magnum opus

Звук просачивается в подсознание, вплетается в сон, пока ты не просыпаешься с сухими, ещё не привыкшими к темноте глазами. Нужно несколько секунд, чтобы сориентироваться — понять, что звук настоящий и идёт от телефона. Цифровые часы рядом с зарядкой показывают 3:24. Если бы ты была чуть более собранной, ты бы узнала мелодию звонка. Или хотя бы взглянула на экран. Это первая ошибка этой ночи. Ты принимаешь вызов, всё ещё наполовину во сне. Прочищаешь горло — бесполезно: голос выходит хриплым, смазанным. — Алло? — Привет, красавица. По спине будто проводят кубиком льда. Ты резко выпрямляешься в постели, и волосы на затылке встают дыбом. Ты знаешь этот голос. Он — единственный в своём роде. Голос, наполненный оттенками и текстурами, которые невозможно описать. Но даже если бы это было не так, он всё равно навсегда врезался тебе в память. Рука дрожит, когда ты отводишь телефон от уха, чтобы взглянуть на экран. ‼️ НЕ ОТВЕЧАЙ (ХЁНДЖИН) ‼ Чёрт. Это должно быть сном. Из динамика снова доносится его голос — приглушённый, искажённый расстоянием, которое ты сама между вами создала. Хёнджин не должен был тебе звонить. А ты — тем более не должна была отвечать. Самым разумным было бы сбросить вызов, наконец заблокировать его номер, как ты собиралась уже не раз. Но вместо этого, услышав тихий треск линии, ты замираешь, задерживаешь дыхание и снова подносишь телефон к уху. Вторая ошибка. — …ты здесь, любовь моя? Ты с трудом сглатываешь, отчаянно пытаясь заставить мозг проснуться быстрее. Мир кажется зыбким, будто ты плывёшь. Или тонешь. — Я не ожидал, что ты ответишь. Сердце бешено колотится в груди. — Ты… ты в порядке? — спрашиваешь ты после короткой паузы. Это единственное, что приходит в голову. В ответ — низкий, удовлетворённый гул. — Да. Сейчас — да. Воздух в комнате вдруг кажется слишком холодным. Тебе нужно повесить трубку. Прямо сейчас. Но пальцы не слушаются — они мёртвой хваткой сжимают телефон. — Почему… зачем ты мне звонишь? На другом конце слышны отдалённые звуки города, приглушённые его дыханием. Оно тяжёлое, неровное — будто он сознательно напоминает себе, что нужно дышать. Этот ритм ты узнала бы где угодно. Ты закрываешь глаза и медленно вдыхаешь. — Ты пьян? — Нет, — бормочет он. — Может быть. Не знаю. Это означает «да». Ты сжимаешь переносицу. Вот почему ты не отвечаешь на его звонки. Вот почему тебе следовало заблокировать его ещё несколько месяцев назад. Туман тревоги сменяется раздражением. — Сейчас почти четыре утра. Зачем ты мне звонишь? Хёнджин тихо стонет, дыхание становится чаще. — Я скучаю по тебе. Слова ударяют в грудь, выбивая воздух из лёгких. Всего несколько звуков, сказанных этим жалким, тянущимся тоном — и ты снова чувствуешь себя мягкой, податливой, как пластилин в его руках. Ты ненавидишь это. Ты ненавидишь его. Тебе хочется накричать на него. Сказать, что это всё — чушь. Что он — чушь. Что ты изо всех сил стараешься держаться от него подальше. Но сердце бьётся так сильно, что подступает к горлу. — Нет, — ты заставляешь себя говорить ровно. — Ты не скучаешь. Ты просто пьян. — Но я знаю, что говорю. Вежливость трескается. — Да пошёл ты, — выдыхаешь ты. В этом нет настоящей злости, но это лучше, чем ничего. — Не говори таких вещей. Он начинает что-то говорить, но его голос тонет в грохоте приближающегося поезда. Ты почти пользуешься этим — почти вешаешь трубку, пользуясь паузой. Но, как бы сильно тебе ни хотелось услышать, что он скажет дальше, ты не можешь заставить себя не слушать. — Я так скучал по твоему голосу, красавица. Из-за заплетающегося языка слова звучат иначе — тягуче, ломко. — Я скучал по тому, как ты произносишь моё имя. Пауза. — Ты можешь сделать это для меня, детка? Скажи моё имя. Пожалуйста? Слова тяжёлые, неуклюжие. Тебе не стоит вспоминать, как это было раньше. Утром он ничего не вспомнит — слишком занятый своей яркой, шумной жизнью артиста и толпами других девушек, жаждущих его внимания. Ты станешь размытым следом в его памяти, чем-то неоформленным, как зуд, который невозможно почесать, потому что он не знает, где именно чешется. — Зачем? Он судорожно выдыхает, в голосе появляется жалобная, почти сломанная нотка. — Пожалуйста, детка. Отчаяние в его тоне сжимает грудь, становится трудно дышать. — Скажешь… для меня? Ты не поддаёшься. Какая-то холодная, злая часть тебя встаёт стеной. Он не имеет права звонить тебе посреди ночи и просить об этом. Не после месяцев молчания. Не после того, как у него были все возможности — и он ими не воспользовался. — Нет. Ты слышишь, как он тяжело сглатывает. Его дыхание сбивается, и он издаёт короткий, пустой смешок. Ты ждёшь продолжения, но в ответ — только тишина. Она тянется слишком долго, и ты уже думаешь, не повесил ли он трубку, когда вдруг… — Я так сильно скучаю по тебе, ангел. Всего семь слов. Семь слов — и они ранят сильнее всего, что он говорил до этого. Ты не понимаешь, больно ли потому, что не веришь ему, или потому, что отчаянно хочешь верить. Эмоции накрывают так резко, что к горлу подступает тошнота. Ты не можешь больше этого выносить. Не можешь позволять ему снова и снова делать с тобой это. — Мне нужно идти, — наконец говоришь ты. Голос дрожит. — Не вешай трубку, — в его голосе паника. — Пожалуйста. Мне нужно услышать твой голос. Лицо пылает, кончик носа жжёт. Ты не позволишь ему услышать, как ты плачешь. — Нет… — ты осекаешься. — Я больше так не могу. — Пожалуйста, детка. Пожалуйста. Ты мне нужна. Я не могу перестать думать о тебе. Я скучаю по тебе. Опять эта фраза. Воздух застревает в лёгких. Когда ты отвечаешь, голос звучит мягче, чем ты хотела. — Ты не это имеешь в виду. — Правда, красавица. Клянусь. Ты качаешь головой, словно он может тебя видеть. Ты бы хотела, чтобы он видел — чтобы понял, что именно сделал с тобой, как разрушил. Ты знаешь: он не имеет этого в виду. Это всего лишь ложь, выбранная из глубины сегодняшней бутылки водки. На линии на секунду слышится шорох. Потом… — Я могу тебя увидеть? Пожалуйста? Ты закрываешь глаза. Слёзы, которые ты так старательно сдерживала, проливаются и капают на простыни, глухо шлёпаясь о ткань. Нет. Он не должен тебя видеть. Ты не можешь продолжать. Нужно повесить трубку. Это должно закончиться. — Хорошо. И это — твоя последняя, самая большая ошибка. *** Ты не уверена почему, но не веришь, что он действительно придёт. Вы уже играли в эту игру раньше — сразу после расставания. Ты помнишь, как тревожное ожидание сжимало желудок, пока ты сидела одна ночью, и как первые лучи рассвета превращали эту надежду в тяжёлый, болезненный узел внутри. Ты тогда решила, что его умение обращаться со словами и делает его хорошим артистом. Ничего удивительного. Поэтому, когда в дверь раздаётся два коротких стука, ты действительно удивляешься. Ты быстро вытираешь слёзы, проводишь рукой по волосам, молясь, чтобы они не выглядели так растрёпано, как тебе кажется. Бросаешь взгляд в зеркало у входа — и тут же одёргиваешь себя. Он видел тебя и хуже. Когда ты открываешь дверь, на пороге стоит Хёнджин, освещённый мягким светом уличных фонарей. Он выглядит… измождённым. — Привет, ангел. Ты медленно моргаешь, внезапно жалея о каждом решении, которое привело к этому моменту. — Ты… здесь. Он улыбается — но улыбка не доходит до глаз. — Ты выглядишь уставшей. Я тебя разбудил? Ты с трудом сдерживаешь желание закатить глаза, отступая в сторону, чтобы впустить его. — Да. Сейчас четыре утра. Очевидно, что разбудил. Ему хватает порядочности выглядеть смущённым. Он неуверенно проходит мимо, оглядывая квартиру отсутствующим взглядом. От него пахнет алкоголем, и у тебя на мгновение кружится голова. Он снимает обувь, и ты молча наблюдаешь за этим. Что-то болезненно шевелится в груди. Он помнит. Тебе не пришлось напоминать ему о правиле разуваться. Это осознание поднимает внутри целую бурю чувств, в которых ты не хочешь разбираться, поэтому ты просто закрываешь и запираешь дверь. Прошло шесть месяцев с тех пор, как Хёнджин в последний раз был здесь. Возможно, это немного. Но когда вы были вместе, вы проводили рядом почти всё свободное время. Ты так привыкла к его постоянному присутствию, что его исчезновение оставило пустоту — в жизни, в квартире, в постели. Когда ты наконец решаешься обернуться, он стоит на границе гостиной. Хёнджин выглядит так, будто ему здесь самое место — и одновременно так, будто нет. Это не тот Хёнджин, которого ты видела в последние недели ваших отношений. Не тот, на которого ты кричала, пока не сорвала голос. Не тот, кто в разгар последней ссоры прижал тебя к двери, запирая в собственной квартире, пока ты плакала и умоляла выпустить тебя. Тот Хёнджин был другим. Идеально уложенные волосы. Солнцезащитные очки, стоившие дороже твоей аренды. Он плыл вверх — к успеху, к вниманию, к сцене — и ему было удобно, что ты тонешь под этой волной. Ты смотришь на нынешнего Хёнджина, который снимает капюшон с безразмерного свитера. Без очков. Без укладки. Коротко остриженные светлые волосы и покрасневшие, слезящиеся глаза, которым трудно сфокусироваться. Было бы легко принять его за чужого. За незваного гостя. Но это не так. Страшнее всего то, что он выглядит так, будто вернулся домой. Ты смотришь слишком долго и замечаешь его взгляд только тогда, когда он сам поднимает глаза. — Ты собираешься подойти? Ты делаешь несколько шагов — но не слишком близко. Ты пламя, он утечка газа. Прикосновение взорвёт вас обоих. Поэтому ты выбираешь нападение. — Что ты здесь делаешь? Он оглядывает гостиную. Его пальцы подрагивают, будто ищут, за что ухватиться. Он избегает твоего взгляда. Спустя мгновение глубоко выдыхает. — Я не знаю. — Зачем ты мне позвонил? — Я не знаю. — Ты вообще что-нибудь знаешь? Он смотрит на тебя. Его глаза и без того влажные, теперь полны слёз, и сердце болезненно замирает в груди. Ты ненавидишь, что не можешь удержать эту злость. Иногда она ускользает, как песок сквозь пальцы. Иногда становится твёрдой, как стекло. Ты бы хотела, чтобы так было всегда — чтобы можно было бросить её ему в лицо и позволить задохнуться под её тяжестью. Но этот взгляд. Боль. Растерянность. Ты узнаёшь это выражение. Это отражение твоего собственного лица в день расставания. Ты не сможешь. Ты сейчас заплачешь. Или упадёшь в обморок. Ему не следовало приходить. Ты уже открываешь рот, чтобы сказать это, когда он поворачивается к тебе полностью, сокращая расстояние. Он всегда был выше — шесть футов против твоих пяти с небольшим, — но это вторжение всё равно застаёт тебя врасплох. Ты поднимаешь голову и смотришь в его покрасневшие, расфокусированные глаза. — Ты больше не произносишь моё имя, — говорит он, запинаясь. Он едва держится на ногах. — Ни по телефону. Ни разу с тех пор, как я здесь. Почему? Вопрос выбивает тебя из колеи. — Что? — Моё имя, — настаивает он, делая шаг вперёд. Ты отступаешь. — Почему ты больше его не говоришь? Ты делаешь ещё шаг назад, когда он приближается. Ты не боишься его — никогда бы не смогла. Но чем ближе он подходит, тем быстрее колотится сердце. Он смотрит на тебя с такой сосредоточенной, болезненной интенсивностью, какой ты не видела даже тогда, когда вы были вместе. — Я не знаю, — повторяешь ты. Ложь горчит на языке. — Знаешь, — отвечает он тихо. В его затуманенном взгляде — обида. Он делает ещё шаг. — Ты знаешь. Ты всегда так его говорила. Как будто… — он запинается, пальцы снова дёргаются, словно он пытается ухватиться за что-то невидимое. — Как будто оно было твоим. Ты отступаешь в последний раз — и позвоночник упирается в стену. Хенджин не останавливается, пока не оказывается в шаге от тебя. Он стоит так близко, что тебе приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Не надо, — предупреждаешь ты. — Скажи, — почти умоляет он. Его руки дрожат, и ты вдруг понимаешь: это не алкоголь. Это отчаяние. Он буквально трясётся от него. — Пожалуйста. Хотя бы один раз. Ты медленно выдыхаешь через нос, чувствуя, как внутри поднимается гнев — горячий, плотный, готовый прорваться наружу. — Зачем мне говорить его сейчас? — голос звенит. — Ты слушал только тогда, когда тебе было удобно. Он хмурится, растерянность борется с остатками пьяного тумана. — О чём ты? Слова обжигают, как желчь. Злость вскипает. Хёнджин слишком близко. Ты слишком зла. Тебе нужно остановиться — выгнать его, захлопнуть дверь, заблокировать номер. Но он сокращает расстояние. Его дрожащая рука тянется к твоему лицу. И в тот момент, когда он касается твоей кожи, что-то внутри взрывается. — Не прикасайся ко мне, — срываешься ты, резко отстраняясь. Боль, вспыхнувшая на его лице, только подливает масла в огонь. — Ты не имеешь права, — слова льются быстро, остро. — Ты не можешь приходить сюда пьяным и отчаянным и делать вид, будто тебе есть дело до того, как звучит мой голос. — Мне есть дело, — его голос ломается. — Я всегда… — Нет, — перебиваешь ты. — Не всегда. Ты упираешься ладонями ему в грудь и толкаешь изо всех сил. Он отшатывается, но всё ещё слишком близко. — Тебе стало всё равно в ту минуту, когда живопись сделала тебя знаменитым. В ту минуту, когда все захотели узнать нового талантливого художника с синестезией. Ты впервые произносишь это вслух. Во рту появляется кислый привкус, и ты ненавидишь его — почти так же сильно, как жжение слёз в глазах. Ты позволяешь словам упасть между вами, как камни в воду. Смотришь, как Хенджин морщится, как на его лице отражается внутренняя борьба. Он тяжело вздыхает, проводит ладонями по лицу и отходит на несколько шагов. Ты не хочешь причинять ему боль. Но он заслуживает её. Каждой капли той боли, которую ты носишь в себе. Ты вспоминаешь разговор, случившийся больше года назад. Тогда ты лежала, запутавшись в его грязных простынях, уткнувшись щекой в его обнажённую грудь. Ваши отношения были новыми, хрупкими, а медовый месяц казался бесконечным. Его сердцебиение сначала было ровным. Потом — всё быстрее и быстрее. Ты села, обеспокоенно обхватив его лицо ладонями. — Что с тобой, Хён? — Я… — он сглотнул. — Я должен тебе кое-что сказать. Он рассказал тебе о своей синестезии. О том, как она подтолкнула его к искусству. И о страхе — глубоком, постоянном, с которым он учился жить. Ты слушала. Утешала. Поддерживала. Говорила, какой он удивительный. Как каждая его странность делает его только лучше. Несколько месяцев спустя он разбудил тебя поцелуем и сказал, что у него для тебя сюрприз. В гостиной тебя ждала картина — самая красивая из всех, что ты когда-либо видела. Холст, разделённый на четыре части: один сюжет, но разные композиции. — Это… это ты, — смущённо сказал он, и кончики его ушей покраснели. — Не портрет. А то, как выглядит, когда ты произносишь моё имя. Когда ты сонная. Когда смеёшься. Когда злишься на меня. И когда ты… когда мы… Ему не нужно было заканчивать. Ты понимаешь. Именно ты уговорила его отправить работу на конкурс. Ты выбрала ему одежду для первого открытия в галерее. Именно ты повторяла его имя снова и снова тем вечером, пока он рассказывал, откуда пришло вдохновение для последнего панно. И всё же… — Ты отвергаешь меня. Ты вытираешь слёзы, которые всё-таки сорвались и скатились по щекам. — Я была рядом с тобой всё это время, — голос дрожит, но ты не отступаешь. — А потом ты позволил шуму чужого внимания стать громче меня. В какой-то момент я перестала что-то для тебя значить. Тишина между вами разверзается пропастью. Плечи Хёнджина поднимаются и опускаются с каждым тяжёлым вдохом — он всё ещё стоит к тебе спиной. Воздух в квартире кажется густым, насыщенным всем, что уже сказано, и тем, что ещё слишком больно произносить. Ты и сама не понимаешь, зачем продолжаешь. Он пьян. Утром он, возможно, ничего не вспомнит. Какой в этом смысл? Ты закрываешь глаза и тихо ударяешься затылком о стену. — Послушай. Ты должен… — Я никогда не хотел, чтобы ты чувствовала себя невидимой, — перебивает он. Ты делаешь глубокий вдох, пытаясь удержаться. Он продолжает, и его хриплый голос разрезает тишину: — Это опьяняло. Похвала, интерес, внимание… Я видел столько цветов и форм, которых раньше не существовало. Никогда в жизни так много людей не считали меня интересным. Или… достойным. — Я была с тобой, — тихо говоришь ты. Он оборачивается. По его лицу текут слёзы, а открытая, незащищённая уязвимость в глазах сжимает тебе грудь. — Я знаю, — шепчет он. — Но я потерялся. Утонул во всём этом внимании. В красках, которые ничего не значили, потому что они были не твоими. Я понял это только тогда, когда тебя не стало рядом. Ты хочешь продолжать злиться. Хочешь удержаться за обиду — она защищала тебя все эти месяцы. Но видеть его таким, почти таким же разбитым, какой была ты, — и внутри что-то даёт трещину. — Знаешь, что хуже всего? — ты не дожидаешься ответа. — Я всё равно гордилась тобой. Голос становится тише, усталость вытесняет гнев. — Даже когда было больно. Даже когда казалось, что ты использовал меня. Я гордилась. Хенджин открывает рот, но слова не выходят. Ты видишь, как он с трудом сглатывает, и не можешь отвести взгляд. Во всём, что он делает, есть что-то художественное — словно он сам произведение искусства. Это сводит с ума. — Можно… — он прочищает горло. — Можно я кое-что тебе покажу? Ты хмуришься. — Что? Он неловко переминается, затем достаёт телефон и после короткой паузы поворачивает экран к тебе. На фото — холст. Незаконченный. Слои краски перетекают друг в друга, складываясь в абстрактные формы. — Я снова пытаюсь писать, — говорит он тихо. — С тех пор как мы расстались. Но ничего не выходит. Цвета… неправильные. Мёртвые. Он листает дальше. Ещё одна картина. И ещё. — Если долго смотреть, становится легче не замечать, насколько всё не так. Иногда они даже двигаются, как раньше. Но ненадолго. Потому что это не ты. Признание зависает между вами. Его слова не давят — они парят, медленно унося остатки твоей злости. Ты видишь правду в грязно-коричневых и серых оттенках, так непохожих на яркость его прежних работ. Болезненное чувство подсказывает: он утратил часть себя. Ты больше не можешь смотреть на экран и поднимаешь взгляд. Сейчас он кажется ещё более взволнованным, чем тогда, когда ты открыла дверь. Это напоминает первое свидание — как он прятал нервы за обаянием и улыбкой. Воспоминание задевает даже самые огрубевшие уголки твоего сердца. Ты скучала по нему. Ты смертельно устала скучать по нему. — Зачем ты приехал? — выдыхаешь ты. Теперь вопрос звучит мягко. Честно. Он убирает телефон, не отводя от тебя взгляда. Сквозь пелену опьянения ты видишь его — своего Хенджина. Того, кто смешил тебя, чтобы потом написать солнечные жёлтые вспышки в твоих глазах. Того, кто оставлял тебе наброски твоего тела, если уходил раньше, чем ты просыпалась. Того, кто считал каждую твою мелочь своим шедевром. Наверное, поэтому, когда он делает шаг ближе, ты не отступаешь. — Потому что я эгоист, — признаётся он едва слышно. — Потому что я скучаю по тебе. Потому что мне нужно снова это увидеть. Почувствовать. Даже если это в последний раз. Он подходит ещё ближе, прижимая тебя своим ростом к стене. Его взгляд ищет твой — отчаянный, жадный. — Пожалуйста, ангел. Я умоляю. Скажи моё имя. Дай мне увидеть это ещё раз. Просьба проходит через тебя дрожью — от кончиков ушей до пальцев ног. Пугающе легко он пробуждает то, что ты так старательно хоронила. Ты знаешь: это опасно. Одна уступка — и ты снова можешь рассыпаться. Но его близость пьянит. Знакомый запах заполняет лёгкие. Тело помнит то, что разуму хочется забыть — как он боготворил тебя, как твой голос мог поставить его на колени. — Это ничего не исправит, — шепчешь ты, чувствуя, как сдаёшься. — Я знаю, — отвечает он, так близко, что ты чувствуешь тепло его тела и горечь алкоголя. — Но, Боже… я скучаю по тебе. По тому, как ты освещаешь мой мир. Ты прижимаешься к стене, когда он вторгается в твоё пространство — не касаясь, но настолько близко, что воздух между вами трещит. Он ставит ладони по обе стороны от твоей головы, запирая тебя в кольце своего присутствия. Его глаза темнеют, зрачки расширяются от желания и чего-то более глубокого, более болезненного. — Скажи это, красавица. Ты позволяешь его голосу стать последним толчком. — Хёнджин, — выдыхаешь ты. Его тело содрогается. Он закрывает глаза, губы приоткрываются, и с них срывается тихий стон. Его руки судорожно сжимают стену — будто он всё ещё борется с собой. — Ещё раз. — Хёнджин, — повторяешь ты увереннее. Сердце бьётся бешено, в животе скручивается от желания. Ты слишком давно не произносила его имя вот так — и видеть, что оно с ним делает, почти опьяняет. Он всхлипывает и наклоняется, пока его лоб не касается твоего. — Чёрт… я так скучал по этому, — шепчет он. Его дыхание обжигает кожу. — Я никогда не видел ничего подобного. Пожалуйста. Мне нужно ещё. Отчаяние в его голосе лишает тебя опоры. Ты сама не замечаешь, как поднимаешь руки выше, и ещё выше — пока пальцы не зарываются в короткие пряди у основания шеи. Его реакция мгновенна: низкий, гортанный стон, его бёдра невольно прижимаются к твоим. — Ещё, — выдыхает он. — Пожалуйста. Ты проводишь ногтями по его волосам, вырывая из него ещё один стон. Ваши носы соприкасаются. — Мой Хёнджин, — шепчешь ты ему в губы. Он рвётся вперёд и прижимается к твоим губам в жгучем, неистовом поцелуе. Ты вцепляешься в него, пальцы впиваются в его плечи, пока он настойчиво ищет твой рот. Поцелуй выходит влажным, беспорядочным, отчаянным — столкновение губ, зубов и дыханий, от которого у вас обоих сбивается ритм. Ты не можешь вспомнить, когда в последний раз тебя целовали так — крепко, жадно, так, словно он пытается раствориться в тебе и больше никогда не отпускать. От него тянет водкой и дешёвым пивом, но под этим вкусом скрывается что-то неуловимо его — настолько родное, что ты медленно таешь, поддаваясь его прикосновениям, его рту, его нетерпеливым рукам. Он смещается ближе, вжимаясь бедром между твоих ног, притягивая тебя к себе. Из груди вырывается стон — и он тут же ловит его губами, жадно, словно боясь упустить хоть звук. — Можно мне прикоснуться к тебе? — он выдыхает эти слова прямо тебе в губы. Ты не колеблешься ни секунды. — Да. Джин… пожалуйста. Его руки соскальзывают со стены к твоей талии, ложатся на изгибы тела и медленно опускаются ниже, пока пальцы не сжимаются на твоих бёдрах — крепко, почти болезненно. В его движениях нет ожидаемой неловкости, но есть напряжённая осторожность, нервная несмелость, которая только усиливает притяжение, делает каждое прикосновение острее и желаннее. Он обхватывает твои бёдра, притягивая тебя ближе, прижимая к себе. Его движения медленные, выверенные, словно он боится спугнуть мгновение. Ваши тела почти не оставляют между собой пространства; его губы всё ещё на твоих, и он целует тебя так, будто ты — единственная опора, удерживающая его здесь и сейчас. Он слегка прикусывает твою нижнюю губу, и ты шепчешь его имя прямо ему в рот. В ответ с его губ срывается приглушённый звук, прежде чем он отстраняется, осыпая горячими поцелуями твой подбородок, линию шеи, задерживаясь у уха, где кожа особенно чувствительна. Ты теряешься в собственных звуках — обрывках стонов, тихом дыхании, словах, которые так и не успевают сложиться во что-то связное. — Боже, у тебя чертовски красивый голос, — бормочет он тебе в шею. — Я так по этому скучал. По тому, как ты звучишь для меня. Он легко прикусывает мочку твоего уха. — Давай… спой для меня, ангел. Он сильнее прижимается к тебе, и от этого движения по позвоночнику пробегает резкий разряд, словно ток. Ты остро ощущаешь его близость сквозь ткань одежды — горячую, неоспоримую. Пальцы сами впиваются ему в плечи, дыхание сбивается, и на мгновение кажется, что весь мир сузился до этого трепета между вами. Его бёдра непроизвольно подаются вперёд, с губ срывается глухой стон. Он медленно прокладывает дорожку поцелуев обратно к твоему рту. — Вот так, любовь моя. Вот так… — Джинни, — ты выдыхаешь это прямо ему в губы, дыхание сбивается, слова тонут в неровных вдохах. Всё кажется слишком острым, слишком настоящим — его руки, его дыхание, его близость. Ты пытаешься удержать мысли под контролем, но нарастающее чувство внутри ломает все преграды, и слова вырываются прежде, чем ты успеваешь их остановить. — Я так по тебе скучала. Это признание будто что-то в нём ломает. Хёнджин негромко ругается и прижимается к твоей ноге, инстинктивно стремясь к контакту, к трению. Вы оба дышите тяжело; между вами не остаётся расстояния — вы двигаетесь с той знакомой, почти пугающе естественной лёгкостью, которая возможна лишь между теми, кто знает друг друга слишком хорошо. Он читает твоё тело, как художник — форму и линию, словно именно через него способен придать очертания всему, что чувствует. — Я хочу нарисовать тебя, — выдыхает он, когда из тебя снова срывается стон. Его зубы медленно скользят вдоль твоей шеи. — Хочу, чтобы ты увидела цвета, которые ты для меня создаёшь. — Скажи, — ты проводишь ногтями по его затылку. — На что это похоже? Он резко приподнимает бедро, и от этого движения у тебя перехватывает дыхание; ты утыкаешься лбом ему в плечо. — Оно… — он дышит неровно, — белое. Мягкое по краям, как перо. Будто в ушах вата — и больше ничего не имеет значения. Он впивается зубами тебе в плечо, и его бёдра настойчиво прижимаются к твоим. Стон вырывается у тебя прежде, чем ты успеваешь его сдержать, и ты почти уверена — его хватка становится крепче, а дыхание сбивается, будто этот звук прошёлся по нему током. — Чёрт… — выдыхает он. — А это… это горячее. Его голос низкий, надломленный, словно он говорит из самого центра себя. — Насыщенно-красное. Как солнце. Сладкое на вкус. — Он на секунду прижимается ближе. — На вкус как ты. Ты стонешь, уткнувшись в его шею, от сочетания его слов и движения его бедер тепло разливается по твоему телу. Ты так близко, прямо на грани оргазма. Ты знаешь, что должна остановиться, что ты переходишь опасную черту, но твое тело жаждет его так, как никогда не жаждало никого другого. — Давай. Кончи для меня, ангелочек, — его голос звучит хрипло, грубо. — Я хочу это увидеть. Позволь мне увидеть, пожалуйста. Что ж, ты никогда не могла ему ни в чем отказать. Ты выгибаешься, и удовольствие пронзает твое тело, словно искра. Оргазм накрывает тебя с такой силой, что перед глазами все плывет, а с губ срывается его имя. Хёнджин стонет и двигает бёдрами все быстрее и жестче. — Черт, да, вот так. Именно так, детка. Он снова целует тебя, поглощая каждый звук, который ты издаешь, пока он позволяет тебе двигаться, преодолевая свой оргазм. Его руки блуждают по твоему телу, проворные пальцы скользят под твою рубашку, выводя узоры на твоей коже. Ты медленно опускаешься обратно на землю, тяжело дыша ему в рот. Когда он убеждается, что ты пережила оргазм, он отстраняется, его глаза остекленели и все еще немного расфокусированы. Его пристальный взгляд прикован к тебе, когда он скользит руками вниз по твоему телу, просовывает ладонь за пояс твоих шорт и обхватывает твою попку обеими руками. К тебе возвращается обрывки здравого смысла — тихие, настойчивые, как глоток воздуха после того, как долго задерживала дыхание. Ты снова находишь пальцами короткие волоски на его затылке, медленно, почти неосознанно проводишь по ним ногтями, заземляясь в этом простом, знакомом жесте. — Джин… — выдыхаешь ты, и в твоём голосе уже меньше дрожи, больше решимости. — Джин, ты пьян. Ты слегка отстраняешься, ровно настолько, чтобы между вами появился воздух. — Нам нужно остановиться. — Нет, — скулит он. В его движениях нет ни капли агрессии — только чистое, неоформленное желание. Он снова тянется к тебе, прижимаясь бёдрами к твоим. — Пожалуйста, детка. Мне нужно почувствовать тебя. Хёнджин наклоняется вперёд, целуя тебя от подбородка к шее. Касание его коротко подстриженных волос к твоей щеке заставляет тебя вздрогнуть, но ты не отстраняешься. Вместо этого ты оставляешь поцелуй на его виске, затем ещё один — и ещё, пока твои губы не касаются кончика его уха. — Утром ты изменишь своё мнение, — бормочешь ты. Эта мысль больше не ранит так, как ты ожидала. Она просто кажется фактом. — Давай остановимся сейчас. Это требует усилий, но тебе удаётся мягко высвободиться из его объятий. Ты кладёшь ладонь ему на грудь — не отталкивая, но достаточно уверенно, чтобы обозначить расстояние. Он легко поддаётся, отступает на шаг, позволяя тебе снова дышать. Ты пользуешься паузой, чтобы просто посмотреть на него: растрёпанные волосы, расширенные зрачки, припухшие от поцелуев губы, напряжение, читающееся во всей его позе. Это зрелище заставляет твоё тело снова и снова откликаться на него, словно по памяти. Он выглядит потерянным. Отчаянным. Словно ты — единственное, что удерживает его от распада. Ещё вчера сама мысль об этом вызвала бы в тебе возмущение, но сейчас сердце лишь болезненно сжимается в груди. Ты пытаешься вспомнить время, когда не была уязвима рядом с этим мужчиной — и не можешь. Ты вздыхаешь и тянешься к нему, кладёшь ладонь ему на плечо и большим пальцем медленно проводишь по коже — успокаивающе, почти машинально. — Давай, Джинни, — бормочешь ты. — Очевидно, домой ты сейчас не пойдёшь. Пойдём, уложим тебя в постель. Он следует за тобой по коридору, как потерявшийся щенок, его пальцы свободно переплетаются с твоими. Когда ты включаешь прикроватную лампу, мягкий свет заливает комнату — пространство, которое когда-то было ему до боли знакомо. Хёнджин замирает, неловкий и растерянный, пока ты не откидываешь одеяло и не садишься на край кровати, тихо похлопывая по месту рядом с собой. — Ты хочешь, чтобы я спал здесь? — спрашивает он вполголоса. Ты киваешь. — Я лягу на диван. Его рука тут же сжимает твою. — Нет. — Его голос тихий, почти ломкий. — Останься. Пожалуйста. Ты закрываешь глаза, собирая силы где-то глубоко внутри. — Хёнджин, я не думаю, что… — Я не прикоснусь к тебе, — торопливо перебивает он, и в его голосе снова звучит отчаяние. — Я обещаю. Я просто… я не могу сейчас быть один. Пожалуйста, не оставляй меня одного. Эта просьба болезненно отзывается в груди. Месяцами ты убеждала себя, что без тебя ему было хорошо — что он справился, что пошёл дальше, к чему-то большему и важному. Но человек, стоящий сейчас перед тобой — с покрасневшими глазами и дрожащими руками, — совсем не выглядит тем, кто «процветает». — Хорошо, — говоришь ты, потому что ты устала, ослаблена и слишком вымотана этим вечером, чтобы продолжать сопротивляться. Когда он скользит под одеяло, между вами остаётся безопасная дистанция. Не такая огромная, как в последние полгода, но всё же ощутимая. Ты ложишься на бок, глядя на него, и думаешь о том, каково это — тонуть. Он смотрит в ответ, и ты видишь, как краснота в его глазах постепенно бледнеет, как его тело расслабляется под тяжестью твоего взгляда. Ты даже не находишь в себе сил злиться. Хотя пытаешься. Правда пытаешься. Он смотрит на тебя стеклянным взглядом и едва заметно улыбается. — Ты такая красивая, — шепчет он. Ты чувствуешь, как остатки гнева утекают сквозь пальцы. — Ты пьян, — так же тихо отвечаешь ты. — Я знаю. Ты не уверена, кто двигается первым, но внезапно расстояние между вами исчезает: ты утыкаешься лбом ему в подбородок и обнимаешь его за торс. Он тёплый, надёжный, настоящий — и ты таешь в этом ощущении. Он обнимает тебя в ответ, прижимает к себе, и ты слышишь ровный, спокойный стук его сердца. Ты закрываешь глаза, цепляясь за этот ритм, позволяя ему убаюкать тебя. — Спокойной ночи, красотка, — бормочет он. Ты засыпаешь прежде, чем успеваешь ответить. *** Солнечный свет просачивается сквозь занавески, оставляя тёплые полосы на твоём лице. Ты шевелишься, и сознание возвращается медленно, обрывками. Первое, что ты ощущаешь, — прохладу простыней рядом с собой. Второе — тупую, ноющую боль в груди. Ты открываешь глаза и смотришь на пустое место рядом. Хёнджина нет. Он ушёл. На подушке всё ещё заметен след от его головы, а простыни хранят запах его дорогого одеколона. Ты протягиваешь руку, сминаешь ткань пальцами — холодную, чужую. Конечно, он ушёл. А чего ты ждала? Ты не знаешь, сколько времени лежишь, уставившись в потолок, но его хватает, чтобы глаза защипало. Слёзы скользят по щекам, путаются в волосах, оставляют тёмные пятна на подушке, и в памяти всплывает всё, что было прошлой ночью: отчаяние в его голосе по телефону, тяжесть его тела, прижатого к твоему, горячее дыхание у твоей шеи, когда он просил — почти умолял — позволить ему снова наполнить мир красками. Тогда всё казалось таким настоящим. Необходимым. Неизбежным. Но утро всегда беспощадно. Трезвый свет вымывает иллюзии, подчёркивает каждую ошибку, каждую трещину. Тебе жаль, что ты не можешь разозлиться. Жаль, что ты чувствуешь только эту боль, разрывающую грудь надвое. Жаль, что ты всё ещё не умеешь его ненавидеть. Ты прижимаешь ладони к глазам, пытаясь удержать слёзы, но они лишь усиливаются. Именно поэтому ты должна была заблокировать его. Не открывать дверь. Не позволять ему спать рядом с тобой, словно между вами ничего не изменилось. — Глупая… — бормочешь ты. — Какая же я, чёрт возьми, идиотка. Знакомая тяжесть оседает в животе — та самая, что жила с тобой неделями после его ухода. Ядовитая смесь гнева, стыда и горя. Ты думала, что наконец избавилась от неё, но вот она снова здесь. И на этот раз — по твоей собственной вине. Ты убираешь руки от лица и смотришь на часы: чуть больше одиннадцати утра. Он уже, наверное, в своей шикарной квартире. Уже забыл, что шептал тебе на ухо. Ты невесело фыркаешь, представляя, как он рисует — наконец-то научившись сочетать цвета, использовав тебя как временный источник вдохновения. Ты уже собираешься заставить себя встать и пойти на кухню, когда слышишь это. Тихий скрип. Звук текущей воды в ванной. Ты замираешь. На мгновение — тишина. Потом — плеск воды. Кто-то умывается. Он… остался. Сердце резко ускоряется, будто пытается вырваться из груди. Вода продолжает шуметь ещё секунду — и стихает. Затем тишина. Совсем короткая. И сразу после — знакомый звук шагов по кафелю. Дверь ванной открывается. В проёме стоит Хенджин — в той же одежде, что и прошлой ночью. Его волосы сияют в утреннем свете, почти как нимб, лицо свежеумытое. Глаза больше не стеклянные, хотя тени похмелья всё ещё выдают бессонную ночь. Увидев тебя сидящей на кровати, он замирает, словно не уверен, имеет ли право войти. Какое-то мгновение вы просто смотрите друг на друга. Оно тянется вечностью, хотя на самом деле проходит не больше пары секунд. Это не имеет значения. Этого времени достаточно, чтобы боль внутри тебя вспыхнула с новой силой. Достаточно, чтобы понять, как сильно ты всё ещё хочешь его. И как отчаянно тебе хочется удержать его в этом пространстве — когда-то вашем общем. — Привет, — говорит он. У тебя перехватывает дыхание. — Ты всё ещё здесь, — выдыхаешь ты, и глаза снова наполняются слезами. Ты думаешь, что это — от облегчения. По его лицу быстро скользит что-то неуловимое — боль или понимание. — Да, — тихо отвечает он. — Я же говорил, что больше не уйду. Хёнджин правда это говорил? Ты не помнишь. Сердце стучит так громко, что заглушает мысли. Его слова повисают между вами, как хрупкий мост. Ненадёжный. Кажется, одно неверное движение — и он рухнет. Ты всматриваешься в его лицо, ищешь хоть намёк на ложь, на того Хёнджина, который однажды выбрал не тебя, а свою стремительно растущую славу. Но видишь лишь искренность — и отражение той же боли, что сжимает твою грудь. Он делает осторожный шаг вперёд. Потом ещё один. Словно ждёт, что ты передумаешь. Что прогонишь его. Ты не двигаешься. Он останавливается у края кровати. Между вами остаётся совсем немного пространства — и всё же оно кажется непреодолимым. — Прошлой ночью… — начинает он и прочищает горло, пытаясь справиться с дрожью в голосе и руках. — Это был полный бардак. Я был… я был в ужасном состоянии. Я знаю. Ты ждёшь, не в силах отвести от него взгляд. — Но даже несмотря на всё это… — продолжает он тихо. — Мне нужно, чтобы ты знала: я говорил искренне, ангел мой. Я по-прежнему так думаю. Что-то внутри тебя меняется. Боль отступает, уступая место чему-то мягкому, тёплому. Ощущению, от которого становится легче дышать. Оно ошеломляет — и в то же время дарит странное, почти забытое чувство свободы. — Правда? — твой голос настолько тихий, что ты сомневаешься, услышал ли он. Он услышал. Взгляд Хенджина смягчается, и он не отрывает от тебя глаз. Он опускается на колени, так что ваши лица оказываются на одном уровне. Протягивает руку — длинные пальцы осторожно касаются твоего подбородка, обхватывают его. Ты закрываешь глаза, задерживаешь дыхание, позволяя этому прикосновению раствориться в тебе. Воздух вокруг словно становится плотнее, живее. Когда ты чуть склоняешься навстречу его ладони, боль в груди начинает медленно утихать. — Правда, — шепчет он. Голос хриплый. У тебя в голове роится тысяча слов, но наружу вырывается лишь одно: — Почему? Его большой палец скользит по твоей скуле — жест такой знакомый, что на мгновение кажется, будто он никуда не уходил. Будто между вами не пролегли месяцы молчания. Он открывает рот, чтобы ответить… и закрывает его снова, словно слова застряли где-то внутри. — Могу я показать? — наконец спрашивает он. От этих слов по спине пробегает дрожь. Ты сглатываешь и киваешь. Его взгляд опускается к твоим губам — в нём читается голод, но сдержанный, осторожный. Он наклоняется ближе, касается лбом твоего лба и медленно вдыхает, словно запоминая тебя. Его дыхание щекочет кожу, аромат твоей зубной пасты смешивается с запахом его свитера. — Ты уверена? — шепчет он. Ты отвечаешь, сокращая расстояние между вами. Этот поцелуй не похож на вчерашний. Он медленный, выверенный, почти трепетный. Ты вкладываешь в него всё, что не смогла сказать с тех пор, как он ушёл, а он возвращает это ощущение с удвоенной силой. Его губы тёплые, настойчивые, пальцы на твоём лице чуть сжимаются, будто он боится отпустить. Когда его язык осторожно касается твоей нижней губы, ты без раздумий отвечаешь, впуская его. Он целует тебя так, словно долго был лишён этого — и теперь не может насытиться. Ты позволяешь ему вести, растворяясь в этом ощущении, в жаре, который медленно разливается внутри и отзывается в каждом движении. Это похоже на откровение. И по тому, как крепче становится его прикосновение, ты понимаешь: он чувствует то же самое. — Скажи это, пожалуйста, детка, — выдыхает он. В его голосе вновь проступает надлом вчерашней ночи — тот самый, от которого у тебя сжимается что-то в груди. Его ладонь скользит с твоей щеки по шее, к ключице, и, задержавшись там на мгновение, ныряет под ворот рубашки. Ткань послушно поддаётся, открывая кожу. Он наклоняется ниже, проводит языком по линии ключиц, и ты вздрагиваешь ещё до того, как чувствуешь лёгкий укус. — Хёнджин… — стон срывается с твоих губ. Этот звук отзывается в нём мгновенно — он стонет в ответ, низко, требовательно, словно его имя проходит сквозь него током. Его губы вновь находят твои — жадно, будто он пытается утонуть в твоём вкусе. Ты запускаешь пальцы в его волосы, осторожно тянешь, и чувствуешь, как всё его тело откликается дрожью. Он приподнимается на коленях, притягивая тебя ближе, так что ваши тела оказываются почти вплотную прижаты друг к другу. Жар его кожи ощущается даже сквозь тонкую ткань ночной футболки — обжигающий, живой, слишком знакомый. — Еще раз, ангел, — умоляет он, покрывая поцелуями твою рубашку, спускаясь к груди, проводя руками по твоим обнаженным бедрам и крепко сжимая их. Ты тихо постанываешь, запрокидываешь голову и запускаешь пальцы в его волосы, цепляясь за них изо всех сил. Он не останавливается. От его прикосновений и поцелуев у тебя кружится голова, ты теряешь связь с реальностью. — Хёнджин. Джин, пожалуйста, — ты чувствуешь, как он вздрагивает от этих слов, его губы спускаются все ниже, ниже, ниже. Добравшись до края твоей футболки, он хватает её зубами и задирает, а затем проводит языком по твоему пупку. Ты тяжело дышишь и извиваешься, крепко сжимаешь его плечи, впиваясь ногтями в кожу через толстовку. Он прикусывает твой живот, и ты выкрикиваешь его имя, и этот звук взрывается в пространстве, как фейерверк. Хёнджин прижимается бедрами к кровати, его губы находят твою тазовую кость, и он впивается зубами в нежную кожу. Ты выгибаешь спину, обхватываешь его ногами. Его хватка такая сильная, что на коже наверняка останутся синяки, и ты надеешься, что он оставит на тебе свой след, который будет с тобой еще долго после того, как все закончится. Ты хочешь, чтобы он выжег себя на твоей коже, чтобы ты никогда этого не забыла. Он покрывает поцелуями кожу, которую только что укусил, и бормочет что-то невнятное. Звуки приглушены твоей кожей, но ты не пропускаешь ни слова из того, как он снова и снова повторяет «ангел», как его губы произносят твое имя, словно это молитва, а он — единственный святой, пришедший поклониться твоему алтарю. Он снова припадает губами к поясу твоих шорт, его большие, широко раскрытые глаза вопросительно смотрят на тебя. Одного твоего взгляда ему достаточно, чтобы медленно, дразняще стянуть с тебя ткань, отбросить её в сторону и провести пальцами по обнаженной коже. Его горячие прикосновения обжигают твои ноги, он водит рукой вверх и вниз, пока ты не начинаешь задыхаться от желания. — Ты так идеально подходишь мне, моя красавица, — хвалит он тебя, проводя губами по твоим бедрам. В голове у тебя туман, и кажется, что его похвала — это единственное, что имеет значение. Ты смотришь, как его длинные, идеальные пальцы скользят вверх по твоему бедру, пока не добираются до твоего лона, раздвигая половые губы и обнажая твое жаждущее прикосновений влагалище. Его прикосновения такие легкие, что ты приподнимаешь бедра, пытаясь получить больше. — Успокойся, любимая. — он целует твой клитор. — Успокойся ради меня. Позволь мне поклоняться тебе, да? Ты можешь это сделать? Ты скулишь, отчаянно пытаясь лежать неподвижно, чтобы он мог исследовать каждый сантиметр твоего тела своими идеальными руками, чтобы он мог трогать и дразнить тебя так, как ему хочется. — Вот так, детка, — выдыхает он. Его пальцы скользят по твоему влажному влагалищу. — Посмотри на себя. Ты такая мокрая для меня, мой ангел. Он с легкостью вводит в тебя средний палец, погружая его до самого сустава. Ты едва успеваешь привыкнуть к этому ощущению, как он набрасывается на тебя, обхватывает твой клитор пухлыми губами и начинает жадно посасывать. От этого по твоему позвоночнику пробегает такая острая волна удовольствия, что ты не можешь сдержать полукрик, срывающийся с твоих губ, и хватаешься за его голову. Хёнджин стонет в ответ, позволяя тебе тереться о его лицо. Он ласкает тебя, как одержимый, погружая пальцы глубоко внутрь, чтобы надавить на то самое место, которое он находил бесчисленное количество раз. Комната наполняется влажными звуками, с которыми твоё влагалище соприкасается с его нетерпеливым языком. Его волосы под твоей рукой такие мягкие, что это контрастирует с тем, как жестко он вколачивается в тебя пальцами. Они двигаются быстро и точно. С каждым толчком ты произносишь его имя, а в ответ его стоны эхом разносятся по твоему телу. Он свободной рукой хватает ту, что сжимает его волосы, и сжимает её в ответ, переплетая свои пальцы с твоими в молчаливом знак благодарности за то, что ты позволяешь ему прикасаться к тебе, позволяешь ему растворяться в тебе ю. От его прикосновений и звуков, которые он издает, у тебя внутри все сжимается, напрягается, как пружина, и ты быстро и резко кончаешь. Оргазм накрывает тебя, словно волна, и ты выкрикиваешь его имя — громче, чем когда-либо, — так громко, что твой голос отдается эхом от стен. Он доводит тебя до разрядки, слизывая всю влагу, которая из тебя вытекает, постанывая и рыча, как изголодавшийся зверь. Он вводит в тебя третий палец, чтобы довести до пика, и это так приятно, так идеально. Его хватка на твоей руке — единственное, что удерживает тебя на месте, пока тебя сотрясает волна удовольствия, заставляя дрожать всем телом. Хёнджин не сводит с тебя глаз, наблюдая за тобой, как хищник за добычей, его зрачки расширены так, что видна лишь узкая полоска темно-коричневого цвета. Он отстраняется только тогда, когда ты перестаешь дрожать, с громким влажным звуком вынимает из тебя пальцы и засовывает их себе в рот. При виде его пухлых розовых губ, обхватывающих эти идеальные пальцы, ты скулишь и извиваешься от желания, хотя тебя только что хорошенько оттрахали. Хёнджин поднимается выше и страстно целует. Его губы влажные от твоего сока, и он проникает языком в твой рот, чтобы ты почувствовала свой вкус. Ты снова хватаешься за мягкие волосы на его затылке, пытаясь притянуть его ближе. Он слегка отстраняется и покрывает поцелуями твою челюсть, проводя зубами по горячей коже. — Ты сводишь меня с ума, красотка, — выдыхает он. Он оставляет засос на стыке твоей шеи и плеча. — Каждый твой стон обжигает меня, как огонь. Ты проводишь ногтями по его шее, и он стонет. Ты чувствуешь, как его невероятно твердый член упирается в твоё бедро через спортивные штаны. Хёнджин лениво прижимается к твоему телу, его движения вялые. Послеоргазменная дымка все еще окутывает тебя, словно густой туман, замедляя все вокруг до тягучего, чувственного темпа. Это гипнотическое и восхитительное ощущение его твердости, скользящей по твоему бедру, пока он осыпает поцелуями твою кожу. Вы знаете этот танец, ваши тела так хорошо знают его движения, что кажется, будто вы снова в самом начале, будто с тех пор, как вы были вместе, не прошло и минуты. — Позволь мне взять тебя, пожалуйста, — его голос напряжен. Его отчаяние сквозит во всем, наполняя воздух между вами, словно опьяняющий наркотик. От этого у тебя кружится голова и покалывает кожу. Хёнджин меняет позу, и теперь его бедра двигаются в такт твоим, медленно, размеренно, прижимаясь к тебе. Ты все еще так сильно хочешь его, что не сопротивляешься его движениям. Не отрывая взгляда от его тела, ты проводишь пальцами по его широким плечам, спускаешься к впадинке между лопатками, а затем под толстовку и скользишь кончиками пальцев по его горячей коже. Он прерывисто вздыхает. — Боже, пожалуйста, ангел мой, — его член пульсирует у тебя между ног. — Я сделаю тебе так хорошо, так чертовски хорошо. Пожалуйста, позволь мне, пожалуйста. Ты тянешь за его свитер, пока Хёнджин не сдается и не стягивает его через голову, отбрасывая куда-то в сторону. Ты пользуешься возможностью взглянуть на его грудь, раскрасневшуюся и вздымающуюся от желания. Его губы приоткрыты, он пытается отдышаться, а затуманенные страстью глаза смотрят на тебя так, словно ты хранишь все тайны его вселенной. Его член в штанах становится все тверже, ткань натягивается, обрисовывая его форму. От одного этого зрелища у тебя кружится голова, а влага, которая медленно скапливалась внутри, достигает предела, и твоё лоно пульсирует от возбуждения. Твоя рука скользит вниз, между ног. Пальцы легко скользят по влаге, скопившейся там от удовольствия, которое Хёнджин так старательно тебе доставлял, и ты даже не задумываешься о том, что делаешь. Хёнджин смотрит на тебя затуманенным взглядом, пока ты погружаешь два пальца в то влажное месиво, которое он устроил. Ты поднимаешь их к клитору и стонешь, подаваясь бедрами навстречу собственным прикосновениям. Его губы приоткрываются, и он прерывисто вздыхает. Он выглядит таким измученным от желания, что на мгновение тебе приходит в голову мысль отказать ему. Но эта мысль исчезает, как только он открывает рот. — Детка, пожалуйста, мне это нужно, — он ерзает на коленях, извиваясь и изнывая от желания. Ты едва узнаешь его голос — он такой хриплый и напряженный от страсти, слова срываются с его губ без раздумий, без всякой логики. От этого у тебя снова пылает кожа. Ты кружишь пальцами вокруг клитора, глядя, как Хёнджин смотрит на тебя, как вздымается его грудь в такт движениям твоих пальцев. А потом он издает самый милый стон, который ты когда-либо слышала. Одного этого звука достаточно, чтобы ты убрала руку и поднесла к его губам свои влажные пальцы. Он послушно открывает рот, чтобы принять их. Он облизывает твои пальцы, слизывая с них влагу. Он стонет и вздрагивает, прикрывает глаза и посасывает, облизывает и стонет, лаская твои пальцы. В голове у тебя шумит, и ты сжимаешь бедра, пытаясь унять боль внутри. — Черт, Хёнджин, — стонешь ты, наблюдая, как он облизывает твои пальцы. Ты изо всех сил стараешься держать бедра неподвижно, но трение ваших тел друг о друга заставляет тебя снова и снова стремиться к удовольствию. Он стонет, не отрываясь от твоих пальцев, а затем отстраняется, перехватывает твою руку, которой ты ласкала клитор, и нежно целует ладонь. Все это время он смотрит на тебя из-под густых ресниц, его глаза прикрыты. Хёнджин приоткрывает губы, и кончик его языка касается твоей кожи, а пальцы все так же крепко сжимают твое запястье. У тебя внутри все сжимается. Он околдовал тебя, и ему даже не пришлось стараться. Он еще раз прикусывает твои пальцы, а потом снова говорит, понизив голос: — С тобой невозможно думать ни о чем, кроме тебя, — выдыхает он. — Куда бы я ни повернулся, что бы я ни увидел, везде ты. Он снова меняет позу, опускается ниже и устраивается между твоих бедер. Свободной рукой Хёнджин стягивает с себя спортивные штаны и боксеры, оставляя их висеть на бедрах, и его член наконец вырывается из тесного плена и тяжело покачивается в прохладном воздухе. Его сотрясает дрожь, и ты понимаешь, что это и от холода, и от чувства облегчения, которое приносит внезапная свобода. Ты не сводишь глаз с головки, которая так соблазнительно блестит, что твоё тело пробирает дрожь. Рука, держащая твоё запястье, мягко надавливает, пока оно не оказывается прижатым к кровати над твоей головой. Хватка достаточно слабая, чтобы не причинить тебе боль, но достаточно сильная, чтобы удержать тебя на месте. Он опускает руку и обхватывает свой член, поглаживая его по всей длине, пока его взгляд блуждает по твоему телу. Он облизывает нижнюю губу, и ты завороженно наблюдаешь за тем, как его язык скользит по пухлым губам. Хёнджин такой красивый, такой милый в этот момент. Ты думаешь, что он снова что-то скажет, но тишину нарушают только его тихие вздохи и стоны. Он проводит рукой по члену, и от этих влажных звуков у тебя снова кружится голова. Затем он останавливается, наклоняется к тебе и нависает над тобой, так что его нос оказывается всего в нескольких сантиметрах от твоего. Его губы касаются твоих, а пальцы сжимают твоё запястье, словно он хочет отпустить тебя, но не может. Ты поднимаешь подбородок, чтобы поймать его губы, и из твоего горла вырывается тихий стон. Желание так сильно разгорается в тебе, что ты дрожишь всем телом. Хёнджин воркует тебе в губы, и ты чувствуешь, как он придвигается к тебе, пристраиваясь у входа. Он водит головкой члена по твоей промежности, собирая влагу, которая стекает из твоего пульсирующего лона на простыни, и использует её как смазку, чтобы головка члена легче вошла. Твои бедра непроизвольно вздрагивают, и он прерывает поцелуй, тяжело дыша. Вы оба опускаете взгляд и наблюдаете за тем, как он входит в тебя. — Черт, — шипит он, его глаза закрываются. От ощущения того, что твоё тело принимает его, по его спине пробегает дрожь. Он отпускает твою руку и опирается на локти, нависая над тобой, зарываясь пальцами в простыни у тебя над головой. Кончики его ушей порозовели, а рот приоткрыт, пока Хёнджин наслаждается теплом твоего тела. Он кладет голову тебе на шею. Он кажется тебе невероятно большим внутри. Ты так давно не чувствовала его так близко, что почти забыла, как хорошо он тебя наполняет. Он сдвигается и проникает еще глубже, и ты не можешь сдержать стон. Растяжение такое восхитительное, что твои бедра снова вздрагивают, а тело инстинктивно пытается прижаться к его члену, чтобы он оказался там, где тебе нужно. Он снова ругается, крепче сжимает простыни и прикусывает твою шею. — Ангел, — выдыхает он. Его горячее дыхание обжигает твою кожу. — Пожалуйста, не двигайся. Пока не надо, детка. Ты такая чертовски горячая. Его голос напряжен, в груди тяжело, как будто он едва сдерживается, чтобы не войти в тебя так, как ему явно хочется. От ощущения того, что он растягивает тебя, ты дрожишь, а твоё лоно пульсирует вокруг его члена. Кажется, что это длится целую вечность, но наконец Хёнджин полностью входит в тебя и прижимается бедрами, чтобы ты могла привыкнуть к его размеру. Его имя — как мантра на твоих губах, единственное связное слово, которое твой мозг способен выдавить из себя прямо сейчас. Он целует тебя в шею, чтобы успокоить, прижимается к тебе носом, облизывает нежную кожу, под которой бешено бьется пульс. — Такая тугая, ангелочек, — хрипит он. Его зубы впиваются в твою шею, оставляя еще один синяк. — Такая чертовски тугая для меня. Твои ногти впиваются в его спину, оставляя на лопатках красные полосы, пока ты пытаешься отдышаться под ним. Так приятно чувствовать, как его вес давит на тебя, позволяя ощутить каждое движение и пульсацию его тела, почувствовать, как он дрожит и трепещет. Хёнджин немного отстраняется, прежде чем снова войти в тебя, и все его тело сотрясается от усилий, которые ему приходится прилагать, чтобы сохранять этот медленный темп. Он по-прежнему прижимается лбом к твоей коже, его дыхание горячее и прерывистое, пока он снова и снова входит в тебя, медленно и неглубоко. От движений его члена у тебя поджимаются пальцы на ногах. Твои руки скользят с его спины на плечи, а затем на бицепсы, пальцы впиваются в кожу, оставляя полумесяцы, о которых ты даже не пытаешься сожалеть. Жар снова разливается по твоему животу, и чувствительность в пальцах ног и кончиках пальцев начинает угасать. Остаетесь только ты и Хёнджин. Художник и его муза. — Хёни, — выдыхаешь ты. — Хён… — Я знаю, детка, — хрипит он. Ты чувствуешь, как его губы скользят по твоей разгоряченной коже, оставляя поцелуи. — Я знаю. Я здесь, я здесь. Он наращивает темп, прижимаясь к тебе бедрами, чтобы войти как можно глубже. Твой мозг словно оцепенел, ты слышишь только шлепки кожи о кожу и влажные звуки, доносящиеся оттуда, где Хёнджин вдалбливается в тебя. Ты выгибаешься в его объятиях, и он кладет руку на изгиб твоей спины, прижимая тебя к себе так, чтобы с каждым толчком прижиматься к твоему сердцу как можно ближе. Когда он входит в тебя особенно резко и ты вздрагиваешь, он рычит, приподнимается на пятках и насаживается на тебя еще глубже. — Чертовски идеально, — стонет он. Хёнджин опускает руку и большим пальцем начинает ласкать клитор, кружа вокруг него и надавливая в такт своим толчкам. Ты произносишь его имя и выгибаешься навстречу его руке, а его толчки в ответ становятся все жестче и быстрее. От этого внутри тебя все сжимается, и ты чувствуешь, как напрягается все тело. — Покажешь мне эту радугу, детка? Будь хорошей девочкой и кончи для меня, ладно? Ты уже лихорадочно киваешь, не в силах вымолвить ни слова. Звуки шлепков вашей кожи друг о друга становятся все громче, и твои стоны сливаются с его стонами и тихими всхлипами, в которых звучит твоё имя. Это слишком — ты едва можешь дышать. Его рука, которая не ласкает твой клитор, находит твою и прижимает к животу, вдавливая ладонь в кожу под пупком. Когда ты чувствуешь это — едва заметное движение головки внутри, — ты стонешь и впиваешься ногтями в его руку. — Черт, — хрипит он. — Тебе нравится это, ангел? Тебе нравится чувствовать меня внутри? Отдаленная пульсация клитора — единственное предупреждение, которое ты получаешь перед тем, как тебя накрывает мощный оргазм. Ты выкрикиваешь имя Хёнджина, впиваясь ногтями в его кожу, чтобы хоть за что-то ухватиться. Оргазм накрывает тебя, словно электрический разряд, пробегая по позвоночнику и опускаясь к пальцам ног. Перед глазами все плывет, каждый толчок Хёнджина отзывается в голове вспышками разноцветных огней. От силы оргазма твоё лоно сжимается так сильно, что ты чувствуешь, как Хёнджин сбивается с ритма. Он наклоняется вперед, хватается за подушку у тебя за головой и зарывается лицом в твою грудь, крепко впиваясь в неё пальцами и подаваясь бедрами вперед. Он зажмуривается и впивается зубами в ткань твоей футболки, его дыхание становится прерывистым и резким. Тебе не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он кончает в тебя, наполняя тебя и окрашивая в белый цвет. Кажется, что вы оба еще долго не можете прийти в себя, прежде чем он осторожно вынимает из тебя член, постанывая от чувствительности. Ты почти не чувствуешь, как он скатывается с тебя, а мир все еще сильно накренился. Тебе требуется секунда, чтобы сфокусировать взгляд, пока ты тяжело дышишь. Хёнджин лежит рядом на боку, подперев голову локтем, и смотрит на тебя так, что у тебя перехватывает дыхание. Ты не видела этого выражения уже много месяцев — тихое благоговение, смешанное с искренним удивлением, словно он всё ещё не может поверить, что ты здесь. Что ты — реальна. Мысль о том, что спустя всё это время он всё ещё смотрит на тебя так, сбивает с толку сильнее любого прикосновения. Ты хочешь что-нибудь сказать. Пошутить. Задать вопрос. Удержать этот момент. Но усталость накрывает мягкой волной, тяжелее любых слов. Тебе удаётся лишь едва заметно улыбнуться, прежде чем веки становятся невыносимо тяжёлыми. Последнее, что ты чувствуешь, — это его осторожный, почти невесомый поцелуй на твоём плече. В нём нет спешки, нет требований. Только нежность. И ты позволяешь себе уснуть, убаюканная этим простым, тихим жестом — как обещанием, которое ещё не произнесли вслух. *** Когда ты просыпаешься спустя несколько часов, паники не возникает. Простыни всё ещё хранят тепло его тела, из ванной доносится шум льющейся воды, а между ног остаётся глухая, тягуче-приятная боль — напоминание, от которого внутри становится странно спокойно. Ты потягиваешься, чувствуя, как мышцы отзываются мягкой упругостью, и машинально тянешься к прикроватной тумбочке за телефоном. Телефона там нет. Зато есть сложенный лист бумаги. Ты моргаешь, окончательно просыпаясь, и включаешь лампу. Свет мягко разливается по комнате, и ты осторожно берёшь лист в руки. Это карандашный набросок тебя — спящей. Линии уверенные, узнаваемые, до болезненного интимные. Твоя фигура утопает в облаке цвета: глубокие синие и тёплые розовые оттенки перетекают друг в друга, рождая насыщенные пурпурные всплески. Краски будто дышат, растекаются по бумаге, складываясь в мягкие, едва намеченные сердечки. Ты задерживаешь дыхание. В самом низу, аккуратным почерком, выведено одно слово. Примирение.