Ошибки в расчетах.

      В кабинете директора Незу всегда пахнет бергамотом и старыми секретами. Это единственное место в UA, где я позволяю себе не сканировать потолок на наличие турелей каждые пять секунд. Незу — единственное существо, чьи шахматные ходы заставляют мои синапсы искрить от чистого удовольствия.       — Ваш ход, Хисаши-кун, — Незу изящно подталкивает пешку. — Вы сегодня медлительны. Неужели партия с ВЗО в реальном секторе экономики отнимает столько сил?       Я поправляю манжету своего угольно-черного пиджака. Кожа перчаток едва слышно скрипит.       — Жить дорого, директор. А банкротить собственного отца — это проект на миллионы. Но я здесь ради тишины. И ради этого.       Я достаю из внутреннего кармана герметичный контейнер. Внутри — два идеальных шарика пломбира, усыпанных шоколадной крошкой, которая стоит как небольшая квартира в Мусутафу. Моя единственная слабость. Мой якорь.       I see a red door and I want it painted black... — строчки старого хита всплывают в голове, когда я смотрю на доску. Черные фигуры. Всегда черные. Чтобы не напоминать себе о белизне отцовских волос.

И в этот момент реальность дает сбой.

      Воздух в кабинете сворачивается в тугую спираль, пахнущую озоном и жженой бумагой. Незу замирает с чашкой в лапах. Я инстинктивно тянусь к кобуре под мышкой, но замираю.       Из пространственной прорехи на ковер вываливается нечто. Мелкое, угловатое, в обносках, которые когда-то были школьной формой, и с копной... абсолютно белых, пепельных волос.       Мальчишке на вид лет двенадцать. Он худой до прозрачности, его лицо исцарапано, а в руках он сжимает пожелтевшую тетрадь.       Том №3. Я узнаю этот почерк на обложке даже спустя десятилетия паранойи. «Как не сдохнуть завтра. Вариант А: Подвал. Вариант Б: Вентиляция».       Маленький я. Из того времени, когда «папа» еще был Богом, а мир — камерой пыток.       Он вскакивает, дико озираясь. Его глаза — мои глаза, но полные такого первобытного ужаса, от которого у меня сводит шрам под лопаткой. Он видит Незу. Видит меня.       — Это... это еще одна иллюзия? — его голос дрожит, срываясь на ультразвук. — Отец сказал, что если я снова попытаюсь сбежать, он заставит меня смотреть, как он забирает причуды у моих одноклассников. Это сон?       Я медленно убираю руку от оружия. Мое сердце бьется в ритме Paint It, Black. Тяжело, вязко.       — Нет, малыш, — говорю я, и мой голос звучит непривычно мягко даже для меня самого. — Это не сон. И его здесь нет. Здесь вообще никто не может причинить тебе боль.       Маленький Хисаши пятится, спотыкается о ножку стола и замирает, глядя на меня. Он сканирует мой костюм. Мои часы. Мои черные волосы. Он делает то, что мы умеем лучше всего — он начинает бормотать.       — Костюм итальянского кроя, усиленные швы, скрытая кобура, запах дорогого парфюма и... шоколада? Волосы покрашены, пигмент глубокий, скрывает альбинизм. Взгляд... — он сглатывает. — Взгляд человека, который убил своего страха больше, чем я видел людей. Кто ты?       Незу тихо ставит чашку.       — Мальчик мой, перед тобой — лучший аудит твоей собственной жизни. Я встаю. Дорогой шелк пиджака обволакивает меня, как доспех. Я подхожу к нему, и он сжимается, ожидая удара. В его времени рука взрослого мужчины всегда означала боль. Я опускаюсь на одно колено. Прямо на дорогой ковер Незу. Мне плевать на складки на брюках.       — Я — это ты, когда мы наконец перестали бегать, — я протягиваю ему вторую ложку. — И когда мы поняли, что выглядеть дорого — это лучшая месть.       Он смотрит на ложку, потом на контейнер с мороженым. Его глаза расширяются. В его 2100-х или когда он там застрял, пломбир был роскошью, доступной только после удачного допроса.       — Ты... ты ешь это? Просто так? — он берет ложку дрожащими пальцами.              — Я ем это, когда хочу. И никто не смеет мне указывать. Особенно он.       Он пробует первую ложку. Холод обжигает его горло, сладость и хруст шоколада заставляют его зажмуриться. И тут его прорывает. Он начинает плакать.       Молча. Крупные слезы катятся по грязным щекам, оставляя дорожки на его «бюджетном» лице.       — Он сказал... он сказал, что я никогда не буду свободным, — всхлипывает мелкий я, прижимая к груди свою тетрадь. — Что я — просто запасная деталь. Что я должен записывать всё, чтобы он мог использовать это против мира. Я ненавижу эти тетради! Я ненавижу этот почерк!       Я притягиваю его к себе. Это странно — обнимать самого себя из прошлого. Он пахнет гарью и страхом. Я пахну успехом и Россией.       — Послушай меня, — я заставляю его посмотреть мне в глаза. — Тетради — это не твои кандалы. Это твой чертеж его гибели. Ты запишешь всё. Каждую его слабость. Каждый его вздох. А потом... потом ты уедешь в страну, где снег скроет твои следы. Ты встретишь женщину, которая пахнет весной. У тебя будет сын, который станет самым великим героем, даже не имея причуды в начале.       — Сын? — он вытирает нос рукавом. — У меня будет семья? Не... не такая, как эта?       — Настоящая. И ты будешь покупать ему самое дорогое мороженое. И ты покрасишь волосы в черный, чтобы он никогда не видел в тебе того монстра.

      No more will my green sea go turn a deeper blue...

      Пространство начинает мерцать. Время — суровая бухгалтерша, она не прощает лишних минут в чужом столетии.               — Мне пора? — он вцепляется в мой лацкан.       — Да. Но запомни: когда тебе будет совсем хреново, когда он запрет тебя в том подвале в Хосу... просто бормочи. Бормочи план. Считай секунды. Жить — это дорого, Хисаши. Но оно того стоит.       Я снимаю со своей руки часы. Те самые, за миллион йен. И застегиваю их на его тонком запястье, поверх грязного рукава.       — Маяк. Если потеряешься — посмотри на время. Оно на твоей стороне. Он кивает, его лицо на мгновение освещается странной, еще не шпионской, а просто детской надеждой.       — Шоколадная крошка... — шепчет он. — Я запомню.

Вспышка. Озон. Тишина.

***

      Я снова сижу в кресле. На ковре пусто. Только капля растаявшего пломбима напоминает о том, что здесь был призрак. Незу внимательно смотрит на меня.       — Вы отдали ему часы с GPS-трекером, настроенным на временные колебания, и встроенным передатчиком данных?       — Я отдал ему шанс не сойти с ума, — я поправляю галстук, который внезапно стал казаться слишком тугим. — И, кажется, я только что взломал собственное прошлое.       Я беру ложку и доедаю остатки мороженого. Шоколад хрустит на зубах. Где-то там, в темном прошлом, маленький мальчик с белыми волосами сейчас смотрит на дорогие часы и впервые в жизни не боится своего отца. Потому что он знает: в будущем он будет выглядеть лучше, чем когда-либо.       — Ваш ход, Незу, — говорю я, глядя на доску. — Кстати, выставите счет за ковер моей бухгалтерии. Я сегодня плачу за всё.