его в лоб. — Медленно. По шагам. Как английский.       — Только без скучных упражнений, — улыбается Шастун.       — Никаких упражнений, — обещает мужчина. — Только практика.

***

      Арсений засыпает первым — усталость последних недель берёт своё. Дыхание становится ровным, лицо разглаживается, и он выглядит почти безмятежным. Антон лежит, слушая его дыхание, и думает о том, что всё могло сложиться иначе. Он мог уйти в тот вечер навсегда, когда услышал про его мнение о геях. Мог не прийти с пирожками. Мог не звонить пьяным. Мог не вставать на колени. Но он сделал всё, что сделал, и теперь лежит здесь, в тепле, чувствуя, как сердце Арсения бьётся под его ладонью.       — Спокойной ночи, Арс, — шепчет он в темноту.       И закрывает глаза, впервые за долгое время чувствуя, что он — дома.

***

      Утром Антон просыпается от запаха кофе. Он открывает глаза и несколько секунд не понимает, где находится — потолок чужой, простыни чужие, в окне серое петербургское утро. А потом вспоминает всё — и сердце пропускает удар.       Он выходит на кухню, закутанный в одеяло, которое стащил с кровати. Арсений стоит у плиты в тех же спортивных штанах и футболке, в руках — турка. Он выглядит помятым, небритым, но в глазах — что-то новое, чего раньше не было. Спокойствие? Или, может, счастье?       — Ты умеешь варить кофе? — удивляется Антон, садясь на табуретку.       — А ты думал, я только английский преподаю, — бурчит Арсений, но в голосе слышится тепло. — Хотя сомневаюсь, что после вчерашнего я могу называться преподавателем.       — А кем ты можешь называться? — Антон приподнимает бровь, и в его голосе — привычная дерзость.       Арсений ставит перед ним кружку, садится напротив.       — Не знаю, — говорит он, глядя на парня в упор. — Но мне нравится слово «твой».       — Твой? — переспрашивает Шастун, чувствуя, как внутри разливается тепло.       — Твой, — кивает Арсений. — Если ты, конечно, не против.       Антон улыбается — широко, счастливо, по-дурацки.       — Не против, — говорит он. — Совсем не против.       Они пьют кофе. За окном идёт снег — крупный, пушистый, настоящий зимний снег. На столе в вазе стоят вчерашние ромашки — немного завядшие, но всё ещё красивые.       — Шаст, — зовёт Арсений, когда они уже допивают вторую кружку.       — Мм?       — Спасибо, что не ушёл.       — Не за что, — пожимает плечами Антон. — Я же люблю тебя.       — Я тоже, — говорит Арсений, и впервые эти слова звучат легко, без страха, без сомнений. — Я тоже тебя люблю.

***

      Антон возвращается в общежитие под вечер. В кармане — ключи, в голове — лёгкость, какой не было никогда. Он заходит в комнату, вешает куртку, падает на кровать.       Дима смотрит на него из-за ноутбука.       — Ну? — спрашивает друг, откладывая мышку. — Как английский?       — Отлично, — отвечает Антон, и улыбка расползается по его лицу, как масло по горячему хлебу. — Лучше не бывает.       — Ты выглядишь так, будто ты выучил английский в идеале, — щурится Дима. — Или будто ты влюбился.       Антон молчит. Смотрит в потолок. Потом поворачивается к другу.       — Дим, — говорит он. — А ты когда-нибудь чувствовал, что всё в жизни наконец встало на свои места? Что ты там, где должен быть?       Дима задумывается.       — Не уверен, — честно отвечает он. — Но судя по твоей роже — ты это чувствуешь.       — Чувствую, — кивает Антон. — Впервые в жизни.       — Тогда рад за тебя, — Дима возвращается к ноутбуку, но через секунду снова поднимает голову. — Шаст?       — А?       — Это тот самый репетитор?       Антон смотрит на него долгим взглядом. Потом улыбается — той самой улыбкой, от которой у Димы подозрительно округляются глаза.       — Поз, не лезь, — мягко говорит он. — Пожалуйста.       Дима поднимает руки вверх.       — Ладно-ладно. Но если что — я рядом.       — Я знаю, — отвечает Антон, отворачиваясь к стене, чтобы друг не увидел, как у него блестят глаза. — Спасибо.

***

      В квартире на Фонтанке Арсений сидит на кухне и смотрит на пустую кружку, из которой пил кофе Антон.       Он ставит кружку, подходит к окну. Внизу — снег, фонари, редкие прохожие. Город живёт своей жизнью, не зная, что у одного из его жителей сегодня всё изменилось навсегда.       Арсений смотрит на своё отражение в стекле и впервые за долгое время не чувствует желания спрятаться.       — Ну что ж, Арсений Сергеевич, — говорит он сам себе. — Жить будешь правильно или счастливо?       Ответа он не знает. Но впервые в жизни ему хочется выбрать второе.