Горькая конфета

Я не помню, когда мне в последний раз снились сны. Обычно в моей голове только гулкая чернота или крики тех, кто давно сгнил в земле. Но сегодня всё иначе. Я открыл глаза и медленно сел на койке. Странно… тело не ноет, а в воздухе не пахнет плесенью и старым прахом. Под ладонью — мягкая ткань. Синчэнь где-то раздобыл эти подушки и одеяла, твердил что-то о холодных ночах. Глупый святоша. Солнце заливает комнату, но меня его лучи не касаются, будто я — тень, которую свет брезгливо обходит стороной. — Что, солнышко, я тебе не мил? — огрызнулся я пустоте, криво усмехнувшись. Поправив одежду, я вышел на крыльцо и замер. Сяо Синчэнь сидел на корточках возле деревянного корыта. Его-то солнце любило. Лучи путались в его волосах, золотили белые одежды, превращая этого человека в ангела, который по ошибке спустился в наш ад. Я подошел ближе, щурясь от этого невыносимого сияния. — Даочжан, ты рукава замочил, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал привычно-лениво. Синчэнь повернул голову на мой голос. Он выпустил мокрую ткань, коснулся своего промокшего рукава и вдруг улыбнулся. Светло. Искренне. Эта улыбка была острее любого ножа. Если бы он только знал, кому именно он так улыбается… — И правда. Синчэнь поднялся, его ладони раскраснелись от холодной воды — слишком уж тщательно он тер ткань, боясь пропустить хоть малейшее пятнышко. Я бесцеремонно забрал у него мокрый ворох. — Давай я сам, а то промахнешься мимо веревки, и всё по новой. Он снова улыбнулся — сколько можно? — и принялся отжимать рукава, пока я возился с халатом. И тут я замер. Черт. На ослепительно белой ткани, прямо у шва, алела точка. Кровь. Мои пальцы невольно сжались. Я сорвал халат с веревки и вернулся к корыту, яростно втирая порошок в это проклятое клеймо. — М? Что ты делаешь, А-Ян? — Синчэнь наклонил голову, прислушиваясь к всплескам воды. — Пятно пропустил, — буркнул я, пытаясь скрыть внезапную дрожь в пальцах. — Кстати, что будем готовить сегодня? Синчэнь, как всегда, легко поддался на смену темы. Он был слишком удобным в своей доверчивости. — Нужно сходить на рынок… кажется, сегодня моя очередь? Я тер ткань так сильно, что костяшки побелели. Пятно поддалось, исчезло, оставив после себя лишь чистоту. Я встряхнул халат и снова повесил его. Белая ткань мягко затрепетала на ветру. Это зрелище… оно убаюкивало. Успокаивало. Я посмотрел на Синчэня: он пытался расправить скомканный рукав, его движения были осторожными и беспомощными. Сердце предательски кольнуло. Нужно будет купить ему новую одежду. Много одежды. Чтобы он никогда больше не застирывал кровь. — Я пойду с тобой сегодня, — сказал я, подходя ближе. — Хорошо, — спокойно отозвался он, и уголки его губ снова поползли вверх. Тот факт, что мы пойдем вместе, явно его радовал. А я… я смотрел на его шею, на его живое, теплое дыхание и чувствовал, как в груди разливается странное, липкое тепло. Всё было слишком правильно.

***

Пока Синчэнь общался с пожилой парой, обсуждая недуг деда, я делал вид, что увлеченно осматриваю лавку тканей. Уже добрую минуту мои пальцы мяли плотный шелк цвета цин. Почему этот святоша носит только белое? Ему идет, спору нет, но это до чертиков непрактично. Если я куплю ему одежду другого цвета, он ведь даже не заметит подвоха. А я… я буду радовать свои глаза чем-то, кроме этой стерильной белизны, на которой так отчетливо видна любая грязь. Или кровь. Бросив на прилавок горсть монет, не глядя, — я подошел к нему. — Спасибо вам, я обязательно воспользуюсь вашими травами, — прохрипел дед, морщась и держась за поясницу. — Я навещу вас через пару дней, — отозвался Синчэнь с той самой мягкой улыбкой. В груди кольнуло привычное раздражение. Вот бы он улыбался так только мне. Зачем разбазаривать этот свет на каждого встречного-поперечного? — Мы будем вас ждать, не стесняйтесь. Приходите в любое время! — добавила старуха, бережно поддерживая мужа. Они медленно поплелись по своим делам, а Синчэнь замер, будто погрузившись в свои мысли. Солнечный блик играл на его повязке, делая его лицо совсем уж неземным. — Вроде твоя очередь была закупать продукты, а вместо этого ты тут прохлаждаешься, — бросил я, чтобы разрушить этот момент его отстраненности. Я знал: ему жизненно важно чувствовать себя полезным. Он готов помогать всей этой жалкой деревне, но когда он слишком сильно отвлекается от меня, внутри начинает закипать темная, липкая злость. — Ты прав, я сейчас пойду куплю… — Да я уже всё купил за тебя. Пошли домой, — перебил я его и резко развернулся, направляясь к нашему… Дому? Слово на мгновение застряло в горле, отозвавшись странным эхом. Но я отмахнулся от него. Даочжан тихо поплелся следом. Я замедлил шаг, чтобы он мог идти вровень со мной. Его халат уже давно высох на теплом ветру, но рукав, который он так неумело пытался расправить утром, всё еще был слегка скомкан. Я непроизвольно сжал сверток с новой тканью. Уже представляю, как он будет смотреться в этом глубоком цвете цин. Почти как… И тут по телу пробежал странный холодок. Как кто? Я тряхнул головой. Краем глаза я заметил продавца в овощной лавке. Я замер на месте, и внутри всё похолодело. Этот ублюдок… я же точно помню, как засыпал ему в рот порошок из трупного яда. Я помню, как он хрипел, лишившись языка, как его глаза стекленели, превращаясь в пустые пуговицы лютого мертвеца. Я сам направил на него меч Синчэня в тот вечер. Что он тут делает?! Мужчина совершенно спокойно раскладывал картошку на прилавке, переговариваясь с соседкой. Живой. Говорящий. С языком во рту. Я уставился на него, чувствуя, как ладонь непроизвольно ищет мешочек с ядовитой пылью, но пальцы натыкаются лишь на пустую ткань одежд. — А-Ян, что-то случилось? — голос Синчэня разрезал нахлынувшую тишину. Он тоже остановился, слегка наклонив голову. В груди ворохнулось нехорошее предчувствие, липкое и серое. Но тут даочжан протянул руку и мягко коснулся моего предплечья. Я посмотрел на него. Он улыбался — так открыто. Как непривычно… когда меня касаются вот так. Не чтобы вырвать меч из рук, а чтобы вернуть к жизни. Слишком нежно. — Пойдем домой, — тихо сказал он. — Да иду я, иду, — буркнул я, пытаясь отогнать видение окровавленного трупа, который только что стоял за прилавком. — Просто хотел убедиться, что точно всё купил. Не хватало еще возвращаться. Он отпустил мою руку, и мы двинулись дальше. В голове всё путалось. Я же видел, как его тело обмякло под ударом Шуанхуа. Я слышал этот свист клинка. Неужели я…? Нет, я точно не мог ошибиться. «Разберусь с ним позже», — решил я, стараясь не смотреть по сторонам. Сложно думать о подобном, когда Синчэнь идет рядом, и его белые одежды слепят глаза.

***

Я тихо зашел на кухню, стараясь не шуметь, и прислонился плечом к косяку. Наблюдать за тем, как Синчэнь возится с ужином, было моим личным, извращенным удовольствием. Он нарезал овощи простым кухонным ножом. Мечом он управлялся в сто крат изящнее — нож в его руках казался неуклюжей щепкой. Лезвие соскользнуло. Короткий звук, тихий вздох, и на тонком пальце мгновенно проступила алая полоса. Он дернул рукой, по привычке поднося порез к самому лицу, пытаясь рассмотреть рану сквозь плотную белую ткань повязки. Глупый даочжан. Он ведь ничего не видит. — Даочжан, у нас сегодня будет мясной суп? — я подал голос, подходя ближе. — А-Ян… Я промою овощи, не переживай, — отозвался он, пытаясь спрятать руку за спину. Наивный. Я перехватил его за локоть и властно дернул руку на себя. Капли крови уже успели расцвести на ослепительно белом рукаве — опять это проклятое красное на белом. — Всё хорошо, — тихо повторил он, но я не слушал. Я обхватил его запястье. Кончики моих пальцев ощутили его частый пульс. Не раздумывая, я поднес его раненый палец к своим губам и слизнул кровь. Вкус железа… до боли привычный, родной. Кожа пахла морковью и теплом. Пальцы у него были тонкие, почти прозрачные. Я отстранился с негромким чмокающим звуком, не выпуская его руки. На бледных щеках Синчэня расцвел густой румянец, он смущенно отвернулся, но руку не забрал. Его пальцы мелко дрожали, и эта дрожь сводила меня с ума, разжигая внутри что-то темное и голодное. Я снова придвинулся почти вплотную, выдохнул на его кожу и запечатлел поцелуй на подушечке пальца, медленно поднимаясь губами выше по ладони. Черт, я сам не понимал, зачем это делаю. Я хотел чувствовать его кожей, впитывать его податливость. Я отпустил его. — Иди отсюда. Сегодня я займусь готовкой. Не хочу я есть суп с твоим привкусом, — я перехватил нож, стоявший на столешнице, и бесцеремонно отодвинул даоши в сторону. — Ты уверен? — переспросил он, всё еще немного растерянный. — Сегодня не твой день. Кстати! — я вспомнил про сверток, оставленный в комнате. — Там одна женщина, похоже, из твоих пациенток, передала тебе что-то. Я оставил это на кровати. Пойди посмотри, может что-то полезное. Еще чего. Никогда в жизни я не признаюсь, что теперь покупаю ему одежду сам. Он же рассыплется в благодарностях, а мне они не сдались. К черту его «спасибо». Я купил это только ради себя, чтобы глаза свои радовать. — Тебе не нужно было принимать такой подарок… — начал он своим мягким, поучающим тоном. — Будешь болтать под руку — я и свой палец порежу, — пригрозил я, не оборачиваясь. Сяо Синчэнь негромко рассмеялся, кивнул и послушно побрел в сторону спальни. Всё-таки он был слишком удобным. Слишком послушным. Он никогда не задавал лишних вопросов — и в этом была его главная ошибка. Я посмотрел на нож в своей руке. На лезвии остался след его крови. На мгновение кухня поплыла перед глазами, и мне показалось, что я держу не кухонный нож, а обломок меча, а под моими ногами не деревянный пол, а холодные плиты погребального зала. Я тряхнул головой. Наваждение исчезло. Нужно дорезать эту чертову морковь, есть хочется.

***

Мы сидели за столом. Тишину нарушал только легкий стук палочек о фарфор. Мои глаза бесстыдно блуждали по его фигуре, облаченной в новые ткани. Белый цвет уже начинал мозолить мне глаза — он напоминал о трауре и святости, а этот оттенок цин… он делал Синчэня еще благороднее, если это вообще возможно. В следующий раз куплю ему черное. Сделаю из него настоящего демона под стать себе. Пора брать его гардероб в свои руки. Кусочек бамбука сорвался с его палочек и упал на стол. Синчэнь замер, услышав звук, но не стал унижаться и шарить рукой по дереву. Правильно. Собирать объедки — это не для него. Я лучше потом скормлю это слепышке. Кстати… а где она? Я только сейчас осознал, что за весь день не услышал ни стука её палки, ни противного голоса. Синчэнь тоже о ней не заикался. Может, ушла к своим бродяжкам? Ну и отлично, хоть пару дней отдохну от её вечного шипения. Значит, сегодня мы остались совсем вдвоем… От этой мысли по коже пробежали мурашки. И чего я об этом задумался? Её отсутствие ничего не меняет. Но тишина в доме стала какой-то… слишком плотной. — Не вкусно? — вдруг спросил он, слегка наклонив голову. — М? Конечно же вкусно, я же готовил, — огрызнулся я, возвращаясь к еде. — Но ты отвлекаешься, А-Ян. Всё-то он чует. Уже и задуматься нельзя. Я снова впился в него взглядом. Как же удобно, что этот святоша слеп: он не видит, как я препарирую его глазами, как жадно ловлю каждое движение. На его губах осталась крошечная стружка моркови. Я только успел подумать о том, чтобы потянуться и убрать её самому, как он слизнул её кончиком языка. — Подумал о том, что завтра хочется свежей рыбы, — буркнул я, скрывая смущение. — Схожу на рыбалку, быть может. — Хорошо, я отварю рис, — спокойно согласился он. Если посмотреть со стороны, мы, наверное, напоминаем семейную пару. Если бы он был женщиной, стал бы идеальной хозяйкой. А если бы я еще и разукрасил его милое личико белилами и сурьмой — сошел бы за первую красавицу империи. А я тогда кто? Муж? Слепышка — наша дочь… Ну уж нет, папашей я быть не нанимался. А вот мужем такой «красавицы»… Абсурдная, идиотская мысль. Я едва не расхохотался в голос от её нелепости. Знал бы Синчэнь, кто сидит перед ним на самом деле, вся эта картина «прекрасной семьи» разлетелась бы в прах, забрызгав стены его хваленой моралью. Я занес палочки над тарелкой, и тут заметил: моя левая рука выглядела странно. Она была… прозрачной. Сквозь неё был виден рисунок древесины. Я резко сжал кулак, и на мгновение вместо руки увидел обрубок, сочащийся темной, густой жижей. Я зажмурился. Раз, два, три. Открыл глаза — рука на месте. Четыре пальцев. Всё в порядке. Просто игра света. — А-Ян? — голос Синчэня прозвучал тревожно. — У тебя сбилось дыхание. Тебе нехорошо? — Думаю, я сегодня переутомился малость…

***

Сегодня ночью было особенно зябко. Холод пробирался под одеяло, кусал за лодыжки, и Синчэнь привычно придвинулся ближе. Мы уже так делали — вдвоем теплее, и эта его близость была самым сильным наркотиком, который я когда-либо пробовал. Я разглядывал его лицо в серебристом свете луны. Он мирно сопел, едва заметно вздрагивая во сне длинными ресницами под повязкой. Интересно, что ему снится? Говорят, слепые видят лишь темноту, но Синчэнь… он заслужил видеть краски. Наверняка во сне он снова созерцает горы, закаты и… Интересно, а Сюэ Ян ему снится в кошмарах? Ненавидит ли он меня там, в своих видениях? Проклинает ли каждую секунду, проведенную в этом проклятом городе? «Убийца… Убийца…» Я подскочил на кровати, как ужаленный. Звук был таким отчетливым, будто эта девчонка стояла прямо у меня над ухом. Я завертел головой, вглядываясь в углы комнаты, затянутые густой тенью. Пусто. Никого. Только тихий свист ветра в щелях. Опять галлюцинации? Сердце колотилось о ребра. — Что случилось? — Синчэнь поднял голову, потревоженный моим резким движением. Голос его был заспанным и мягким. — Ничего. Дурной сон, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь. Я лег обратно, но сон не шел. Всё вокруг казалось каким-то… ненастоящим. Я повернулся к нему, вглядываясь в очертания его губ. Он ведь настоящий? — Даочжан… — прошептал я, и собственный голос показался мне чужим. — Ты… живой? Ты ведь реален? Его брови удивленно приподнялись. Он не видел моего лица, но, должно быть, чувствовал мой страх — этот едкий, липкий запах паники, который я так успешно скрывал годами. — Друг мой, ты весь день сегодня ведешь себя странно. Что тебя беспокоит? — в его интонациях было столько искренней заботы, что мне на секунду захотелось взвыть. Я повернулся на бок, к нему. Он, почувствовав мое движение, зеркально повторил его. Теперь наши лица оказались совсем рядом — я чувствовал его теплое дыхание на своих губах. — Да черт его знает, — буркнул я, пытаясь вернуть себе маску циника. — Может, мне просто не хватает заботы? Сегодня я не получил конфету, даочжан. У меня… нехватка сахара в крови. Синчэнь замер, обдумывая мою нелепую ложь. — Получается, всё из-за конфеты… — он на мгновение замолчал, а затем его голос стал ниже. — Есть ли то, чего ты желаешь больше, чем конфету? Вопрос ударил под дых. Чего я желаю больше? Я замер, глядя в его белую повязку. У меня не было ответа. У меня не было цели, не было будущего, не было ничего, кроме этого хрупкого момента. Чем я вообще дышал до того, как он заменил мне кислород? Глупый даоши… — Есть… — я сделал паузу, чувствуя, как слова застревают в горле, словно осколки битого стекла. Сердце колотилось так, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. Вдруг у меня больше не будет шанса? Вдруг это всё — лишь мимолетный бред умирающего мозга? Тогда… тогда уже не страшно. — Я желаю тебя… Его губы дрогнули. Черт. Черт! Я действительно это сказал. Я действительно этого хочу. Я подался вперед, накрывая его рот своим, затягивая его в глубокий, отчаянный поцелуй. Его губы были именно такими, как я представлял: тонкими, мягкими и невероятно сладкими, будто он сам состоял из того сахара, который так любил мне дарить. Я прошелся кончиком языка по их контуру, заставляя его приоткрыть рот, и без тени сомнения вторгся внутрь. Язык даочжана коснулся моего — робко, смущенно, подаваясь назад, но затем снова отвечая на ласку. Это был его первый раз. Я кожей чувствовал его невинность, и от этого во мне вскипало торжествующее, злое пламя: его первый раз — мой. Весь он — мой. Его руки легли мне на плечи, осторожно поглаживая, отвечая на мою страсть такой нежностью, о которой я не смел мечтать даже в своих самых грязных фантазиях. Неужели всё было так просто? Неужели, чтобы получить его, нужно было просто… поцеловать? «Почему я не сделал этого раньше? Почему?!» — кричал мой внутренний голос. Я обхватил его за талию, прижимая это хрупкое, податливое тело к себе так сильно, будто хотел вплавить его в свою плоть. Он застонал прямо в поцелуй, и этот звук окончательно сломал во мне что-то важное. Гордость? Жестокость? От великого и ужасного Сюэ Яна осталась лишь тень. Я был готов играть эту роль «доброго друга» до конца своих дней, готов был стереть свое прошлое, выжечь его каленым железом, лишь бы остаться здесь. В этой постели. С ним. «Ненавижу. Ненавижу! Себя ненавижу… Его ненавижу за то, что он делает меня таким слабым!» Он дрожал в моих руках, полностью открытый, беззащитный, принадлежащий мне без остатка. Я разорвал поцелуй, жадно хватая ртом воздух, и одним резким движением сбросил халат с его плеч. Новая ткань соскользнула, обнажая ослепительно белую кожу. Я принялся покрывать его плечи и ключицы жадными, кусачими поцелуями, а он только сильнее цеплялся за меня, не желая отпускать. Я повалил его на койку. Пальцы дрожали, когда я развязывал пояс его нижнего халата, обнажая грудь. По моей коже пробежали мурашки — я замер на мгновение, не в силах поверить, что это происходит наяву. Синчэнь был невероятно худым. Тёмно-розовые, затвердевшие соски, изящные ключицы, впалый живот и остро выпирающие ребра — он казался сделанным из фарфора, который может треснуть от одного моего грубого прикосновения. Но от этого он стал только желаннее. Его руки бессильно упали возле головы, разметав по подушке иссиня-черные волосы. Повязка на глазах чуть сползла вверх. Он дышал ртом, прерывисто и часто. Не в силах больше сдерживаться, я припал к его груди. Мои поцелуи были горячими, обжигающими. Я облизывал его кожу — она была на вкус соленой, пахла травами, хлопком и той самой стерильной чистотой, которую я так ненавидел и которой так жаждал. Когда я прикусил его твердый сосок, Синчэнь изогнулся, выгибая спину дугой и подставляясь под мои губы еще сильнее. Кто же знал, что праведный даоши мог быть таким? В голове мелькнула мысль: это не может быть правдой. Моё больное воображение просто рисует мне самую красивую ложь. Не может такой человек, как он, отдаваться такому монстру, как я. Но тело чувствовало обратное. Я обсасывал его сосок, ласкал языком, пока мои руки бесстыдно скользили вниз по его ребрам к бедрам. Синчэнь послушно раздвинул ноги, пуская меня в свое самое сокровенное пространство. Наши бедра соприкоснулись, и даже сквозь тонкую ткань я почувствовал его возбуждение. Оно было реальным, горячим. В этот момент я был готов продать душу — если бы она у меня была — чтобы это мгновение длилось вечность. Я смотрел на его лицо, на его приоткрытый рот, и во мне боролись два желания: защитить его от всего мира и… уничтожить его прямо здесь, в этой постели, сохранить его в своих объятиях навсегда. Я подался вперед, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как границы между нами стираются. Я был в шаге от своего личного рая. Я лихорадочно скидывал с себя одежду, которая внезапно стала тесной, удушающей, мешающей мне добраться до него. Я не сводил с него глаз ни на секунду, боясь, что если моргну — он исчезнет, растворится в лунном свете. Он дышал тяжело, рвано, его грудь вздымалась, как морские волны в шторм. — А-Ян… — выдохнул он, и в этом шепоте было столько доверчивости, что мне стало тошно от самого себя. — Подожди секунду, — бросил я, наконец избавившись от лишнего тряпья. Я снова прижался к нему, на этот раз кожа к коже. Его халат окончательно распахнулся, и когда наши горячие, влажные тела соприкоснулись, меня будто прошило током. Я снова накрыл его губы поцелуем, пытаясь заглушить нарастающее смущение. Странно. Я, Сюэ Ян, человек, который видел в этой жизни всё самое отвратительное, вдруг чувствовал себя неловко. Никто и никогда не вызывал во мне такого бешеного, неконтролируемого возбуждения. Как этому святоше удалось пробить мою броню? Ведь он просто был собой — тихим, чистым, невыносимо добрым. Может, мне просто так сильно хотелось осквернить его? Сделать его таким же грязным и сломленным, как я сам, чтобы он никогда не смог смотреть на меня свысока? Чтобы эта похоть стала нашей общей веревкой на шеи? Моя рука скользнула вниз, между его бедер. Одного касания хватило, чтобы Синчэнь снова застонал мне в губы — звук был таким сладким, что у меня потемнело в глазах. Я обхватил его член рукой и начал медленно, тягуче мастурбировать ему. Он заерзал на кровати, сбивая простыни в комья. Даочжан оказался до безумия чувствительным. С ума сойти. Я проследил взглядом за его рукой. Его тонкие пальцы неуверенно скользнули по моей груди, опустились на торс, изучая рельеф мышц. Он что… тоже хочет? Когда его нежные, прохладные пальцы сомкнулись вокруг моего члена, я не устоял. Громкий, хриплый стон вырвался из моего горла, вибрируя в тишине комнаты. Всё еще не верилось. Это не могло быть правдой! Но Синчэнь быстро подстроился под мой ритм, двигая рукой в такт моим движениям. Я зарылся лицом в его шею, кусая, целуя, оставляя на бледной коже яркие засосы. Я хотел, чтобы завтра, когда он проснется, он чувствовал эту боль. Чтобы он помнил каждое мое прикосновение. Чтобы его святость была запятнана мной навсегда. Ритм становился неистовым, болезненным. Мы оба уже не сдерживали стонов — в этом пустом городе И нас некому было судить. Мой член скользил по его животу, размазывая по коже прозрачную, липкую смазку. В голове вспыхивали шальные, темные мысли: если бы я вошел в него сейчас, как глубоко я смог бы зайти? Плакал бы он от боли или стонал бы еще громче? Синчэнь обнял меня свободной рукой за шею, утыкаясь носом в мой висок. Его дыхание обжигало кожу, я был весь мокрый от пота, но его это не смущало. — Даочжан… — сорвалось с моих губ само собой. Он судорожно промычал в ответ. Его плоть в моей руке пульсировала, набухала, и мне — черт возьми! — нравилось это чувствовать. Я бы никогда не сделал этого ни с кем другим. Он был моим исключением во всём. Я ведь на самом деле не желал ему смерти… Пусть лучше живет, заботится обо мне, кормит своими конфетами. Живой он был мне нужнее, чем любая марионетка. — Сюэ Ян… я скоро… — прохрипел он. Я ускорил движения, чувствуя, как внутри натягивается последняя струна. Это был мой первый раз, и мне стало по-настоящему страшно. Казалось, если я сейчас кончу, то окончательно сломаюсь, превращусь в ничто. Я сжал его в объятиях так сильно, что захрустели его тонкие ребра. — Я люблю тебя… я люблю тебя… — шептал я, как в бреду. Эти слова ломали меня, выжигали изнутри. Было страшно до дрожи. Я не хотел умирать один. — Я тоже люблю тебя, Сюэ Ян, — отозвался он. Со стоном мы оба излились на его живот. Теперь он был весь грязный, помеченный мной. Я уткнулся лбом в его шею, тяжело дыша, чувствуя, как его руки всё еще нежно гладят меня по спине. Мир вокруг начал затихать, дыхание выравнивалось… а вместе с ним возвращалось и трезвое, ледяное сознание. Стоп. Как он меня назвал? В нос ударил резкий, металлический запах. Моих губ коснулось что-то влажное и горячее. Я резко отпрянул от его шеи, и сердце пропустило удар. Там, где секунду назад была чистая, бледная кожа, зияла огромная, глубокая рана. Края её были рваными, а кровь не просто текла — она била толчками, заливая ключицы, простыни и мои руки. Синчэнь замер. Его грудь больше не вздымалась. Он перестал дышать в ту самую секунду, когда произнес моё имя. — Синчэнь! — я в ужасе прижал ладони к его горлу, пытаясь заткнуть эту дыру, остановить неизбежное. — Даочжан! Мои руки дрожали так, что я едва попадал по ране. Кровь была слишком горячей, она текла сквозь пальцы, окрашивая всё вокруг в багровый цвет. — Стой! Остановись! — закричал я в пустоту. Но кровь не останавливалась. Напротив, она начала сочиться отовсюду: из его пустых глазниц под повязкой, из уголков рта. Белая простыня превратилась в кровавое болото. — Ты же сказал... ты же сказал, что любишь меня! — я тряс его за плечи. — Сюэ Ян... — прохрипел он, и этот звук ударил меня сильнее меча. — Ты и вправду... омерзителен. Пощади меня. Просто... дай мне уйти. Я вскрикнул, вцепляясь пальцами в свои волосы, прижимая ладони к ушам так сильно, что в черепе затрещало. Заткнись! Заткнись, Синчэнь! Его губы продолжали шевелиться, извергая эти ледяные, ядовитые слова, которые вскрывали мою грудную клетку без ножа. В этот момент реальность, как старая, гнилая ткань, окончательно лопнула. Воспоминания хлынули обжигающей лавой. Я вспомнил всё: звон меча, ледяной ветер, безумный смех в пустоту и тот момент, когда он, мой единственный свет, выбрал смерть, лишь бы не дышать со мной одним воздухом. — Прошу, не уходи! — я рухнул на его грудь, хватая ртом воздух, который внезапно стал горьким, как пепел. — Не оставляй меня здесь одного! Умоляю! Даочжан! Я сжал его тело, пытаясь вернуть ему тепло своего собственного, но он остывал с пугающей скоростью. Это была не просто смерть, это было абсолютное исчезновение. Я чувствовал, как в моем кулаке что-то давит. Я медленно разжал онемевшие, испачканные в его крови пальцы. Конфета. Черная, покрытая плесенью и гнилью, она выглядела как насмешка. — Прости... прости меня! — мой голос превратился в надрывный хрип. — Мне стоило сказать... я должен был признаться раньше! Но ты бы ушел! Ты бы бросил меня! Гнев, ядовитый и бессильный, вскипел во мне. Я тряс его за плечи, глядя в это мертвенно-белое лицо, на котором застыло выражение бесконечного страдания. Вены на моем лбу вздулись, лицо исказилось в гримасе, которую невозможно назвать человеческой. — Ты сам виноват! — зарыдал я, и этот крик эхом разнесся по рушащемуся дому. — Ты сам это выбрал! Почему ты такой гордый?! Почему ты не мог просто остаться со мной? Сердце не просто болело — оно крошилось. Я прижал его ледяную ладонь к своим губам. Его пальцы, которые еще мгновение назад ласкали меня, стали тяжелыми. Синева разливалась по его губам, стирая вкус нашего поцелуя. — Мне нужно было запереть тебя! Приковать к себе! — я выплевывал слова вместе с желчью и кровью, которая начала сочиться из моего собственного рта. — Ты убил их всех! Слышишь? Мы с тобой одинаковые! Ты такой же, как и я! Но слезы — проклятые, жгучие слезы — предательски катились по моим щекам, падая на его лицо. Я бы отдал всё. Я бы позволил отрубить себе вторую руку, я бы вырвал собственное сердце, если бы это заставило его улыбнуться мне еще хоть раз. Той, настоящей... — Даочжан... вставай... — я заскулил, как побитый пес, утыкаясь лбом в его ключицу. — Пожалуйста. Я больше не буду... я буду хорошим, только не молчи. Только не эта тишина! Но тишина была абсолютной. Она давила на барабанные перепонки, она заполняла собой всю вселенную. Его больше не было. Не было ни в раю, ни в аду, ни в мешочке для души. Я окончательно уничтожил его. — Я люблю тебя... — я прошептал это в пустоту его разбитой души. — Слышишь? Люблю... Это единственная правда, которую я когда-либо произносил. Все эти годы... каждый гребаный день без тебя... это был ад. Я знаю, ты ненавидишь меня. Ты имеешь на это право. Но мне тебя так не хватает... Синчэнь... мне так тебя не хватает... Мои глаза закрылись. Силы покинули тело. Я почувствовал, как проваливаюсь в бездну, где нет ничего, кроме холода и запаха гнилой сладости. — Ты должен был жить... — был мой последний вздох. — А я должен был сгнить в тот день, когда потерял палец. Наши дорогие не должны были пересекаться. Ты умер из-за меня. Мир вспыхнул и погас. И в этой темноте остался только я — и моя вечная, неисцелимая пустота.

***

Мои глаза открываются. Комната залита светом, но солнечные лучи по-прежнему брезгливо избегают меня, оставляя в тени. Я медленно встаю с кровати, чувствуя в теле странную легкость, от которой хочется кричать. Выхожу на улицу. Тепло. Воздух пахнет соснами и чистотой, а не гнилью, к которой я привык за годы одиночества. На крыльце всё та же картина, застывшая в вечности. Синчэнь сидит на корточках возле деревянного корыта, сосредоточенно застирывая свой белый халат. И я вижу его — крошечное, едва заметное пятнышко крови у самого шва. Он его не заметит. Никогда не заметит. Это и есть мой персональный ад, да? Вспышка боли в левом боку напоминает о реальности. Я помню свою смерть. Помню холодный металл, помню, как уходила жизнь из моих пальцев. Если честно, я это заслужил. Я заслужил каждый дюйм этой темноты. Синчэнь поворачивает голову в мою сторону. Его повязка чиста, а улыбка… боги, его улыбка ярче этого проклятого солнца. Она согревает и убивает одновременно. — Я тебя разбудил, А-Ян? — голос звучит мягко, без тени того отвращения, которое я услышу ночью. Я не отвечаю. Я просто подхожу к нему и с размаху падаю на колени прямо в пыль. Я обнимаю его так сильно, как только может обнимать утопающий свою последнюю надежду. Я вцепляюсь в его плечи, прячу лицо в мокрой ткани халата и просто начинаю рыдать. Всхлипы разрывают грудь, горло саднит от невыплаканных за всю жизнь слез. Я знаю, что в конце этого дня всё снова закончится. Я снова увижу кровь, снова услышу из его мертвых уст те слова, снова почувствую, как его душа рассыпается в моих руках. Но пока он здесь… пока не наступила ночь… я хочу им надышаться. — Прости меня… прости… — шепчу я в его шею, захлебываясь собственным горем. — А-Ян… Всё хорошо. Ну что ты? — он осторожно обнимает меня в ответ, гладя по волосам своими теплыми, живыми руками. — Всё в порядке. Я зажмуриваюсь, чувствуя его запах. Какой же ты удобный, даочжан. Никогда не задаешь лишних вопросов. Даже в моем аду ты остаешься самым добрым слепым котенком. Сейчас ты любишь меня и пока солнце не зашло, я буду верить, что эта любовь — настоящая.