100% сердца, 1% мозгов

      На пинолёте было единственное правило: не чудить. Потому что космос — дело не шуточное, и умирать из-за чьих-то странностей (странных мыслей, желаний, поступков) никому не хотелось. Крош же это единственное правило с треском и шумом нарушил на правах второго пилота.       Благо, пока ещё об этом никто не узнал. Хотя бы потому, что нарушение произошло где-то в его голове. Можно было, конечно, обратиться к Совунье как бортовому психологу, но Крош полагал, что там что-то сломалось, а не просто запуталось, поэтому надеяться можно было только на Пина или Лосяша, а такую тайну он им доверить не мог. (Потому что Пин — первый пилот, который, только узнав, отправил бы его в свободный космический полёт, а Лосяш — химик, который проводил опыты и испытания, в разряд чего Крош никак не хотел попадать.)       Оставался один выход — это мучиться и ходить со сломанной головой, которая думала, что ревновать Нюшу к Барашу — это хорошая идея. (Нет, не хорошая, это была плохая идея.) А началось всё из-за неё — конечно, из-за неё! Из-за кого же ещё?       То утро Крош встретил за штурвалом: его ночное дежурство вот-вот должны были сменить, но оставалось ещё около часа, поэтому он лишь безнадёжно зевал, глядя на бесконечно тёмные и скучные космические просторы.       В работе пилота не было никакой романтики — в этом он сполна убедился. Смотреть на приборы, держать руль и вглядываться только вперёд, даже не отвлекаясь на какие-нибудь кометы или планеты, проплывающие мимо. Не было ночи и дня — была только беспроглядная космическая темнота, уходящая бесконечно вперёд. Не было конечной точки — она существовала только на координатах и приборах, и Крош понятия не имел, как можно спокойно воспринимать примерный расчёт времени и расстояния до этой точки, когда он состоял из шестизначного числа.       Они что, бессмертные? Да Крош вообще сломан!       И вот именно тогда, когда он скучал, зевал, хотел спать и увидеть хоть что-нибудь интереснее сине-чёрных разводов с белыми крапинками за стеклом, пришла она и сломала его.       Вообще удивительным было то, что она встала в такую рань по земным часам. Обычно она просыпалась к обеду или, если и вставала рано, то потом полдня жаловалась на состояние, ходила недовольная и лохматая. Однако в этот раз у неё, очевидно, всё было хорошо: она потянулась, вытянув руки вверх, сладко зевнула и слегка поправила растрёпанные волосы, поднимаясь к нему по лестнице.       — Желать доброго утра или…?       — Доброго-доброго, — она встала позади него, безучастно окинув взглядом приборную панель и космическую даль, которая не менялась уже бог знает сколько. — Видимо, отменять ночные посиделки с Барашем имеет смысл: я выспалась первый раз за всё время.       Крош хмыкнул. Ещё бы! То ли всю ночь слушать его заоблачную поэзию, а то ли спать. Лично для Кроша второй вариант был очевиден. (Все эти стихи его в принципе утомляли и клонили в сон.) Он хотел сказать ещё что-то, но забыл, стоило Нюше лениво погрузить пальцы в его волосы и слегка поцарапать кожу головы.       Крош замер, будто в него воткнули штыри, пригвоздив к стулу. Она двигалась медленно, смотрела куда-то вперёд и никуда одновременно, дышала в его спину (он чувствовал это по тому, как надувается и сдувается её живот прямо за ним) и просто массировала кожу его головы. И всё. И больше ничего.       Её пальцы осторожно перебирали голубые локоны, уходили за уши, потирая там кожу, и возвращались к макушке. Как-то сами собой прикрылись глаза и голова запрокинулась назад, уперевшись в её грудь. Крош совершенно забыл про штурвал, про пинолёт и про весь этот дрянной космос. Он посмотрел на неё снизу вверх, кверху ногами, когда она остановилась и зевнула, прикрыв рот рукой.       Нюша опустила взгляд, всё ещё держа руки у просто горящих ушей. Его лицо выглядело милым и растерянным, особенно в перевёрнутом виде, чему она улыбнулась. Неосознанно обвела пальцами линюю подбородка, плавно соскользнув на шею и остановившись на плечах. Перед тем, как отойти, Нюша что-то хмыкнула сама себе и легко ударила его по кончику носа пальцем, оставив без слов, без мозгов и без кислорода.       Крош смотрел ей вслед до тех пор, пока фигура совсем не спустилась, скрывшись из виду. Затем перевёл взгляд на приборы и спешно схватился за руль, выровняв положение пинолёта.       Вот когда-то тогда она его и сломала. Копошась в его волосах и касаясь его кожи, что-то там, в голове, перещёлкнула, переклинила, а, может, и выдрала с корнями. Иначе Крош не может объяснить, почему теперь всё стало как-то по-другому. Он посмотрел на неё, будто наконец открытыми глазами, и осознал, что она девушка. Во всех смыслах девушка — с фигурой, волосами, голосом, глазами и теми пальцами, которые массировали кожу его головы.       И оказывается, у них было много общего! Например, они оба были в составе экипажа пинолёта — ну это весомо, знаете ли. Или они оба принимали душ по четвергам (впрочем, это в целом был день чистоты для всей команды, но это не имеет значения!). Они ели в столовой и имели общих друзей — тоже ведь не просто так! Единственное, что Крошу в этой общности внезапно перестало нравиться — это Бараш. И не то, чтобы он прям не отлипал от Нюши, но в космосе, в ограниченном пространстве пинолёта, кажется, их близость только усилилась. (Хотя бы потому, что тут больше нечем было заняться.)       Он ходил за ней попятам, занимал всё её свободное время и даже ночь, когда Нюша всё-таки не могла от него отделаться и была вынуждена слушать бесчисленное количество любовных стишков до утра. А Крош уверен, что она была вынуждена! Потому что, когда действительно чего-то хотят, не вздыхают так томно, не зевают так часто и не отводят скучающий взгляд, пытаясь найти хоть что-нибудь интересное в железяках рядом. (А Крош всё это видел, конечно, не потому что наблюдал…)       И однажды она подтвердила все его догадки, когда в преддверии той самой очередной бессонной ночи, ворвалась в его каюту, чтобы спрятаться. Крош уже спал, а потому вокруг было темно. Она на ощупь добралась до кровати и осторожно толкнула его в бок. Крош с трудом разлепил глаза, туго соображая после прошедшего дежурства у штурвала. Он лишь увидел её светящиеся в темноте глаза, свисающие волнами волосы и почувствовал знакомые пальцы на своём боку и плече.       — Ты же не против, если я у тебя останусь? — прошептала она, будто тут был ещё кто-то, кого нельзя было будить. — Бараш уже вот здесь со своей поэзией, а я спать хочу!       Крош перевалился на другой бок и приподнялся, оперевшись о руку.       — Я не против, но… — он растерянно очертил пространство вокруг себя, погружённое в темноту. — Но у меня всего одна кровать…       Нюша фыркнула и махнула рукой.       — Да, брось, не чужие же люди! — она скинула тапочки и полезла через него к стенке. Крош опешил и даже не успел ничего сказать, лишь откинув одеяло, чтобы она могла лечь.       И Нюша легла, рядом с ним, подтянув к себе подушку и закутавшись в одеяло. Крош опустился рядом, близко, потому что подушка была не такой большой и не расчитывалась на двоих. И Нюша тут же его обняла, закинув ногу ему на живот, потому что вдвоём лежать было тесно. Крош редко дышал, чувствуя её нос в своём ухе и руку на груди, смотрел в потолок.       Лежать вот так, в обнимку, оказалось тепло и мягко, будто матрас был воздушным, а вокруг — одни подушки. И он слишком устал, чтобы пытаться додуматься в этой ситуации хоть до чего-то, потому быстро вырубился в объятиях неофициальной девушки своего друга, приобняв её руку на своей груди, а второй рукой стараясь не шевелить лишний раз, потому что она была зажата между её телом и кроватью.       Проснулся он раньше и не сразу осознал, что изменилось за ночь. Он только увидел перед собой сонное личико Нюши и слабо улыбнулся, всё ещё сквозь сон. Она выглядела так смешно и мило, посапывая на его груди и обнимая его плечи. А потом Крош понял, что и сам обнимал её: утыкался подбородком в макушку, спетался ногами, поглаживал спину. Утром, после сна, это было так нежно и естественно, словно сварить себе кофе, посмотреть в окно и зевнуть.       Пока этого ещё не было заметно, он осторожно погладил её по волосам и всмотрелся в розовое спящее лицо. От её тела исходило тепло, и от того, что она прижималась к нему, этого тепла было будто слишком много.       Почувствовав размеренные поглаживания по голове, Нюша проснулась. Она раскрыла глаза, причмокнула губами, потянулась под тяжестью его рук и зевнула в Крошеву грудь. И она ничего не сказала, лишь глядя на него снизу своими сонными глазами из-под густых ресниц.       — Спасибо, — всё-таки ворвалось в тишину её голосом. Она чуть поднялась и выпуталась из объятий, поэтому теперь они лежали на подушке, носами задевая друг друга.       — За что? — Кроша обжигало её дыхание, он скользил взглядом по лицу перед собой, будто изучая заново.       — За то, что не прогнал и спрятал от Бараша. Кажется, сегодня я спала лучше, чем когда-либо, — она погладила его по щеке, будто в знак признательности, и лениво поднялась.       — Я тоже, — шёпотом признался Крош, когда Нюша уже перелезла через него и обувала розовые тапочки. Он схватил её за руку. — Что это значит?       Нюша подняла брови, чуть склонив голову, отчего её распущенные красные волосы водопадом спали на плечо.       — Что «это»?       Крош погладил её запястье большим пальцем, сжав покрепче.       — Всё это.       Нюша закусила губу и задумчиво отвела взгляд. Возможно, знай она ответ, было бы намного легче. Но вместо того, чтобы его найти, она только вновь посмотрела на Кроша сверху вниз и улыбнулась. Крош затаил дыхание, когда она наклонилась к его лицу и заправила непослушные порядки волос за ухо. Её ладони легли к нему на грудь, и он дотронулся пальцами её щеки, когда их губы соприкоснулись.       Так осторожно и невесомо, будто ничего и не было вовсе, всего на пару секунд. Крош соскользнул ладонью на её затылок и приподнялся, чтобы поцеловать вновь, на этот раз менее целомудренно, более глубоко, более чувственно. И он ощутил единение — полную бескрайность вселенной рядом с ней. Когда Нюшины губы были такими мягкими и пухлыми по сравнению с его. Когда её кожа была такой нежной, а дыхание горячим.       Он думал, что сломался ещё давно? О, нет, он сломался сейчас — разделился на до и после, на «без неё» и «с ней».