Свитер, который пахнет ошибкой

***

Жили-были двое парней. Один миловидный брюнет ростом сто восемьдесят один, второй — очаровашка пониже. И разбежались они три месяца назад. И первый же их спор после расставания был о том, кто забыл закрыть окно и впустил сквитаться все тепло. Шин Чонхван стоял на пороге бывшей квартиры и чувствовал себя идиотом. Потому что приперся под дождь без зонта, потому что накрутил себя в машине, потому что вместо «здравствуй» хотелось сразу вмазать — то ли по стенке, то ли по губам, то ли просто навалять себе за то, что до сих пор помнит, какое у Ханджина лицо по утрам. Дверь открылась. Ханджин был в трусах и растянутой майке. Волосы торчали в разные стороны, под глазами — синева, на скулах — небритость в три дня. — О, явился, — сказал Ханджин таким тоном, будто Чонхван выносил мусор, а не исчезал из жизни на девяносто суток. — Проходи. Только разуйся, я полы мыл. Чонхван разулся. Прошел в комнату. Квартира выглядела так, будто здесь либо живет очень занятой человек, либо очень депрессивный. Везде чашки, на стуле гора одежды, на подоконнике пепельница с окурками — Ханджин же вроде бросил. — Куришь? — А тебе какое дело? — Никакого. Чонхван открыл шкаф и начал выгребать свое. Футболки, джинсы, те носки, которые Ханджин ненавидел за то, что они вечно теряли пару. Пакет наполнялся быстро, но в шкафу оставалось еще. — Ты что, половину гардероба здесь забыл? — Ты не звонил. Я думал, сам привезешь. — Я думал, ты придешь раньше. Пауза. Неловкая. Липкая. Такая, что хоть ножом режь и на бутерброды намазывай. Чонхван выдохнул и сел на край кровати. Посмотрел на Ханджина. Тот стоял у окна, скрестив руки на груди, и делал вид, что его очень интересует вид на мокрые крыши. — Как ты? — Нормально. — Врешь. — Ты тоже. И это была правда. Чонхван выглядел так, будто спал еще меньше Ханджина. Рубашка мятая, под глазами тени, на скулах — злость, которая не знает, на кого вылиться. — Зачем ты пришел? — За вещами. — Вещи в шкафу. Бери и вали. — А если не только за вещами? Ханджин обернулся. Посмотрел тяжело. Так, что Чонхвану захотелось провалиться сквозь кровать, этажом ниже, в квартиру к старой кошатнице, которая вечно слушает радио и пахнет валерьянкой. — А зачем еще? Сказать, что скучал? Сказать, что ошибся? Сказать, что три месяца без меня — это ад? Я это и без слов знаю, Чонхван. Я в этом аду живу. И билет обратный не продают. Чонхван поднялся. Подошел. Близко. Остановился в полуметре. — Я не поэтому пришел. — А почему? — Я пришел, потому что бесишь. Ханджин усмехнулся. Горько. По-взрослому. — Отлично. Я тоже бешусь. Совпали. Идиоты. Что дальше? Дальше было то, что бывает, когда два человека ненавидят друг друга так сильно, что это уже не помещается в груди. Чонхван шагнул вперед. Ханджин не отшатнулся. Чонхван взял его за затылок. Ханджин закрыл глаза. Чонхван поцеловал. Ханджин ответил. Грубо. Зло. С прикусом до крови. — Ты… — выдохнул Ханджин в чужие губы. — Я знаю. — Ненавижу. — Я тоже. Они целовались, как звери. Толкаясь, кусаясь, срывая друг с друга одежду, которая только мешала. Чонхван прижал Ханджина к стене, вжался бедрами, дал почувствовать, что пришел не за вещами. Совсем не за вещами. — Диван, — выдохнул Ханджин. — На диван. Они переместились. Упали. Чонхван сверху, тяжелый, злой, голодный. Ханджин снизу — не менее злой, но такой родной, что хотелось выть. — Смазка есть? — В тумбочке. Память отшибло? Чонхван знал. Он вообще знал о Ханджине слишком много. Где у него родинки. Как он стонет. Что терпеть не может, когда долго тянут. Что обожает, когда просят. Он потянулся к тумбочке. Нашел. Вернулся. Расстегнул свои джинсы, стянул с Ханджина трусы, наклонился поцеловать внутреннюю сторону бедра. — Чонхван… — Что? — Не тяни. — А если хочу? Ханджин зарычал. Буквально. Как зверь. — Я не в настроении играть. — А я в настроении. Лежи. И Ханджин лег. Потому что спорить с Чонхваном, когда у того такой голос, было бесполезно. И опасно. И дико приятно. Пальцы вошли легко. Ханджин застонал, запрокинул голову, вцепился в подушку. Чонхван двигал рукой медленно, нарочно дразня, нарочно заставляя ждать. — Быстрее, — попросил Ханджин. — Скажи «пожалуйста». — Ты… — Скажи. Ханджин закусил губу. Гордость боролась с желанием. Желание побеждало с разгромным счетом. — Пожалуйста. — Умница. Чонхван добавил второй палец. Третий. Растягивал, не торопясь, смакуя каждый стон, каждый вздох, каждое движение бедер навстречу. — Чонхван, я не выдержу… — Выдержишь. Ты сильный. — Я не про силу, я… — Я знаю, про что ты. Чонхван убрал пальцы. Перевернул Ханджина на живот. Приподнял его бедра, подложил подушку. И вошел. Резко. До конца. Так, что у Ханджина перехватило дыхание и потемнело в глазах. — Чонхван… — Молчи. Чонхван начал двигаться. Глубоко. Медленно. Потом быстрее. Потом снова медленно, когда Ханджин был уже на грани. Дразнил. Мучил. Заставлял просить. — Пожалуйста, — хрипел Ханджин в подушку. — Пожалуйста, Чонхван, дай мне кончить, я все сделаю, я… — Что сделаешь? — Все. Что скажешь. — Останешься? Ханджин замер. — Что? Чонхван остановился. Замер внутри, не выходя, но и не двигаясь. — Останешься со мной? Не сегодня. Вообще. Навсегда. Тишина. Только дыхание и дождь. — Ты серьезно? — Я никогда не был серьезнее. Ханджин повернул голову. Посмотрел на него через плечо. В глазах — мокро. То ли пот, то ли слезы, то ли дождь за окном залетел. — Ты три месяца молчал. — Был дураком. — Это не аргумент. — Знаю. Пауза. Долгая. Тяжелая. Чонхван вышел. Лег рядом. Посмотрел в потолок. — Я пришел за вещами, — сказал он тихо. — А понял, что вещи — это фигня. Главная вещь здесь — ты. А ты не влезаешь в пакет. Ханджин хмыкнул. Потом фыркнул. Потом засмеялся. Нервно. Надрывно. — Ты идиот. — Я знаю. — Я тебя ненавижу. — Я тоже. — И это не лечится. — Знаю. Чонхван повернулся к нему. Посмотрел в глаза. — Но я хотя бы попытался. И это было честно. Без пафоса. Без обещаний. Просто: «я попытался». Ханджин протянул руку. Коснулся его щеки. Провел пальцем по скуле. — Свитер свой забери. — Не хочу. — Он тебе нужен. — Нужен ты. Ханджин улыбнулся. Устало. По-настоящему. — Я тоже тебе нужен. Только это нихера не значит, что мы не разругаемся завтра из-за того, кто моет посуду. — Будем мыть вместе. — Вместе дольше. — Зато веселее. Они помолчали. Потом Ханджин сел. Потянулся за сигаретами. Закурил. Пустил дым в потолок. — Чонхван. — М? — Ты правда хочешь попробовать снова? — Правда. — Даже зная, что мы опять поубиваем друг друга? — А что, есть вариант, где мы не убиваем? Ханджин подумал. Выдохнул дым. — Нет. — Ну вот. И это было не обещание счастья. Это была сделка. Два человека, которые знают друг о друге слишком много, слишком устали друг от друга, но еще больше устали друг без друга. Чонхван забрал свои вещи. Почти все. Оставил только тот дурацкий свитер, который Ханджин любил надевать по утрам. — На, — сказал он, кидая свитер на кровать. — Носи. Чтобы пахло мной, когда меня нет. — А если я не хочу, чтобы тебя не было? — Тогда придется терпеть меня вживую. Ханджин затянулся. Выдохнул. Улыбнулся одними уголками губ. — Иди сюда. Чонхван подошел. Сел рядом. Обнял. И они сидели так долго. Под шум дождя. Под этот дурацкий лоу-фай бит, который играл из колонки. Под молчаливое обещание, что завтра будет тот же день. И послезавтра. И через год. Но сегодня — сегодня они хотя бы вместе. А посуду помоют завтра. Или послезавтра. Или никогда — в конце концов, есть же пластиковые тарелки.

***