Материнская среда

Алиса сидела на холодном бетонном полу цеха, прижав колени к груди. Вокруг пахло железом, старыми проводами и едва уловимой влажностью — запахом, который казался ей чужим, но почти родным. Мэйбл устроилась рядом, её косички скользнули по полу, легкие движения вызывали тихое эхо. Остальные — Этан, Маркус и Нолан — занимали свои места: у стен, возле усилителей, проверяя струны, кабели и карабины. — Хочу знать о вас, — сказала Алиса, чувствуя, как горло сжимается от напряжения. — Не про фабрику, а про вас. Кто вы такие. Этан затянулся сигаретой, дым кружился в свете старых ламп. Его взгляд был устремлён в пустоту, словно он пытался найти прошлое среди ржавых труб. — Я рос один, — начал он, голос ровный, почти монотонный. — Моя мать была властной и холодной, отец исчез рано. Дом был тюрьмой, но я не умел выйти за пределы. Музыка стала моим единственным якорем в реальности. Я мог играть, и мир вокруг замедлялся. Здесь, среди вас, я впервые понял, что могу быть частью чего-то, чего не разрушил. Алиса почувствовала лёгкую дрожь, глядя на него. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах скрывалась пустота детства, которое он не прожил. Маркус поднял взгляд, сжав карабин. Он выглядел как человек, который видел слишком много боли, чтобы удивляться ещё чему-то. — Я рос на окраине, — сказал он. — Отец ушёл, когда я был маленьким, мать боялась меня и себя. С улицы приходилось красть, чтобы выжить, чтобы просто есть. Школа и правила общества были чужды. Здесь я впервые понял: есть место, где я могу быть собой, хоть и среди ужаса. Музыка — это оружие и щит одновременно. Нолан усмехнулся, легко перебирая пальцами струны на пустой гитаре. — Моя история коротка. Родился в семье музыкантов, но никогда не хотел быть их копией. Я искал свободу и нашёл её здесь, среди разрушенного, среди звуков, которые никто больше не слышит. Музыка — это я, я — музыка. Алиса перевела взгляд на Мэйбл. Её маленькая фигура, казалось, вытягивала свет из темного цеха, но в глазах был холод и сосредоточенность, которых не ожидала увидеть у четырнадцатилетней девочки. — А ты? — спросила Алиса. — Я всегда была слишком чувствительной, — тихо сказала Мэйбл, переплетая пальцы. — Слишком быстрой, слишком шумной, но на самом деле я слышала слишком много: чужой страх, чужую тревогу, чужую боль. Они все были вокруг меня, даже когда меня никто не трогал. Здесь я учусь быть сама собой и понимать, как с этим жить, а не бояться. Этан кивнул, словно подтверждая слова девочки: — Именно поэтому мы держимся рядом с ней. Инфанты слушают её. Остальные — нас. Она не просто проводник. Она — якорь. Алиса сжала колени и вдохнула глубоко. Она начала понимать, что каждый здесь выжил не случайно. Каждый нес свой груз, но нашёл способ примириться с ним через музыку, через ритм, через шум и вибрацию. — Я хочу знать ещё больше, — сказала она, почти шепотом. — Как вы оказались здесь? Этан бросил взгляд на потолок цеха. — Я искал убежище после того, как понял, что жизнь снаружи меня убивает медленно. Любовь, работа, рутина — всё это душило. Я понял, что могу уйти только туда, где смерть не приходит напрямую, но присутствует постоянно. Здесь я нашёл её, в музыке и страхе. Маркус добавил: — Я сбежал из города, потому что понял, что улица больше не даёт свободы. Здесь — свои правила, свои опасности. С каждым ударом гитары, с каждым взрывом баса я чувствую контроль, который мне никогда не дали дома. Нолан тихо рассмеялся: — А я сбежал просто от того, что любил музыку больше, чем людей. Здесь я понял, что можно любить и то, и другое — опасность и звук. Мэйбл посмотрела на Алису, глаза её светились странным детским спокойствием: — Я выжила потому, что колония приняла меня. Частично я сама — инфант, частично — человек. Я могу чувствовать их голод, их тревогу, их ритм. Если не играть, они становятся шумными и опасными. Я — посредник, и это единственный способ выжить. Алиса поняла: каждый из них здесь держится не только за себя. Они держатся друг за друга и за то, что когда-то поглотило всех остальных. — И музыка? — спросила Алиса. — Это всё, что держит вас вместе? Этан кивнул: — Музыка — это жизнь. Музыка — это барьер между нами и прошлым, между нами и колонией. Если ритм сбивается — всё оживает. Мэйбл добавила: — И ещё это память. Память детей, которых не вернули. Их страх, боль, крик — всё живёт в колонии. Мы слышим их через вибрации, через звук. И если мы потеряем ритм… они придут. Алиса прижала руки к груди, ощущая, как холод пробегает по телу. — Я хочу остаться, — сказала она, почти шепотом. — Я хочу играть. Мэйбл слегка улыбнулась. — Тогда ты часть нас. Часть договора между музыкой и голодом, между памятью и телами, которые никогда не забываются. Где-то глубоко под ними, в бетонных трубах и резервуарах, что-то сжалось и зазвучало тихим, едва слышным ритмом. Инфанты слушали. И Алиса впервые почувствовала, что она уже не может уйти. — Сейчас мы покажем тебе кое-кого, — сказала Мэйбл, сжимая перила лестницы. Цеха постепенно сжимались, когда группа Алисы спускалась вниз по бетонной лестнице к самым тёмным подземельям фабрики. Генератор выдавал тусклый гул, перемежавшийся с каплями воды, стекавшими с потолка. Стены были покрыты плесенью и трещинами, и каждый шаг отдавался эхом, которое звучало почти живым, как будто кто-то наблюдал за ними. — Здесь живёт человек, который помнит всё, — сказала Мэйбл, прижимаясь к перилам. — Тот, кто давно знаком с нами. Тот, кто строил колонию вместе с ними. Алиса вздрогнула. Она ожидала увидеть сухого, нервного учёного с очками. Но Мэйбл усмехнулась, словно заранее предвидела её мысли: — Он совсем другой. Ты удивишься. Маркус первым заглянул в самую широкую комнату под лестницей, осторожно проверяя углы. Этан и Нолан шли следом, а Алиса замыкала хвост группы, ещё не решаясь спускаться слишком быстро. В углу, под старым люком, почти касающимся бетонного пола, стояла дверь, усыпанная странными наклейками: радужные котята, аниме-персонажи, дурацкие граффити и рисунки куриц с пятью лапами. Понял, делаем связную и атмосферную сцену, где: Мильям — старый знакомый, харизматичный и слегка безумный, но дружелюбный.Он лично осматривает Алису, интересуется её состоянием, задаёт вопросы о том, что её привело сюда.Финик — просто питомец, котёнок-инфант, который сопровождает Мильяма, создавая лёгкий хаос, но не участвует в «эксперименте».Атмосфера — подземелье, хаотично оформленные стены, пианино, утки, кринжовые песни по радио.Группа пришла не по приколу, а чтобы узнать, как контакт с Лактисином и колонией повлиял на Алису. — Сейчас мы покажем тебе кое-кого, — сказала Мэйбл, сжимая перила лестницы. Цеха сжимались по мере того, как группа Алисы спускалась по бетонной лестнице к самым тёмным подземельям фабрики. Генератор тихо гудел, капли воды с потолка роняли холодные точки на спины. Стены были покрыты плесенью и трещинами, а каждый шаг отдавался эхом, которое звучало живым, словно кто-то наблюдал за ними. — Здесь живёт человек, который знает о колонии всё, — тихо добавила Мэйбл. — Он давно знаком с нами. И он сможет объяснить, что с тобой происходит. Алиса напряглась. Мысль о том, что кто-то изучает её, вызывала странное ощущение тревоги и любопытства одновременно. Дверь в конце коридора была усыпана наклейками: радужные котята, аниме-персонажи, граффити и дурацкие рисунки уток с пятью лапами. Изнутри доносился скрип пианино и дребезжащий, слегка кринжовый голос старого радио с песнями, странными, смешными и немножко аморальными. — Ах, мои старые друзья! — раздался громкий голос. — И новые лица! Добро пожаловать! Мужчина вышел из тени. Длинные бирюзовые волосы свободно спадали до пояса, одна фиолетовая прядка выделялась на фоне остального цвета. Тёмно-карие глаза блестели азартом и озорством. Он был в халате и труселях с утками. На пианино прыгал маленький котёнок — Финик. Он играл с клавишами, создавая трескучие, вибрирующие звуки, и время от времени прыгал на плечо Мильяма, чтобы следить за происходящим и бросать осуждающие взгляды. — А, вот и вы! — громко сказал он. — Вы пришли не просто так, верно? Алиса, дорогуша, подходи сюда. Я хочу узнать, что тебя сюда привело. Алиса медленно подошла. Мильям внимательно посмотрел на неё, наклоняясь поближе, будто изучал не объект, а старого знакомого. Он провёл рукой по её плечу, затем слегка прикоснулся к руке, наблюдая за реакцией. — Расскажи, — сказал он тихо, но громко для себя, словно проговаривал вслух каждую мысль. — Что привело тебя сюда? Что заставило оставить старый мир с его правилами, с его… скукой? Алиса замялась, ощущая тепло и странное доверие, исходящее от него. — Я не могла оставаться там, — сказала она, — в квартире… в отношениях… всё удушало. Я… искала… что-то другое. — Ага, — кивнул Мильям. — Я понимаю. Здесь нет случайностей. Колония реагирует на тех, кто ищет что-то, кто не может жить в привычной форме. Ты слышишь их, правда? Они шепчут тебе ритм. Финик прыгнул на пианино, исполняя короткую серию вибрирующих нот. Мильям засмеялся, слегка похвалив котёнка: — Он просто питомец, шумный и любопытный. Не бойся его. — Мы пришли, чтобы понять, как фабрика влияет на Алису, — сказала Мэйбл, стоя рядом. — Отлично, — сказал Мильям, оглядываясь на группу. — Присаживайся, не стесняйся, сейчас тебе вколю конскую дозу Эфедрина) Ладно, извини, давай, иди сюда.. Алиса села на низкий бетонный выступ и посмотрела на Мильяма. — Слушай, — сказала она осторожно, — а чем ты тут вообще занимался всё это время? Мильям широко улыбнулся, отбросив волосы назад, и внезапно выдал с полной серьёзностью: — А я пиздец детей люблю! В комнате повисла пауза. Мэйбл и остальные члены группы смотрели на него с осуждением, как будто услышали нечто отвратительное. Маркус зажмурился, Этан приподнял брови, а Алиса чуть не отпрыгнула от стула. — Что? — сказал Мильям, делая драматический взмах руками. — Я пошутил! Он шагнул к пианино и сел, будто смешная фраза была частью представления. — На самом деле… — продолжил он, улыбаясь хитрой улыбкой, — у меня батя тут главный был. Как только он отбросил коньки, пришлось ехать сюда, переворачивать колбочки, ерундой страдать… но я? Я тут просто по приколу сидел. Воровал метамфетамин у военных и бесил их треш-ремиксами на их любимые песни! Алиса приподняла бровь: — Ты… серьёзно? — Полностью! — Мильям хлопнул по пианино, отчего Финик подпрыгнул на клавиши. — Мне было семнадцать, и они слава тебе господи, что меня не пустили на колбасу. Повезло, хахах! Он наклонился к Алисе и сказал тихо, но с игривым блеском в глазах: — А когда лавочку прикрыли, я остался. Тут тихо. Можно синтезировать наркоту, можно экспериментировать, мусора за жопу не укусят. Финик прыгнул на плечо Мильяма, слегка запрыгивая на его волосы и лапами проверяя его карманы на наличие того, чем он обещал не заниматься — А этот малыш — Финик, — сказал Мильям, поглаживая котёнка, который вытаскивал наркоту из его халата — Мутировал, сука умный. Закладки кидает время от времени, проверяет территорию, следит, чтобы никто не ходил из гражданских. Одного мальчика, что по заброшкам лазить любил он заживо сожрал. Алиса вздохнула, одновременно шокированная и завороженная. — И ты всё это время… просто развлекался? — спросила она. — Ха! — громко засмеялся Мильям. — Развлекался и жил. Музыка, котёнок, колбочки… Иногда я смотрю на всё это и думаю: мог бы жениться, борщи рожать, детей варить, там..— он подмигнул. — Слушайте, главное, что я тут остался. Вы без меня бы тут и дня не продержались. Так или иначе, я инфантов переодически травлю, что шибко не разрасталась. Отвратительные создания, поэтому у меня в стенах специальная установка. На мой этаж эта дрянь не проберется, а Мэйбл достаточно вколоть антидот от смертоносных ядов. Финик мяукнул и подпрыгнул на пианино, разбив пару клавиш, издав глухой треск, указывая что пора успокоиться. Мильям рассмеялся,нежно хлопая по котёнку: — Видите? Он всё контролирует. Маркус наконец сказал с усмешкой: — Ты реально псих, чувак. Мог бы подыграть образу серьезного ученого там… — Ага, — Мильям пожал плечами и снова улыбнулся. — Еще чего. Алиса впервые почувствовала странное облегчение. Этот человек не только их старый знакомый, но и кто-то, кто может объяснить ей, что происходит с её телом и разумом, не осуждая, а с юмором и странным чувством свободы. — Так вот, — сказал он, подпрыгивая на табурете. — Тут тихо, можно изучать колонию, синтезировать всякую ерунду, и… играть на пианино. Финик при этом следит, чтобы никто не прошёл. И, как будто в подтверждение, котёнок снова прыгнул на клавиши, издав вибрирующий скрип, от которого стены подземелья будто зашевелились. Мильям улыбался, глядя на Алису и группу: — А теперь, друзья, посмотрим, что с вашей знакомой будет, если она не будет принимать антидот.. — Спокойно, мы не собираемся её убить. Это демонстрация. Он взял планшет с мерцающим экраном, на котором отображались схемы, графики и показания биометрических датчиков, аккуратно прикреплённых к руке Алисы. — Смотрите, — сказал он, указывая на график. — Контакт с Лактисином меняет тело. Первое — нервная система реагирует гиперчувствительно. Алиса начинает ощущать колонию на уровне тактильных ощущений. Она чувствует каждое движение, каждую вибрацию Инфантов. Алиса сжала руки в кулаки, слегка вздрагивая, когда Финик с тихим мяуканьем пробежал по клавишам пианино. — Второе — внутренние реакции организма, — продолжал Мильям. — Кожа, мышцы, сосуды реагируют на гормоны стресса. Если не принимать антидот, уплотнения под кожей начинают разрастаться, тело частично перестраивается… болезненно, но постепенно. Выглядит это странно и пугающе, но организм пытается адаптироваться. Маркус нахмурился: — Значит, она может… мутировать? — Да, — кивнул Мильям. — Но не в классическом смысле «монстра». Это постепенная регенерация и адаптация. Иногда появляются лишние складки, уплотнения, локальные пульсации под кожей. Это не смертельно, но… неприятно. — Я вижу, — сказала Алиса, слегка бледнея. — Я уже ощущаю это… — Именно! — воскликнул Мильям, почти радостно. — Это и есть твоя связь с колонией! Но антидот блокирует самые опасные реакции, удерживает тело от деструкции. Без него тело постепенно перестаёт сопротивляться. Он сделал паузу, посмотрел на всех, и голос стал мягче: — Я могу наблюдать за этим, корректировать, помогать ей, но мне нужно знать всё: что она ощущает, что она думает. Алиса, ты должна довериться. Она кивнула, чувствуя странное спокойствие, хотя внутри бурлило напряжение. Мэйбл и Маркус стояли рядом, внимательно наблюдая, не отводя взгляда. Ученый достал пару инструментов: небольшой сенсор для измерения температуры кожи, лёгкий электрод для фиксации мышечных сокращений. Он аккуратно прикладывал их к рукам и плечам Алисы, не причиняя боли, но позволяя ей ощущать каждое движение организма. — Если она перестанет принимать антидот, — объяснил он, — пульсации станут сильнее, кровообращение изменится, мышцы будут непроизвольно сокращаться, нервная система перегрузится… Это не страшно для жизни, но очень неприятно. Инфанты реагируют на её состояние мгновенно. Алиса почувствовала лёгкое покалывание по всему телу, будто колония «зашевелилась» под кожей. Он отпустил инструменты, откинулся на стул, улыбаясь с легким безумием: — Теперь понимаешь, почему я здесь. Не для того, чтобы кого-то мучить, а чтобы наблюдать, корректировать, удерживать этот хаос в границах. Финик снова прыгнул на пианино, издавая дребезжащие ноты, а Мильям, глядя на Алису, сказал тихо: — Ты особенная. И теперь мы будем работать вместе.