твое тело — творчество, я его фотографировал

«надо мною,

кроме твоего взгляда,

не властно лезвие ни одного ножа».

тяжелый сигаретный дым стелится по высоким потолкам спальни. он путается в раскаленных хрустальных плафонах люстры, цепляется за каждую стеклянную подвеску, что тихо позвякивают от сквозняка. насквозь проникает в белое постельное белье, оставляя на нем легкий аромат секса и ментола, что не дает сконцентрироваться на чем-то конкретном. он отравляет проженное горло, оседает на языке горьковатым привкусом и совсем слегка обжигает кончики пальцев дотлевшим фильтром, причиняя приятную боль. майс не тушит сигарету. только смотрит, как огонек подбирается ближе, как тлеет дорогая бумага, как тонкая струйка дыма поднимается вверх, к этим хрустальным подвескам, теряется среди них, становится частью этого момента, — и он сам поднимается к ним, растворяясь в тяжелом дыме. завораживает. невозможно оторвать взгляд. за окном, где-то внизу, в другом мире, которого он не касается даже частью своегоиразума, яркими огнями шумит непотухаемый даже ночью париж. голубо-красный свет сирен полицейских машин душит своим криком смех влюбленных парочек, затихая лишь на минуты; песни из уличных кафе сменяются другими — он слышит каждый герц, напевая сразу несколько текстов в своей голове; эйфелева башня мигает вдалеке — тысячи и тысячи лампочек освещают лица, целующихся, подсвечивают надоедливые вспышки камер, делая этот город еще более ненастоящим. огонек медленно подбирается к пальцам все ближе — небеса уносят его тело все дальше, к звездам. он чувствует жар на кончиках, но все еще не тушит. смотрит, как красная точка приближается к коже, как тлеющий край вот-вот коснется подушечек, как сейчас огонь растворит его прямо в этой постели, превратит во что-то бессвязное, несуществующее, сотрет границу между телом и пеплом, между реальностью и этим липким, тягучим сном. завораживает сильнее. огонь почти входит в него. еще секунда. и он сливается с ним, смешивая холодную кровь с горячим адреналином, ментоловую горечь и зависимость. мир на секунду растворяется в тишине и боли. мир на секунды растворяет его грешное и повинное во всех грехах тело, превращает его в космос, в черную дыру, поглощающую весь свет и все чувства своей темнотой. — замри. расслабленный голос напоминает ему самого бога. он слушается. замирает. не может противостоять приказу создателя всего сущего. лишь невесомо, не теряя своей связи со вселенной, переводит взгляд в ту сторону, откуда он услышал это голос. блять. вот, что завораживает его сильнее всего. вот, что дает ему наивысшую связь с господом. вот, что дробит его в самую мелкую крошку, а после собирает по частям, склеивает во что-то новое, превращая в самое большое существо. в саму вселенную. настоящий ангел. растянувшись на высоком подоконнике прямо в его квартире, в нескольких метрах от него, обнаженный до пояса, он направляет на него объектив. весь его мир концентрируется в иссиня-черной точке камеры, ожидая смерти в тот момент, когда вспышка выжжет ему глаза. становится невозможным просто отвести взгляд. нет, он ждет. ждет конца. затуманенно смотрит на его грудь и плечи, ища позади этой фарфоровой скульптуры белоснежные перья крыльев. — да, именно так, не двигайся... он не слышит его. все внимание оказывается прикованным на влажной после душа, блестящей в приглушенном свете, тонкой коже, за которой, он готов поклясться, он видел взрывы миллиарда звезд, цветущие стебли цветов и зовущий его рай, заставляющий превратить этого святого ангела в самого грешного демона, искусить его, как змей искусил еву в саду эдема, как он сам заставлял прийти его к греху все эти ночи. и как этот непорочный ангел приходил к нему, с каждым разом умоляя о большем. умолял, выгибаясь под ним, пока майс языком обводил чернила в форме креста на его дрожащей шее. умолял, дрожа в его руках, чувствуя поцелуи на плечах и укусы на груди. умолял, пока бордовые метки на его теле темнели, запечатывая внутри похоть и страсть, делая их вечными. умолял, чувствуя, как его худые бока начинают покрываться красными следами от пальцев — майс специально оставил их — чуть сильнее сжимал, чуть дольше держал, чуть глубже впивался ногтями, до ангельских стонов и всхлипов, чтобы на утро, отрастив себе новые крылья, он замечал в зеркале не их, а эти следы, чтобы вспоминал, чтобы они болели, чтобы каждый вдох доставлял ему боль, напоминал о прошлой ночи, не давал забыть его мольбы и вздохи. невольная улыбка коснулась его лица. фотоаппарат щелкнул, разрезая его мир на до и после. один кадр. второй. третий. его тело все также неподвижно — лишь глаза ловят новые детали на чужом теле. — ты выглядишь, как шлюха. майс не отвечает. ждет следующего приказа, точно покорная собачка на крепком поводке своего хозяина. точно раб во всесильных руках почитаемого бога. точно обычный человек под крылом своего ангела-хранителя. вспышка снова озаряет его лицо. камера ловит момент его уязвимости. — голову выше. он не смеет перечить, храня внутри странную, порочную потребность подчиняться и подчинять себе. плавно приподнимает подбородок, делая себя полностью уязвимым — дает каю разрешение на убийство. звезды на его шее, покрытые алыми цветами и кровавыми укусами, отчаянно пульсируют, готовые взорваться от одного лишь взгляда на них. щелчок. белый свет, отразившийся от его век, уносит его куда-то далеко, в объектив, где он запечатлен таким грешным и развратным до одурения, что его тело превращается из куска мяса в произведение искусства. — левую руку на грудь. медленно. слушается. горячая ладонь скользит по коже, проходясь по каждому ее миллиметру, останавливаясь на каждой татуировке, приковывая все внимание к себе, путая собственные и чужие мысли, смешивая аромат духов кая на своих руках со своим собственным на теле, касаясь — случайно или нарочно — напряженных сосков. изо рта вырывается томный вздох. — блять, ну нахуя ты это делаешь... щелчок. майс не останавливается. щелчок. его ресницы подрагивают в свете горящего воска. щелчок. щелчок. щелчок. — замри так. ангел медленно спускается со своего трона, отрезая свои белоснежные крылья и отращивая дьявольские рога. окситоцин в крови подскакивает. в голове не остается ничего, кроме желания прямо сейчас упасть с ним в ад, попасть в круг сладострастия, сгореть от вечной бури и похоти, поглотившей их тела полностью, и не пожалеть об этом ни на секунду. он останавливается у края кровати. смотрит сверху вниз. не отрывает взгляда. не произносит ни слова. лишь шуршание дорогой бумаги и чиркание серебряной зажигалки тонко разрезают тишину, не оставляя за собой ничего. — закрой глаза. он повинуется. свет гаснет. темнота забирает его с собой в небеса, расщепляя остатки его оболочки на земле на отдельные атомы, оставляя лишь тепло богического взгляда на частицах кожи, лишь звук дыхания — своего и чужого, уловимый в последние секунды перед летальным исходом. они переплетаются, смешиваются, сливаются в единое целое, никогда больше не разъединяясь, и он теряется в этом, не находя больше своего начала и чужого конца. нежное прикосновение ломает его полностью. татуированные пальцы кая скользят по его губам. медленно. так медленно, что майс чувствует каждую милисекунду этого касания, и пытается задержаться в этом моменте подольше, пробуя каждую его ноту всеми своими органами чувств. на языке проявляется вкус ментола — заженная сигарета пеплом тлеет прямо на его губах. во рту становится сухо. и мокро одновременно. он глубоко затягивается. густой дым вновь заполняет собой комнату, унося его куда-то к вершине эйфелевой башни, давая ему затеряться в ярких огнях. он стелится по ключицам, обволакивает собой обнаженное тело, путается в волосах, липнет к влажной коже и превращает все в бесконечный сон, из которого он не может найти выход. стряхивая серый пепел прямо на постель, кай аккуратно касается руками этой же сигареты. огонь потрескивает прямо над ухом майса — его личный ангел затягивается так, что становится слышно, как тяжелый дым проходит по горлу, заполняет собой проженные легкие, ищет выход. и находит его. в чужих губах. в чужом сердце. в чужой душе. парижская квартира сжимается до размеров последнего вздоха перед рассветом, уже через секунду взрываясь страстным пламенем их сердец. горечь ментола вперемешку с вазелином коснулись опухших губ майса. кай не целует — он пробует на вкус. делает из чужой крови дорогое итальянское вино, дегустируя, из чужого языка — последнюю сигарету в пачке, смакуя ее на собственном, помечает территорию, которая уже давно принадлежит ему, но каждый раз открывается заново. кай не целует — он делает его своим, запечатывая свои губы, больше не давая другим прикоснуться к ним таким образом. его губы смыкаются на нижней губе майса — тянут, отпускают, снова тянут, там, где кожа тоньше всего, там, где можно собственными глазами увидеть в крови вожделение и похоть. ангел выдыхает. остатки ментола влетают прямо в открытый рот, щиплют горло, добираются до легких вместе со страстью и тем, что медленно заставляет его свалиться с лезвия ножа. майс зажмуривается — чувствует, как этот дым становится частью его, как смешивается с кровью, как разносится по телу, добираясь до самых кончиков пальцев. границы стираются. он больше не чувствует, где заканчивается его собственное тело и начинается тело кая. губы спутались, языки переплелись, дыхание смешалось в один протяжный, хриплый стон. он не понимает, где его руки — то ли на простыне, то ли на чужой спине, то ли уже в параллельной реальности, куда они оба сейчас проваливаются без возможности вернуться в настоящий мир. потолок плывет. хрустальные подвески люстры растекаются каплями света, падают на них дождем, просачиваются сквозь кожу, пульсируют в такт сердцу, превращая квартиру в их отдельный рай для двух зависимых от наркотиков и друг друга дьяволов. время ломается. секунда длится час. час сжимается в секунду. майс не понимает, сливаются ли они минуту или вечность — лишь плывет в этом потоке, отдавшись течению, позволяя волнам накрывать себя с головой, забирать все чувства. вкус ментола растекается по венам вместо крови. горечь оседает под ребрами, пускает корни, прорастает цветами, которые вот-вот разорвут его изнутри. он чувствует каждую ноту этого поцелуя — от первого касания до глубокого, почти болезненного проникновения. реальность истончается до размера папиросной бумаги. кай, сигаретный дым и музыка за окном, слова которой он начал путать между собой, — единственные точки его опоры в этом распадающемся на отдельные фрагменты мире. он перестает существовать. становится дополнением, частью другого человека. каждый вздох и каждое прикосновение пальцев к мягкой, поддатливой коже он посвящал ему, полностью и всецело погружаясь в момент, чувствуя, что кай делает тоже самое. хотелось кричать о том, что он ощущал где-то внутри, о том, что разливалось по его телу, но еще сильнее хотелось сделать это чем-то сокровенным, чем-то, что будет принадлежать только им обоим. целая фантазия. сам кай — его личная пьяная фантазия, глядя на которую из под дрожащих ресниц невольно начинаешь задумываться, что все происходящее вокруг — нереальность и выдумка его изголодавшегося по теплу мозга, но могла ли фантазия быть такой непредсказуемой и от того — настолько желанной? могла ли откровенная мысль в голове так естественно устраиваться в его руках, будто они и были созданы только для этого? нет, так мог только он. мираж разума даже под наркотой никогда бы не смог придумать что-то, хоть отдаленно напоминающее изгибы его тела или эти картины на его теле, источающие свечение в приглушенном свете. мираж разума никогда не смог бы придумать его, такого нежного, ласкового, горячего и поддатливого. заставляющего опуститься пониже, к трясущимся от желания бедрам, к тому, что приведет их к вечному изгнанию с небес, к тому, из-за чего котлы будут сжигать их заживо. он слушается. идет на грех. отрывается от поцелуев и спускается чуть выше, к ключицам и шее, которые были буквально чистым полотном для него. кай был картиной, а он — художником, который хотел добавить несколько последних штрихов на холст, сделать произведение искусства, присвоить эту картину себе. ему нравилось оставлять на нем свои засосы. нравилось само осознание того, что это делал он. с ним. с ни в чем неповинном ангелом, что становится грешником в его руках, молящем самого бога о большем. его губы медленно спускаются по запрокинутой назад шее. так, что каждый миллиметр этого пути хочется разложить на атомы, задержать, запомнить, впитать под кожу, оставить навсегда в самом себе и вспоминать каждую ночь. язык проводит по пульсирующей жилке — там, где кровь бежит быстрее всего, где жизнь бьется особенно отчаянно, где можно почувствовать, как сердце другого человека работает на тебя. для тебя. легонько касаясь татуированной груди, оставляя на всем своем пути дорожку из невесомых поцелуев. крест на шее — поцелуй. слова, выбитые на ключице — поцелуй. рисунок под левым соском — самый долгий, глубокий, самый влажный и честный. губы задерживаются там, где татуировки переплетаются в замысловатый узор, где можно почувствовать, как под ними бьется чужое сердце, чтобы через секунду остановиться и умереть в этой кровати, пропитанной сексом, дымом и потом. майс вдыхает его. всего. полностью. не оставляя каю ничего собственного. пока не останавливается у его бедер. там, где тонкая полоска кожи открывается желанному взгляду — там, где джинсы спущены слишком низко, там, где начинается самое сокровенное. он замирает. поднимает молящий взгляд вверх — к богу. к каю. к тому, что спустился с небес, чтобы сжечь его дотла, забрать его душу и жизнь, которая остановит свое течение ровно в тот момент, когда он коснется чужого начала, делая его своим. в глазах майса — все. мольба. покорность. голод. обещание. и эта блядское что-то, похожее на любовь, от которой хочется выть на луну, разбивать стекла, рвать на себе волосы. — можно? голос настоящей шлюхи. знает, что каю понравится это. ждет одного его разрешения. лишь легкого кивка головы или стона просьбы — и он сделает все, что его душе угодно. и ангел кивает. дает ему зеленый свет на все пошлые мысли, что воплощаются в реальность прямо под его пальцами. — только смотри на меня, — пьяный голос сводит с ума, — не смей закрывать глаза. майс не смеет. смотрит прямо на то пламя, что с каждой секундой все сильнее разгарается в чужих глазах, сжигая дотла весь город под ними, на закушенную губу, на влажные глаза, в которых плещется все, что они оба чувствуют, но никогда не произнесут вслух. любуется. не разрывает зрительный контакт даже тогда, когда влажным языком проходится по его горячему бедру, щекой касаясь возбуждения. — блять... нежность, граничащая с безумием. зависимость, страшнее любого порошка, потому что она в крови, в каждой клетке, в каждом вздохе. и мольба, спровоцированная желанием. он продолжает смотреть, сквозь пелену, сквозь слезы, собравшиеся на уголках глаз, сквозь дым, что все еще висит под потолком, даже тогда, когда касается своими губами самого сокровенного. язык проводит вдоль — от основания до самого начала, повторяясь. майс слышит, как дыхание кая сбивается. чувствует, как мышцы живота напрягаются в предвкушении. видит краем глаза, как пальцы впиваются в простыни до побелевших костяшек. ему этого мало. он хочет больше. хочет видеть. хочет слышать. хочет чувствовать, как этот ангел, этот неприкасаемый, этот его личный грех разваливается на части под его губами, умоляя, умоляя, умоляя прекратить и одновременно никогда не останавливаться. губы смыкаются вокруг него — медленно, глубоко, полностью, забирая их тела, слившиеся в одно целое, туда, где чувства обостряются, а стоны становятся еще громче. там, на этой тонкой грани между болью и удовольствием, между нежностью и жестокостью, между любовью и ненавистью, — они становятся чем-то большим, чем просто два грешника в парижской квартире. они становятся стихией. огнем, что сжигает город под ними. водой, что топит мир с его правилами. воздухом, которым невозможно надышаться. мир сужается до размеров этого момента. из горла его ангела вырывается самый грешный всхлип. внутри все обрывается. он продает ему собственную душу. не задумываясь, не торгуясь. протягивает ее на раскрытых ладонях — всю, без остатка, с потрохами, с этим проклятым прошлым, с зависимостями, с болью, с пустотой внутри. забирай. владей. уничтожай. лишь дай еще раз услышать то, из-за чего хрустальные подвески люстры разбиваются вдребезги. они падают вниз миллионом осколков — каждый ловит свет, каждый отражает их сплетенные тела, каждый вонзается в кожу, заставляя бывшие раны кровоточить, а новые — затягиваться прямо под ними, на глазах, в этом танце разрушения и исцеления. кровь смешивается с потом. боль — с наслаждением. прошлое — с будущим, которого у них не будет. лишь дай еще раз услышать то, из-за чего пронзаются стены. они разлетаются в пыль, открывая небесам прямой взгляд на их райское убежище. звезды смотрят равнодушно — им плевать на двух грешников в парижской квартире, как им плевать на звезды. майсу есть дело только до того, как дрожат губы кая, как закатываются его глаза, как из груди вырывается этот звук — чище любого наркотика, сильнее любой дозы. лишь бы еще раз. лишь бы навсегда. то, на что он готов променять кокаин и кетамин, стереть из памяти тот искусственный рай, что дарили порошки и таблетки, потому что это — настоящий кайф. тот, от которого умирают не через год передозировки, а здесь и сейчас — от вожделения, от переизбытка чувств, от этого проклятого счастья, что разрывает грудную клетку. ангельское тело дрожит под ним. выгибается, тает, растворяется, разливаясь по дорогому полу, по сбитым простыням, по его рукам, что сжимают чужие бедра до синяков. кай уже не человек и даже не ангел — он жидкое пламя, он растопленный воск, он та энергия, что питает вселенную. его пальцы в волосах сжимаются до боли. он чувствует, как ногти впиваются в кожу головы, как дергают пряди, как причиняют ту самую сладкую боль, от которой хочется выть. потом расслабляются — гладят, перебирают, ласкают. и снова сжимаются, осознанно делая больно, зная, что это нравится им обоим. майс издает стон — прямо в него, не отрывая губ, не размыкая рта. вибрация передается фарфоровому телу, и тот выгибается еще сильнее, отчаяннее, громче. каждый раз — как в первый. каждый раз — как в последний. дыхание срывается. взгляды все еще направлены друг на друга. майс сжимает губы плотнее. чувствует, как чужой пульс бьется прямо на языке — живой, отчаянный, настоящий, с каждой секундой приближая тот момент, когда мир перестанет существовать, а тело под ним дойдет до предела, до несдерживаемой дрожи, до той тонкой грани, за которой уже ничего не будет. глубже. чувствует, как мышцы бедер сводит судорогой, как пальцы в его волосах сжимаются до хруста, как из груди ангела вырывается звук, похожий на молитву. быстрее. ритм сбивается, становится отчаянным, почти бешеным. дикая потребность довести до края и столкнуть, чтобы крылья на его спине снова покрылись перьями, а затем — прыгнуть за ним, разбиться о твердую землю, пропитанную кровью. — пожалуйста... настоящая игла. кай кончается. не просто кончает — кончается, как заканчивается последняя сигарета в пальцах, как заканчивается вино в бокале, когда в бутылке не остается уже ничего, как заканчивается ночь, что длилась трое суток, но пролетела как одно мгновение. финал. начало. смерть. воскрешение. конец света. и его рождение заново — прямо здесь, в этой комнате, в этом беспорядке из простыней и разбитого хрусталя. майс проглатывает. мир взрывается. разваливается на части. он чувствует это каждой клеткой — как горячая волна накрывает с головой, как тело под ним выгибается до хруста в позвоночнике, как крик разрывает ангельское горло, вырываясь наружу чем-то первобытным, животным, настоящим, человечным. ничего не остается. только собственное имя как вызов к богу на чужих устах. оно, выдохнутое так, будто это единственное слово, которое имеет значение во всей вселенной, разрывает тишину парижской ночи, разрывает его сердце и небеса, что сам бог слышит этот крик и содрагается. майс ловит его, вбирает в себя, прячет под ребрами рядом со всеми остальными шрамами и глубокой верой. только тело — дрожащее, мокрое, самое не настоящее. настоящим оно быть не может — настоящее не вибрирует так под пальцами, не тает, стекая по рукам расплавленным воском, не рассыпается на атомы от одного прикосновения собственного пера. мираж. сон. это та доза, от которой умирают, не просыпаясь. только пепел, в который превращается все остальное. город за окном — пепел. эйфелева башня, мигающая для влюбленных туристов, — пепел. хрустальные подвески люстры, что звенели всю ночь, — пепел. прошлое, будущее, все обещания, вся боль, все попытки убежать друг от друга — пепел. он замирает на секунду. чувствует, как кай рассыпается под ним на атомы, на перья, что когда-то были крыльями. они разлетаются по комнате, кружатся в воздухе, цепляются за хрустальные подвески люстры, опускаются на сбитые простыни, на его плечи, на мокрые щеки. касаются кожи — и прожигают насквозь. ангел больше не ангел. он — миллион осколков света. он — то, что остается, когда любовь становится сильнее небес. майс рассыпается вместе с ним, растворяясь в холодном огне. они смешиваются. сплетаются. уходят друг в друга с головой. и заменяют яркие огни парижа, города любви, что смотрел на их грехопадение, на горящие во мраке белоснежные перья.