Мёртвая русалка

— Чего грустишь, сестрица? — тихий, словно шелест камыша, голос вывел меня из задумчивости. К мне подплыла Глаша, вся зеленая, как первая весенняя тина. Ее светло-зеленая кожа отливала перламутром в тусклом свете, болотного цвета хвост бесшумно рассекал воду, а волосы, цвета запоздалых водорослей, струились по плечам. Я не стала ничего скрывать. Тоска была тяжелым камнем на сердце. — Скучно мне здесь, Глашка. Не могу я здесь больше быть. Душа на волю просится. Она нахмурилась, и тень заботы легла на ее милое лицо. — Уходи, Ясечка, — прошептала она, и ее прохладная ладонь легла на мою руку. Видя мое удивление, добавила: — Я вижу, как ты здесь сохнешь. Словно речка на мели. Не могу больше смотреть, как ты мучаешься. В горле у меня встал комок. — Спасибо, — выдохнула я, и первая за долгое время искренняя улыбка тронула мои губы. Я притянула ее к себе, ощутив знакомый запах влажной травы и речных цветов. — И девочки тебя поддержат! — вдруг встрепенулась она, и ее глаза заискрились решимостью. — Поплыли! *** — Девчата! — звонкий голос Глаши, словно колокольчик, разнесся по заводи, сзывая русалочек из прибрежных ив и с глубины. Сначала показались одна, потом другая, вот уже с десяток хвостов мелькали в воде, приближаясь к нам. — Что такое? — Что стряслось? — Чего звала? Их голоса, переливчатые и звонкие, сливались в тревожный хор. — Сёстры... — я запнулась, чувствуя, как подступают слезы. Как сказать им, своим подругам, сестрам по судьбе, что ты их покидаешь? — Я... я хочу уйти из топей. Наступила тишина, густая и тягучая, как ил. А потом взорвалась: — Что?! — Как уйти?! — А мы?! — Почему?! — Простите, — прошептала я, виновато опуская голову. Вода казалась вдруг ледяной. — Но душно мне здесь. Не мое всё это. Душа на волю просится. И в ту же секунду я почувствовала на своем плече твердую, спокойную тяжесть. Это была рука Алёны, самой старшей из нас. Ее мудрые глаза смотрели на меня без упрека, лишь с легкой грустью. — Яся, если ты так решила, мы не будем тебя держать. Это твоя жизнь, — ее голос был тих, но полон силы. Она обвела взглядом всех и вдруг воскликнула, разрывая пелену грусти: — А значит, устроим прощание! Настоящее! И тут на меня нахлынула волна сестринской любви. Меня обнимали, кто-то плакал навзрыд, прижимаясь мокрой щекой к плечу, кто-то шептал на ухо: «Ты обещаешь навещать?», кто-то судорожно сжимал мою руку, желая счастливой дороги. И ни в одном взгляде не было осуждения или обиды. Они понимали. *** Я ушла глубокой ночью, когда луна висела над болотом бледным серпом. Вода струилась с моих плеч, покидая родную стихию. Я шла по тропинке, что вела в деревню, — ту самую, по которой мы бегали каждую ночь на Русальную неделю, когда граница между мирами истончалась до шепота. И с этим шагом, с каждым отдалением от топей, во мне рождалась новая жизнь. Жизнь, полная опасностей, чудес и неизведанных путей. Моя жизнь.