Сломанная правильность

      Антон стоит у окна и смотрит, как снег засыпает набережную. Крупные хлопья падают в чёрную воду Фонтанки и исчезают без следа — есть в этом что-то символическое, но парень гонит от себя мрачные мысли. Сегодня всё решится.       На кухне Арсений нервно поправляет тарелки. Они накрыли праздничный стол: салат оливье, бутерброды с икрой, запечённая курица, бутылка шампанского. Все атрибуты нормального Нового года в нормальной семье. Только семьи здесь две, и они не разговаривают друг с другом двадцать лет.       — Ты как? — тихо спрашивает Антон, заходя на кухню. Арсений нарезает хлеб, глядя в одну точку. Пальцы у него дрожат, и нож идёт неровно.       — Отвратительно, — честно признаётся мужчина, не поднимая глаз. — Меня сейчас стошнит от страха.       — Это нормально, — Шастун обнимает его со спины, утыкается лбом в затылок. — Меня тоже. Но мы справимся. Мы же обещали друг другу.       — Помню, — Арсений кладёт нож, накрывает ладонями руки Антона, которые тот сцепил у него на животе. — Просто это будет ад.       — Будет, — соглашается парень. — Но потом мы будем свободны. По-настоящему.       Звонок в дверь раздаётся ровно тогда, когда стрелки показывают без четверти одиннадцать. Антон чувствует, как Арсений напрягается всем телом. Они переглядываются — в глазах обоих читается один и тот же немой вопрос: «Готов?». Никто не готов. Но выбора нет.       — Иди, — говорит Арсений.       На пороге, усыпанная снегом, стоит Майя Олеговна. Она чуть запыхалась — такси высадило не у того дома, пришлось идти пешком через дворы. В руках у неё пакет с мандаринами и бутылка коньяка, на лице — предвкушение встречи с сыном.       — Антоша! — она тут же заключает парня в объятия, пахнущие морозом и какими-то цветочными духами. — Господи, как я рада тебя видеть! Ты похудел? — Она отстраняется и оглядывает его заботливо. — Точно похудел. Ты вообще ешь?       — Ем, мам, ем, — Антон целует её в щёку и забирает пакет. — Проходи, раздевайся. Это квартира моего… друга.       Слово «друга» застревает в горле, но он произносит его ровно. Майя Олеговна ничего не замечает — она уже снимает пальто и оглядывает прихожую.       — Как у вас тут уютно, — она замечает засохшие ромашки в вазе на тумбочке, те самые, которые Антон принёс Арсению месяц назад, и её лицо озаряет тёплая улыбка. — Твой друг, наверное, хороший человек.       — Очень хороший, мам. Самый лучший.       В дверь звонят снова. Через пятнадцать минут. Арсений открывает, уже зная, кто там.       Татьяна Олеговна — высокая, статная женщина, очень похожая на сына. Те же тёмные кудри, только с проседью, те же голубые глаза, тот же высокий лоб. Арсений весь в неё. Она входит, и в прихожей сразу становится тесно от её энергии — она громко поздравляет Арсения, суёт ему в руки пакет с гостинцами, снимает шубу, поправляет причёску.       Они заходят в гостиную. Майя Олеговна уже сидит за столом и раскладывает салфетки — по привычке, словно хозяйка. Татьяна Олеговна замирает на пороге. Их взгляды встречаются.       Тишина повисает такая, что слышно, как на кухне капает вода из крана. Две сестры смотрят друг на друга впервые за двадцать лет. И в этом взгляде — всё: обида, боль, старая злость, но ещё и тоска, которую ни одна из них не признавала вслух.       — Здравствуй, Таня, — первой говорит Майя Олеговна, и голос её дрожит.       — Здравствуй, Майя, — отвечает Татьяна Олеговна, и в её голосе — лёд.       Пауза. Антон чувствует, как дрожит рука Арсения, которую он сжимает под столом. Парень набирается смелости и встаёт.       — Мам, — говорит он, обращаясь к обеим сразу. — И вы, Татьяна Олеговна. Мы с Арсением должны вам кое-что сказать.       — Да, — Арсений встаёт следом, и Антон видит, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих спинку стула. — Это важно.       Майя Олеговна переводит взгляд с сына на племянника. Её женская интуиция, видимо, уже что-то почувствовала — она бледнеет, садится и складывает руки на коленях, приготовившись слушать.       — Мама, тётя Майя, — Арсений сглатывает и продолжает глухо, но твёрдо. — Мы с Антоном вместе. Не как братья. Мы пара. Мы любим друг друга.       На секунду в комнате становится тихо, как в вакууме. А потом начинается ад.       Татьяна Олеговна встаёт и отшатывается, будто её ударили. Потом делает шаг вперёд и хватает сына за плечи.       — Что?! — кричит она, и её голос срывается на визг. — Что ты сказал?! Ты с ума сошёл?! Это твой брат! Двоюродный брат! Ты понимаешь, что ты несёшь?!       — Я всё понимаю, мам, — Арсений не отводит взгляда. В его глазах — боль, но он держится. — Я люблю его.       Майя Олеговна не кричит. Она просто смотрит на Антона и плачет. Молча, крупными слезами. Пальцы её комкают салфетку, которую она только что раскладывала на столе так старательно.       — Антоша… — голос матери срывается на шёпот. — Антоша, за что? Чем я это заслужила? Сначала ты уехал в этот Питер, потом эти странные звонки… А теперь… Господи, что я тебе сделала? Что я сделала не так?       — Ты всё сделала правильно, мам, — Антон подходит к ней, опускается на корточки, берёт её ледяные пальцы в свои. — Ты вырастила меня. Ты дала мне свободу. И я вырос таким, какой есть. Я люблю его. Я не выбирал. Просто так вышло.       — Так вышло?! — Татьяна Олеговна резко разворачивается к племяннику, и в её глазах — ярость. — Это ты, да? Это ты его совратил? Ты вообще понимаешь, что ты натворил? Ты сломал ему жизнь!       — Я никого не совращал! — Антон вскакивает на ноги, и в его голосе прорезается знакомая дерзость. — Да, я пришёл к нему! Я сделал первый шаг! Он боялся себя! Но я люблю его, и если вы не можете принять это — это ваши проблемы!       — Антон! — одёргивает его Майя Олеговна сквозь слёзы. — Как ты разговариваешь?!       — Так! — парень оборачивается к матери, и глаза у него горят. — Потому что я устал бороться. Я устал прятаться. Я люблю его, мам. Правда люблю. И то, что вы сестры — это случайность. Мы не знали. И это ничего не меняет.       Татьяна Олеговна закрывает лицо руками. Плечи её вздрагивают. Арсений делает шаг к ней, но она выставляет руку, не позволяя подойти.       — Не трогай меня, — говорит она глухо.       Татьяна Олеговна делает глубокий вдох, потом выпрямляется и смотрит на младшую сестру. И вдруг в её взгляде появляется что-то новое — не злость. Растерянность.       — Майя, — говорит она. — Что мы наделали? Мы разругались, разбежались, а дети наши… — она замолкает, не в силах подобрать слов. — Может, это наказание? За то, что мы не общались столько лет?       Майя Олеговна поднимает на неё заплаканные глаза. Долго молчит. Потом вдруг всхлипывает и говорит то, что не решалась сказать двадцать лет:       — Таня… Я скучала. Я столько раз хотела позвонить. Но ты же мне сказала тогда — «предательница». Я думала, ты меня ненавидишь.       — Я тоже скучала, — Татьяна Олеговна опускается на стул, и плечи её безвольно опускаются. — Господи, Май, я злилась, но я никогда тебя не ненавидела. Ты уехала к своему Андрею, и я думала, что ты просто забыла про нас.       — Я не забыла, — качает головой мать Антона. — Я каждый день помнила. Просто боялась звонить. Боялась, что ты не возьмёшь трубку.       Сёстры смотрят друг на друга. А потом Майя Олеговна вдруг встаёт, подходит к старшей сестре и садится рядом, неуверенно кладёт ладонь ей на плечо.       — Тань, — говорит она. — Они же любят друг друга. Посмотри на них.       Татьяна Олеговна поднимает голову. Переводит взгляд на сына. Арсений стоит, вытянувшись, как струна, в глазах — немой страх. Рядом Антон — плечом к плечу, будто готовый принять бой.       — Арс, — тихо спрашивает мать. — Ты счастлив?       — Да, — мужчина отвечает не сразу, но когда отвечает, голос его звучит твёрдо. — Впервые в жизни, мам. По-настоящему.       Татьяна Олеговна переводит взгляд на его ладонь, в которую вцепился Антон, и вздыхает — тяжело, с надрывом.       — Я не знаю, как к этому относиться, — говорит она. — Я не могу сказать, что одобряю. Но я не хочу терять тебя. Я уже потеряла сестру на двадцать лет. Я не хочу потерять и сына.       Майя Олеговна, услышав это, вдруг обнимает сестру — молча, просто прижимается к ней, как в детстве. Татьяна Олеговна замирает, потом неуверенно кладёт руку ей на спину.       Антон переглядывается с Арсением. Парень сжимает его ладонь крепче и едва заметно кивает.       — Я за шампанским, — говорит Шаст негромко. — А то куранты пропустим.

***

      Они сидят за столом вчетвером. Часы на стене показывают без пяти двенадцать. На столе — оливье, бутерброды, мандарины. Татьяна Олеговна рассказывает что-то про ремонт, Майя Олеговна смеётся — сквозь ещё не высохшие слёзы, но смеётся. Сёстры говорят о чём-то, перебивая друг друга, вспоминая детство, и кажется, что двадцать лет разлуки начинают таять, как снег за окном.       Арсений сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на Антона. Тот разливает шампанское, разносит бокалы, хлопочет вокруг стола. А потом, проходя мимо, на секунду задерживается и касается губами виска мужчины — быстро, невесомо.       Татьяна Олеговна замечает. Отводит взгляд, но в лице её нет прежней злости. Только усталость. И, кажется, капля смирения.       — С Новым годом! — говорит она, поднимая бокал. — За новый год. И за новую жизнь.       — За нас, — тихо добавляет Антон, и Арсений сжимает его пальцы под столом.

***

      Февраль. Конец первого семестра. Антон выходит из аудитории, сжимая в руке зачётку. В графе «Английский язык» стоит жирное «отлично», и он до сих пор не верит, что это реальность. Он, тот самый Шастун, который ещё полгода назад путал Present Perfect и Past Simple, сдал зачет на высший балл. Сергей Борисович, принимавший, даже улыбнулся, что случалось с ним крайне редко.       Парень набирает номер Арсения прямо на ступеньках университета.       — Сдал, — говорит он в трубку без приветствия.       — На что? — голос мужчины звучит спокойно, но Антон слышит в нём нотку гордости.       — На «отлично». Представляешь? Шастун и «отлично». Сергей Борисович чуть не прослезился.       — Я не удивлён, — Арсений, кажется, улыбается. — Ты был хорошим студентом. Лучшим, наверное.       — Я был отвратительным студентом! — смеётся парень. — Я доводил тебя своими шутками!       — Это тоже, — мужчина делает паузу. — Придешь вечером. Отметим.       — Английский больше не нужен, репетиторство официально прекращено, — Антон переходит на шёпот, делая голос загадочным. — Мы отметим за столом или в кровати?       — Тош, не дразни, — в голосе Арсения слышится та самая нежность, которую он позволяет себе только наедине. — Плохо заканчивается, сам знаешь.       — Очень даже хорошо, — отвечает парень.

***

      Вечером они сидят на кухне. Эта кухня видела их ссоры, их примирения, их первые робкие поцелуи и их отчаянное «я люблю тебя», сказанное после всего. Теперь она видит их счастливыми и уставшими после долгого дня.       Арсений разливает чай, Антон достаёт из пакета те самые корзиночки с белковым кремом — они стали чем-то вроде талисмана их отношений. Традиция.       — За тебя, — Попов поднимает кружку, как бокал. — За лучшего студента.       — За нас, — поправляет Антон, и их кружки встречаются с глухим стуком.

      Они заканчивают ужин — на столе ещё стоят чашки с остывшим чаем и крошки от пирожных. Антон отодвигает тарелку и начинает действовать первым: его пальцы скользят по колену Арсения под столом, осторожно сжимают ткань брюк, потом поднимаются выше, переплетаются с пальцами мужчины. Он тянется к его губам, но Арсений мягко уклоняется, лишь усмехаясь краем рта.       — Ты чего, солнце? — недоуменно вскидывает бровь Арсений, хотя в голосе уже просыпается лукавство.       — Я хочу отпраздновать пятёрку не просто чаем со сладостями, — Антон облизывает внезапно пересохшие губы, не убирая ладонь с чужого бедра. — А кое-чем гораздо приятнее.       — На что намекаешь? — Арсений притворно щурится, откидываясь на спинку стула. Его большой палец лениво гладит Антонову ладонь, но сам он делает вид, что совсем не понимает.       — Ну… я хочу…       — Чего ты хочешь? — перебивает Попов с едва заметной улыбкой. — Фильм посмотрим? Или, может, в настолки сыграем?       — Арс, хватит прикидываться, — выдыхает Антон, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Ты отлично понимаешь.       — То есть ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Арсений наклоняется ближе, понижая голос до бархатного полушепота, и в его глазах вспыхивают искорки.       — Именно, — шепчет Антон, едва сдерживая дрожь в пальцах. — Хочу, чтобы ты отымел меня прямо сейчас. Идём в спальню?.. Или можно здесь, на столе?       Арсений не отвечает — он резко встаёт, отодвигая стул с глухим скрежетом по полу. Одним движением хватает парня за шею, сжимая не сильно пальцы, и прижимает его спиной к ближайшей стене, нависая так, что между их телами почти не остаётся пространства.       Мужчина прижимает Антона к стене так, что затылок парня мягко ударяется об обои. Ладонь Попова скользит с шеи на затылок, пальцы запутываются в волосах, слегка оттягивая их — достаточно, чтобы Шастун приподнял подбородок и открыл шею. Арсений тут же наклоняется, втягивая носом запах его кожи, проводит губами по бьющейся жилке, а потом вдруг кусает — не больно, а предупреждающе, заставляя парня выгнуться и выдохнуть сдавленным «ах».       — Здесь, значит? — бормочет Арсений ему прямо в ухо, и голос становится низким, почти хриплым. — Хорошо, уговорил.       Он не отпускает Антона, а лишь меняет хват — теперь обе руки ложатся на пояс его джинсов, пальцы ловко расстёгивают пуговицу, тянут молнию вниз. Антон сам помогает, сбивчиво дыша, торопливо стаскивая с себя футболку через голову. Арсений на секунду отстраняется, чтобы окинуть взглядом его плечи, ключицы, разгорячённую кожу, и что-то нечитаемое проносится по его лицу — то ли голод, то ли нежность.       — Руки на стену, — командует он спокойно, но так, что не подчиниться невозможно.       Антон послушно прижимается ладонями к прохладной поверхности, чуть раздвигает ноги, когда слышит за спиной звук расстёгиваемой ширинки. Арсений подходит вплотную, прижимается бёдрами к его ягодицам, проводит носом по позвоночнику — от лопаток вниз, заставляя парня покрыться мурашками. Одной рукой он придерживает его за талию, а второй скользит вперёд, обхватывает уже готовый, твёрдый член Антона, проводит большим пальцем по влажной головке.       — Весь мокрый уже, — усмехается Арсений ему в плечо. — Так хотел отпраздновать?       — Да, — выдыхает Антон, утыкаясь лбом в стену. — Только не тяни, пожалуйста.       Арсений смеётся тихо — и всё же сжимает сильнее, двигает рукой несколько раз, смазывая естественной влагой, а потом убирает ладонь.       Антон вздрагивает, когда чувствует прикосновение к входу — мужчина сначала просто водит по кольцу мышц, смазывая, массируя, не спеша входить. Он ждёт, пока парень сам не прогнётся в пояснице, не отодвинется назад, насаживаясь на первый сантиметр.       — Ну же, — шепчет Антон почти жалобно.       — Терпи, — отвечают ему, но сразу же подаются внутрь — медленно, до половины, останавливаются, давая привыкнуть.       С кухни доносятся только тяжёлое дыхание, влажный шелест кожи и редкие, приглушённые стоны. Арсений придерживает Антона за бёдра, толкаясь плавно и размеренно, не глубоко, но точно. Он наклоняется и целует его между лопаток, оставляет дорожку влажных поцелуев вверх — к шее, к мочке уха.       — Хороший мой, — шепчет он, не переставая двигаться. — Такой горячий внутри.       Антон не отвечает — он кусает собственную ладонь, чтобы не закричать, когда Арсений на очередном толчке входит до конца, заполняя целиком. Одна рука Попова скользит с талии вниз, находит член парня, сжимает в такт движениям, и Антона начинает трясти мелкой дрожью. Он кончает внезапно, с глухим всхлипом, сжимаясь вокруг Арсения так плотно, что тот на мгновение замирает, прикрывая глаза.       — Бля, — только и выдыхает мужчина, пару раз толкнувшись ещё, теперь уже хаотично, и наконец сам стонет глухо, уткнувшись лицом в плечо Антона. Остаётся внутри ещё несколько секунд, тяжело дыша, гладит его живот ладонью — успокаивающе. Потом осторожно выходит       — Ещё хочу, — вдруг говорит Антон, не поворачиваясь, всё ещё стоя лицом к стене, дрожа после разрядки. — Только уже в кровати. Там… подольше. Пожалуйста.       Арсений усмехается, подходит сзади, обнимает за плечи, целует в макушку.       — Ну раз солнце попросило… пошли. Только донесу тебя, ноги-то не держат?       И действительно, подхватывает его под ягодицы — Антон вскрикивает и смеётся одновременно, обвивает шею мужчины руками. Так, почти не разжимая объятий, они добираются до спальни — через тёмный коридор, мимо задернутых штор в гостиной.       Арсений опускает его на кровать, на прохладную простыню, и замирает на секунду, рассматривая — растрёпанного, раскрасневшегося. Потом ложится рядом, медленно раздевая его остатки одежды — сначала джинсы, потом носки, сползающие вместе со штанами по щиколоткам, а заодно и себя наконец избавляется от рубашки.       — Теперь никуда не торопимся, — говорит он, проводя ладонью от груди Антона вниз по животу. — Расскажешь мне, как получил эту пятёрку. И заодно покажешь, как любишь, когда тебя хвалят.       Он накрывает его собой, целует медленно, глубоко, и свет из коридора падает на них узкой полосой, оставляя в полумраке только тени, тихие стоны и шелест сминаемых простыней.       Сегодня он остаётся на ночь. Это больше не обсуждается. В шкафу у Арсения уже висит его запасная футболка, в ванной стоит его зубная щётка. Это маленькие знаки того, что их жизнь понемногу переплелась так тесно, что разделить её невозможно.       — О чём думаешь? — спрашивает Шастун, когда они уже лежат в постели. Он положил голову на плечо мужчины и чертит пальцем невидимые узоры на его груди.       — О том, что через три года у тебя будет диплом, — Арсений гладит его по волосам. — И ты станешь совсем взрослым.       — Я уже взрослый, — ворчит Антон.       — Почти, — соглашается мужчина. — Но я почему-то всё равно хочу о тебе заботиться.       — Заботься, — Шастун прижимается ближе и целует его в плечо. — Я не против.       — Я люблю тебя, — тихо говорит Арсений.       — Я знаю, — улыбается Антон в темноте. — Я тоже тебя люблю.

***

      Они сидят на той самой набережной, где когда-то Арсений набросил на него шарф. Всё та же Фонтанка, всё те же фонари, отражающиеся в воде. Только теперь февраль, а не ноябрь. Только теперь между ними нет ни страха, ни недосказанности, ни стены.       Арсений кутается в тонкое чёрное пальто — он снова оделся не по погоде, вечно мёрзнет. Шея открыта, острый кадык напряжён от холода.       — Ты опять без шарфа, — вздыхает Антон. — Сколько можно?       — Забыл.       — Ты вечно всё забываешь. Еду забываешь, шарф забываешь. Как ты вообще живёшь без меня?       — Никак, — серьёзно отвечает Арсений, но в глазах — смех. — Пропаду.       Антон разматывает свой шарф — тёмно-синий, кашемировый, тот самый, который купил на стипендию, — и протягивает мужчине.       — Дарю тебе, — говорит он. — Это на день святого Валентина. Ну, или на годовщину нашего первого свидания — я так и не понял, что из этого лучше.       — Ты серьёзно? — Арсений берёт шарф в руки, рассматривает. — Он же дорогой.       — Заслужил, — Антон улыбается. — За то, что не выгнал меня окончательно. За то, что не испугался.       — Я испугался, — мужчина обматывает шарф вокруг шеи, и его лицо сразу смягчается. — Очень испугался. Но ты был настойчивее.       — Я всегда настойчивый, — Шастун встаёт и целует его в холодные губы. — Иди сюда.       Он забирает у Арсения концы шарфа и завязывает их сам — аккуратно, бережно, не слишком туго. Точь-в-точь так, как Попов когда-то завязывал шарф ему. Только теперь наоборот.       — Ну как? Тепло?       — Тепло, — Арсений смотрит на него сверху вниз, и в его глазах — столько нежности, что у Антона перехватывает дыхание. — Спасибо.       — Не за что. Пошли гулять.       Они идут по набережной, держась за руки. Петербургское небо серое, но им всё равно. Вода в Фонтанке колышется, отражая фонари. Снега мало, но воздух морозный, и пар изо рта вырывается маленькими облачками.       Сзади идёт пожилая пара. Женщина в шляпке, мужчина в пальто с меховым воротником — классические ленинградские старички. Антон слышит обрывок фразы.       — Смотри, какие дружные мальчики, — шепчет женщина мужу. — Братья, наверное. Сразу видно — родная кровь.       Антон чувствует, как Арсений сжимает ладонь крепче, и замечает усмешку, тронувшую его губы. Мужчина поворачивается к нему и приподнимает бровь.       — Слышал? — спрашивает он.       — Слышал. «Если бы они знали, — думает Антон, глядя на их переплетённые пальцы. — Если бы они знали, сколько нам пришлось пройти, чтобы просто идти вот так, не пряча глаз. Скандал с родителями в Новый год, этот стол, за которым плакали наши матери, а потом смеялись. Бессонные ночи, когда мы думали, что всё кончено. Мои дурацкие звонки, пирожки, эклеры, цветы. Его страх, который он преодолевал каждый день. И эта случайная, сумасшедшая правда о том, что мы братья».       Он вспоминает их первую встречу, когда назвал Арсения «дедом старомодным». Вспоминает тот вечер, когда мужчина выключил звук телевизора и сказал: «Болезнь, которую лечить надо». Вспоминает, как встал на колени и готов был на всё, лишь бы доказать. Вспоминает альбом, ту фотографию, ужас в глазах Арсения. Вспоминает парк, где они сидели на лавочке под снегом и решали, что делать дальше. Вспоминает Новый год и то, как Татьяна Олеговна впервые за вечер улыбнулась.       — Если бы они знали, насколько дружные, — повторяет он вслух, ни к кому не обращаясь.       — Тогда они бы не поняли, — отвечает Арсений. — Но это не важно. Главное, что мы понимаем.       Антон смотрит на него, улыбается и тянет вперёд — туда, где горит свет в окнах старых петербургских домов, где отражаются фонари в чёрной воде, где их ждёт квартира на Фонтанке с вазой ромашек и двумя кружками на кухне. В их общее, такое неправильное и такое единственно возможное будущее.       — Идём домой, — говорит он.       — Идём, — соглашается Арсений, и они шагают вперёд, не оглядываясь.